Баллада о бароне

Вольный пересказ с А.Несмелова.

В степях, где ветер гонял редкие клочья тумана, а трава казалась ржавой от крови, стоял овраг. Он был свидетелем множества битв и страданий, где смерть бросала свои жертвы на склоны, словно в насмешку над жизнью. В этом месте, где всё дышало страхом и болью, появился всадник на чёрном коне. Его лицо скрывала густая папаха, надвинутая на самые брови, а глаза горели холодной яростью. Это был барон Роман Унгерн, потомок древних рыцарей, штурмовавших древний Иршалаим во времена Крестовых походов за Гробом Господним. Одни говорили, что барон известен своей жестокостью и беспощадностью, другие же, что он последний благородный рыцарь и философ в стремительно меняющемся двадцатом веке, принесшем войны и страдания миллионам, уничтожившем мораль и веру.
Он медленно спустился к изрубленным телам, лежавшим на дне оврага. Его конь, чувствуя напряжение хозяина, нервно переступал ногами, покрытыми пеной от страха. Барон наклонился с седла, чтобы взглянуть в мертвые лица. В его глазах мелькнуло что-то странное — две крошечные искры, словно два тонких луча света, пробившихся сквозь тьму. Но это лишь на мгновение.
Внезапно барон выхватил из ножен кавказский клинок и с яростью вонзил его в гниющее тело красноармейца. Конь заржал толи от страха, толи в знак одобрения, но барон не обращал на это внимания. Он продолжал своё кровавое дело, погружая клинок в тела, словно мстил за что-то, что давно терзало его душу.
Когда он закончил, конь вынес его на гребень оврага, где лунный свет заливал всё вокруг. Вдалеке, на чёрной сосне, каркнул ворон. Этот звук, казалось, разорвал тишину, и барон замер, прислушиваясь. Ворон каркал снова и снова, и в его голосе было что-то зловещее.
Барон нахмурился. Он не любил, когда его планы нарушались. Особенно когда это касалось его любимого ворона, который всегда был его верным спутником. Ворон, казалось, понимал это и продолжал каркать, словно издеваясь над своим хозяином.
Барон, услышав карканье, остановился и пристально посмотрел на птицу. Его лицо стало ещё более бледным, а глаза засветились двумя крошечными искрами. Ворон, почувствовав его взгляд, замолчал.
— Почему ты не закаркал, когда я приехал? — голос барона был тихим, но в нём слышалась ярость.
Ворон, не отвечая, лишь посмотрел на него своим острым, немигающим взглядом. Барон, не выдержав этого взгляда, резко отвернулся и ударил коня шпорами. Конь, словно понимая, что хозяину нужно срочно покинуть это место, рванул вперёд, поднимая клубы пыли.
Вернувшись в свой шатёр, барон приказал позвать врача. Врач, войдя в шатёр, увидел, как барон сидит на полу, окружённый своими соратниками. Он подошёл ближе и, не говоря ни слова, протянул руку к барону.
— Что случилось? — спросил один из соратников, заметив беспокойство на лице врача.
— Мой ворон, — ответил барон, глядя на врача своими ледяными глазами. — Он не закаркал мне, когда я приехал.
Врач нахмурился. Он знал, что барон был суеверным и верил в знаки. Но он также знал, что это не может быть причиной его болезни.
— Я осмотрю вас, — сказал врач, подходя к барону. — Но я не уверен, что смогу помочь.
— Мой ворон. Ты должен его вылечить. — повторил барон.
Врач молча кивнул и вышел из шатра и направился к дереву, которое служило гауптвахтой. Но, оказавшись наедине с собой, он не смог сдержать своих чувств. Его руки задрожали, и он, не сказав ни слова, достал кинжал приставил острие к своей груди, опершись рукоятью о дерево, вонзил его себе в сердце.
Барон узнав об этом кивнул, но в его глазах всё ещё читалась ярость. Он знал, что врач все равно не смог бы спасти его от того, что терзало его душу.
На следующий день барон получил тревожное известие. В Особом Отделе Азиатской дивизии ему сообщили, что двое людей, которых он приказал схватить, засиделись в подвале. Они были партизанка и большевистский  комиссар.
Барон молча выслушал сообщение, а затем отдал приказ привести их к нему. Когда они появились, он посмотрел на них с холодной яростью.
— Вы знаете, что вас ждёт, — сказал он, не скрывая своего презрения. — Но я дам вам шанс. Если вы скажете мне, где прячется ваш отряд, я пощажу вас.
Партизанка и комиссар переглянулись, а затем посмотрели на барона.
— Мы ничего не скажем, — ответила партизанка. — Мы готовы умереть за народ.
Барон усмехнулся. Сама мысль о том, чтобы умереть за  народ. Русские из всех народов самые антимилитаристские, их заставить воевать может только то, что некуда деваться, кушать надо. Революция расшатала государственный механизм, оторвав интеллигенцию от «общего русла народной мысли». Хотя в недрах души народ сохранил преданность Вере, Царю и Отечеству, но под влиянием гнилой интеллигенции начал «сбиваться с прямого пути», теряя былое величие. То есть я не отрицаю ценности народа как такового, но виню в кризисе дурные идеи.
— Ну что ж, — сказал он. — Тогда я исполню свой приказ.
Барон, приказал:
— На ночь сведите их вместе. А ночью, под вороном, расстрелять.
Он кивнул, и солдаты повели их к месту казни. Но прежде чем они успели уйти, ворон, сидевший на плече барона, вдруг каркнул. Его голос был громким и ясным, и он словно пронзил тишину.
Барон замер. Он почувствовал, как его сердце забилось быстрее.
— Что это значит? — спросил он, глядя на ворона.
Но ворон не ответил. Он просто продолжал каркать, словно напоминая барону о его собственной судьбе.
Когда наступила ночь, солдаты отвели приговорённых к месту казни. Ворон, чувствуя приближение беды, каркал всё громче и громче. Барон, наблюдая за этим, тихо прошептал:
— Он славит удел палача.
На следующее утро барон узнал, что произошло ночью. Ворон, который всегда был его верным спутником, вдруг издох. Его тело нашли на крыше шатра, и барон почувствовал, как его сердце сжалось от боли.
— Это знак, — прошептал он, глядя на мёртвую птицу. — Это знак того, что я скоро умру.
— Что случилось с вороном?
— С испугу ли или гнили объевшись, но ворон издох, — выдавил начштаба, стараясь не смотреть в глаза барону.
Барон схватился за шашку и закричал:
— Каналья! Ты сдохнешь, а ворон мой умер! Он был моим другом! В кровавой неволе другого найти я уже не смогу!
С этими словами барон отдал приказ отступать на Ургу. Степные волки стенали, пески шептали, а небосклон умирал. Как идол, сидел барон на косматой монголке, монголом одетый, и в его глазах горел огонь безумия.
С этими словами барон отдал приказ идти на Ургу. В августе 1920 года Азиатская дивизия покинула Даурию и ушла в направлении Монголии, оккупированной китайскими войсками.
Степные волки стенали, пески шептали, а небосклон умирал. Как идол, сидел барон на своем косматом коне, одетый в тырлык с золотыми погонами, и в его глазах горел огонь безумия.
— Прочь, — прошептал он, обращаясь к ночи или к невидимым духам – степным мангасам. — Прочь, и да будет так.И ночь ответила ему глухим карканьем ворона.
В монгольских унылых улусах, раскачивая ребёнка при дымном огне, раскосая женщина в кольцах и бусах пела о бароне на чёрном коне. И, словно в древние времена, когда буря шевелилась в горячем песке, огромный барон мчался над пустыней Гоби, а ворон сидел у него на плече, предвещая конец его пути, и начало нового мира.
И до сих пор есть легенда, что в последние времена, явится барон Роман со своим воинством и с шамбалы и лично будет судить, впавшие в грех и безумие, отравленные загнившей цивилизацией народы Евразии.