Флейта. Этюд к Книге Радости

Прозрачный вечерняя дымка путалась в тонких лесках паутинки. Паутинка играла в искажении Луны. Луна прильнула к дребезжащему в исступлении лону из кувшинок и жёлтой листвы, павшей с грустных, но ко всему готовых любопытных ив. Сквозь ивы, ласково поглаживая их усталые ветви,  медленно пробирался ветерок. Постепенно лёгкий  ветерок превращался в распутный ветер. Он начал  ловко, словно карманник, стягивать с ветвей листья,  вскоре увлёк их в свой неритмичный дёрганный танец и, с трудом набирая силу в эту спокойную погоду, бросал их на смуглое личико холодной, но страстной водной глади.
Вода самовлюблённо вглядывалась в небо, как в зеркало и гордо не замечала стараний своего ветренного ночного ухажёра. Но при этом его тугое прозрачное тело приятно тёрлось о её терпкие прибрежные травы. Брошенные в низком протяжном стоне семена заботливо обволакивали её уютные пороги, которые поминутно вспенивались и хлюпали.
Над всем этим праздником заката пела магическая флейта. Набирала тугую, немного надорванную ноту, которая слышалась откуда-то из-за холмов,  лениво разбросанных чьей-то могучей шершавой рукой. Мелодия славила все приходящие чувства, как нечто вечное и божественное. В своей распутной, низменной сиюминутной потной сосредоточенности, сквозящей через едва угадываемую в громоздкой речной прохладе фальшь, флейта не соглашалась ни с господином фон Клейстом, ни с господином Бетховеном - могильная труха которых давно уже не способна была накормить и червей.  Её пронзительная колдовская  ярость, всё набирающая обороты, спорила и с лицемерным Декартом. Еще более смачно, чем Елизавета Богемкая, флейта набирала  из глотки густую слюну  с соплями и швыряла эту вспенившуюся жижу в него - в его навечно отделённую от всего сущего душу, в  надменные сухие щёлки глаз.
Флейта становилась всё оглушительней - она исступлённо проповедовала веру и оптимизм! В тугом, но всё ширящемся резонансе мелодии сплетались:
 взрыкивания благородных борзых, преследующих добычу;
 и бестолковые экзерсисы средневековых пожаров;
 топот тысячи боевых парадных копыт;
 и праздничная дробь ножек ходящих ходуном кроватей замужних распутниц;
 последний стон проткнутого мизерикордией ландкхнехта, израненного, сдавшегося   под натиском швейцарской гвардии;
 и четырёхсотый (но далеко не последний) стон его неверной супруги, сдающейся под очередным натиском очередного швейцарского лавочника.
В этом резонансе любая грязная и глупая дебелая нимфа очищалась, становясь Артемидой — воплощением первозданной природной красоты. Каждый кривой и маленький уд воспарял ввысь подобно Колоссу Родосскому, увлечённо  толкая одно за другим  кучевые облака в небесную бездну - так желанную строителем павшей Вавилонской Башни.
В каждой ноте, каждой кварте и даже в редких томительных секундных паузах игры Флейты было больше жизни, чем во всех многослойных океанских пучинах, чем во всех подземных микробных резервуарах, чем во всём сочном губчатом космосе, вывернутом будущим пытливым исследователем наизнанку.  И там, только в самом центре жизни- жизни вечно нездоровой, жизни до крови надорванной, жизни поминутно сдающейся болезням, войне и огню, но ежесекундно расцветающей в любви и похоти  -  в её дырчатой, червиво-человеческой колыбели пела подлинная музыка веры и цветов.
Ниже пояса иссушенной, но сохранившей свою молодую форму и задор  старухи-планеты зияла и пела любовная рана. Зияла и пламенела в подожжённой закатом речке.
Покидать эту густую патоку страсти и надежды не хотелось, но решение принимал не я. Тонкая леска паутинки оборвалась, и меня, как и миллион других, словно семена одуванчиков, сорвало и понесло через глухую  пустоту, разреженную до всех разумных и неразумных пределов.