Гранёный. Этюд к Книге Радости

Я безмолвно вертел в руках и внимательно разглядывал гранёный стакан с кухонного стола. Faceted glass с его 17 гранями напоминал строго отшлифованный кристалл. Свет аппетитно преломлялся в его рёбрах, то обещая  литры вечерних чайных излишеств, то сердитые бабушкины отвары, способные поставить на ноги даже безнадёжного больного. А лёгкий стук ноготком о донце отзывался в памяти особой мелодией о временах, когда гранёный стоял на каждом столе, в каждом поезде и каждом автомате с газировкой.
Он покруче всякого вируса мог в конце смены заполонить любой рабочий стол в слесарке, оперативную память любого слесаря, его твёрдый информационный носитель, испытанный ни одним десятком сотрясений, его слезящиеся жидкокристаллические глаза и глубокие борозды лба - его материнской платы - оставленные временем и бесконечным вниманием к деталям.
В стакане было пиво. Я только пригубил его, и тут не требовалось томительных  десятилетий холостяцкого опыта походов в закусочные, чтобы понять - пиво не то. Оно только на первый взгляд вступало на равных в праздничную игру света с крепким сосудом, в эту неотвратимую оргию с каждой из граней. Лживое, оно только обещало породниться, понять и прочувствовать все микропещерки стекла. На деле же это напоминало неумелые старания дурнушки, претендующей на роль королевы общаги, собравшей вокруг себя самых отъявленных хулиганов и самых не притяжательных самцов с района. Самцов у которых будет стоять даже на венский стул или биметаллическую батарею. Отвратительная ажурная пена никак не хотела вспениваться по-настоящему, а её жиденькие карабканья по стенкам стакана по красоте и эффективности ощущались хуже онанизма. Хорошо, что у стакана  ободок, который был  подобен венцу безбрачия, немного сдерживающему эти мертворожденные похотливые порывы из никуда не годящейся пены и консистенции стариковских анализов.
Карягин бесился. Карягин чувствовал фальшивость напитка, которого язык не поворачивался назвать пивом.
Не взирая на своё дерзкое -почти как у кентавра -  жизнелюбие и крепкий, почти как у двутавра, характер, Карягин от этой онтологической фальши его некогда любимого напитка за пару недель превратился из светлого славянского бога в ворчливого дремучего миссионера.