Лидочка. 16. Целься!

Дальше они взбирались на какой-то холм. Холм или курган древних, давно забытых, затерянных в лабиринтах прошлого правителей, Бог знает. Вот так они правили когда-то, считая себя великими, может быть даже наводя ужас на окружающих, а мы даже не имеем понятия об их величии и только можем, не прибегая к помощи экскаватора или старателей-археологов, гадать: холм или курган?

Конечно, Тёмкин сразу заныл, что идти через холм тяжело и бессмысленно, лучше обойти. «Но мы же тогда собьемся с верного направления», - заметил Камышов. «Почему?» - не унимался Борис Яковлевич, - хитро поглядывая, пытаясь угадать и приспособить под свои намерения слабину в сердце Камышова. - Мы просто обойдём этот холм понизу, рассчитаем его радиус и вернёмся на верный курс!» Сергей Иванович только махнул рукой, сказав: «Вот и рассчитывай свой радиус, а я пошёл».

(«Не такой уж холм и высокий. Просто Тёмка - ленивая скотина и всегда норовит схитрить. А ума нет»). И ему почему-то вспомнился еще один школьный эпизод. Тёмкин любил рисовать, увлекаясь карикатурами. Он срисовывал их из «Крокодила» и пытался творить, опираясь на «срисовку» как на базис. Однажды на парту залетел сложенный из бумаги самолётик. Сергей обернулся. Борис со своей задней парты тыкал - протыкал в воздухе пальцем этот самолётик, давая понять, что он предназначался именно Камышову. При этом другой рукою зажимал себе рот, словно бы умирая со смеху.

Он развернул «самолётик». Это оказалась карикатура на общепит. На ней был изображен по пояс толстый-толстющий повар. Перед ним стояла здоровенная кастрюля со снятой крышкой, из которой шел пар. Вылетевшая из уст повара, завернутая в небольшое облачко реплика звучала так: «Поскорей бы борщ продать, а то совсем прокис!» У повара были злые узкие глаза-щелки, насупленные брови. Рот он кривил полумесяцем вниз. В правой руке держал крепкую поварёшку, и всем своим свирепым видом давал понять, что вот сейчас прямо так и огреет этой поварёшкой любого, кто откажется от прокисшего борща. «Эй!» - крикнул сзади Борька, напряженно вглядываясь в Серёгу и, видимо, ожидая оценки своего таланта. Тучный Борис сам прилично смахивал на того повара («Наверное, с себя и срисовывал»), и Сергей рассмеялся от такой мысли. Что карикатурист воспринял как признание своего таланта, и, опять же, признательно улыбнулся в ответ.

«Сергей Иваныч, Сергей Иваныч, подожди. Не так быстро» - раздался сзади голос попутчика, который решил всё-таки следовать за ним. Камышов обернулся, и, как тогда, раньше, рассмеялся. И зачем-то погрозил Тёмкину кулаком, движением скорее инстинктивным, чем осознанным. Тёмкин улыбнулся в ответ, но не ручаюсь, что то была улыбка признательности.

Холм — интересное явление вот еще с какой стороны. Например, кривизна вершины, которую можно обыграть как шарообразность нашей планеты. Видели, наверное, такие рисунки, где на вершине художник расставил в очаровательном беспорядке забавные домики, создавая впечатление и давая нам понять, - вот он, маленький кукольный мир, может быть модель большого мира, а то и всё, что от него осталось? «Вот бы Тёмка нарисовал такое. И нас, бредущих», - подумал Камышов и опять обернулся к художнику. Борис Яковлевич шел, понурившись. Казалось, что-то бормотал. Сергей Иванович зачем-то принаклонился, как будто пытаясь заглянуть тому в глаза, разглядеть выражение лица, и, поскольку пошел искривившись, то чуть не упал. И окружающая степь словно дико качнулась, чудовищно, до тошноты, искривилась в пространстве, даже края её, словно сделанные из резины, заколыхались вразнобой, а из травы полезли вверх и вкось шпили шлемов, затем злые косые глаза, а вот уже и вынырнули по пояс вражьи воины, натягивая луки…

«Сергей, ты что?!» - крикнул Тёмкин. «Тю ты, тю ты, что-то голова закружилась», - бормотал Камышов, осаживась, чуть ли не заваливаясь задницей наземь. «Говорил же, давай обойдём этот чертов холм, - хорошо изображая участие, по-товарищески порицал его бывший карикатурист. - Что, сердце прихватило?» Отирая лоб, Сергей Иванович отрицательно покачал головою. Сказал: «Не. Наверное, от жары. Развезло и закрутило». («Да еще и на тебя, паразита, засмотрелся»).

Сидя на земле, он чутко различал теперь запахи степи. На широко раскинувшемся полотне, затканном седым, как этот мир, ковылём, и утыканном крупными мазками порыжевшего типчака, можно было усмотреть лиловые кляксы чабреца, по-южному знойно-пряного, с горчинкой. Серебристые всплески полыни на этом полотне были самыми пахучими. Полынь остужала собою, терпкой и прохладной, запахи чабреца, сбивая и относя их в сторону. Вот она горько и тёрпко пахнула ему прямо в нос. Наверное, именно эта неизъяснимая горечь извека гнала и кружила, как сорванные с дерева желтые листья, запутывая и перепутывая, все эти неугомонные кочевые племена и народы степи.

***
В детстве был такой случай. Они ехали с мамой в трамвае. Дорога пошла по насыпи, по обеим сторонам которой - пустошь оврага, для него она выглядела бездной. Трамвайные пути на насыпи делали крутой изгиб, и он, сидя у окна, с ужасом смотрел в эту бездну. Заметив сережино отчаяние, мама закрыла ему рукой глаза, шепнула: «Не смотри туда», и крепко прижала к себе. Трамвай дернулся и покатился, как ему представилось, круто вниз. Мама еще сильнее прижала к себе. Потом трамвай остановился и открыл двери. Он открыл глаза, спросил: «Мам, мы съехали с горки?» Мама ничего не сказала, только рассмеялась. На самом деле это действительно был небольшой спуск вниз, к остановке «Рынок», метр-два вниз.

Потом, юношей, Сергей познакомился с Зиной, вагоновожатой. Она была немногословной симпатичной девицей с крепкими выпирающими скулами, зубами и сиськами. Они целовались, от неё пахло луком, ему разрешалось трогать крепкую твёрдую зинину грудь. Однажды он принёс с собой табурет и попросился посидеть с нею в кабине. Был вечер, пассажиры почти разошлись, и она позволила ему поставить табурет рядом. Когда проезжали насыпь, Зина указала на стрелку. Он удивился, и она сказала, что раньше здесь планировался запасной маршрут, что ли, она точно не знает. Это еще больше удивило. Cтранная стрелка засела у него в голове, как заноза.

Ночью ему приснился сон. Они едут в темноте к насыпи. Остановив трамвай, Зина выбегает.
- Куда бегала, - интересуется Сергей.
- А, ерунда. Перевела стрелку.
- Зачем? С ума сошла?
- Да проедемся с ветерком старым маршрутом.
- Каким еще старым маршрутом?! - кричит он. Но Зина, запустив трамвай, выскакивает из него как кошка, и железная рухлядь вместе с ним летит в бездну.

«Какой жуткий сон», - проснувшись, дрожа, думал он. Но этот сон периодически возвращался к  нему самыми безысходными трагическими ночами, на то время редкими. Но в последнее время стал сниться чаще. Сначала раз в год. А последние пару лет — ежеквартально, как отчёт о проделанной работе.

***
Пока взбирались на вершину, на небе сгущались тучи. И сейчас, запрокинув назад голову, Борис Яковлевич произнес сакраментальное: «Будет дождь». Такое случается в степи: было, жарко, но подспудно, где-то вне этого разомлевшего под душной застывшей пеленой мира, где-то за кулисами происходит движение и смена декораций. Тихо слабеет исходящее от прожекторов, софитов и светильников освещение, и ты, обратившись, наконец, к небу, видишь, как незаметно для тебя сгустились тучи, и вот-вот хлынет дождь, или ливень, или даже разразится гроза.

«Да, будет. Но ты и вниз посмотри. Что-то такое, непонятное», - буркнул Сергей Иванович. А там, невдалеке, виднелось дикое скопление железнодорожных составов. Это была не станция, нет, ибо никакого здания вокзала, пусть и захолустного, не наблюдалось. Зато составов - целая уйма. Наверное, то был какой-то полустанок со множеством на всякий случай проложенных запасных путей, теперь весь уставленный вагонами, вагонами, вагонами.

Начало накрапывать, и они практически бежали вниз, к вагонам, как какие-нибудь красноармейцы, что «набирали кипяточку», а теперь нагоняют свою теплушку. «Укроемся под вагонами. Или в каком-нибудь открытом!..» - на ходу соображал скорый на такого рода выдумку Тёмкин.

Спортивный Сергей, согнувшись, влез под вагон. Под ним было неуютно, зато сухо. Вокруг уже вовсю хлюпал дождь.
- Серёга, подожди, - пыхтел рядом Борис Яковлевич, - может, найдем открытый?
- С чего бы это… открытый?
- А я знаю? А вдруг!

Сергей Иванович вылез и они побежали вдоль состава, ища незакрытый вагон. Он, кстати, наткнулся тогда на какой-то ворох бумаг. Похоже, это были перевозочные документы, поскольку на одной из бумажек, которую он крепко прижал большим пальцем, значилось «Накладная». Камышов попытался их просмотреть, но тут порыв ветра вырвал их все, за исключением накладной. Дождь захлестал сильнее. Капли дождя шлепали по намокшей бумаге. Вода с шипением испарялась, странным образом размывая печатные буквы.

- Эй, подожди! - крикнул Камышов.
- Ну что там еще? - недовольно отозвался Тёмкин.
- Сюда посмотри! Просто чертовщина какая-то.

Они на секунду остановились, рассматривая бумагу. На ней всё прежнее окончательно размылось, зато проступало, всё более явственно, совсем другое.
«Четыре сбоку — ваших нет», - прочитал с недоумением Тёмкин.
И тут с вагона слетел трос с пломбой, а массивный металлический рычаг, называемый поворотной закидкой, с лязгом отвернулся. Дверь, словно стряхивая с себя мнимое затворничество, дернулась, чуть поехала в строну, и вдруг резко распахнулась, гостеприимно приглашая внутрь.

«Полезли, полезли туда!» - крикнул через секунду Тёмкин остолбеневшему Камышову. (Нет, тот наверняка тоже очень удивился, но как человек большей обывательской практичности, уже взял себя в руки). «Ни хрена себе, ни хруя себе», - бормотал, влезая вслед за попутчиком внутрь, Камышов. В то время как ветер, словно на что-то озлобившись, с силой вырвал у него из рук дегенерировавшую накладную. В вагоне стоял лёгкий, но препротивный запах ссохшегося мыла. Сергей Иванович открыл один из ящиков, достал содержимое, стал задумчиво рассматривать брикет с надписью «Хозяйственное». Это «Хозяйственное», бесхозно брошенное на полустанке, крошилось и расслаивалось на пласты. Ковырнув темную субстанцию ногтём, разозлившись, Камышов швырнул брикетом о стену вагона. Его минутное раздражение отозвалось коротким сильным грюком, но на этом, в принципе, всё и закончилось. «Сволочи!» - прошептал он.

Теперь ему в голову, как заноза, засела мысль исследовать остальные вагоны. Когда закончилось небесное излияние, он стал шлёпать вдоль вагонов, несмотря на увещевания пыхтящего позади Борис-яковлевича («Серёга, да оставь ты это. Да оно тебе нужно? Ну вот жеж дурак неугомонный...»).

Пароль «Четыре сбоку — ваших нет» открывал двери. Тут было всё, что производили советские, разве что кроме сырья, тяжмаша и военки, и что в былые годы попадало им в магазины в виде потребительских товаров, а сейчас гнило, разлагалось, рассыхалось, рассыпалось, аннигилировалось в этой черной дыре. Отсыревшие спички, иссыхающая зубная паста, ржавеющие бритвы, преющее бельё — верхнее и нижнее, и  тому подобное. Рассохшиеся или, наоборот, заплесневелые кондитерские изделия, даже несколько вагонов с рассыпавшимся, искрошившимся хлебом. Вагоны с рыбой, которая шевелилась от резвящихся в её глубинах червей. Вагоны с мясом, - говядиной, свининой, бараниной, из которых при вскрытии вырывались полчища навозных мух. Зловонные вагоны с птицей, истлевшей или полуистлевшей на этом кладбище продуктов труда. Вагоны с разлагающимися колбасными изделиями, с продукцией молочной промышленности. Вагоны, вагоны, вагоны. Составы, составы, составы…

«Боже, да кто и зачем такое делает?» - бормотал Сергей Иванович. Окружающее казалось сюрреальным и недействительным, хотелось поскорее проснуться

Тут раздался гудок тепловоза. Подходил еще один состав, хотя, казалось бы, куда уж больше? Полный решимости, Сергей бросился в ту сторону. «Серёжа, куда?» - крикнул позади Тёмкин. Наверное, тот боялся остаться один в этом жутком заколдованном месте и хватался за него, как за единственную людскую душу.

Камышов открыл паролем один из вагонов. Оттуда начали вываливаться связки женских бюстгальтеров. «Добро хоть не холодильник», - подумал Сергей и крикнул Борису, чтобы спрятался внутри, а сам встал между предпоследним и последним вагоном, зорко всматриваясь в подъезжающих злодеев.

Когда состав остановился, с вершины тепловоза слезли двое, наверное, машинист и помощник. С другой стороны, материализуясь из ниоткуда, мчался синий милицейский «уазик». «Наверное, хотят их взять, чтобы допросить», - рассудил наблюдатель. «УАЗ» подъехал, из него выскочили двое, сержант и рядовой мент. Они замахали железнодорожникам руками, те споро пошли к машине.

Сергей Иванович выскочил из своего укрытия и тоже замахал, непонятно кому, направляясь к этой группировке. «Товарищи, товарищи!» - кричал он. Появление наблюдателя произвело, однако, переполох. Железнодорожники кинулись к машине. Менты не сводили с Камышева сердитого взгляда. Он тоже озлился, нелепо крикнул: «Что здесь происходит?!»

Служители порядка развернулись, отходя к машине. Казалось, все четверо хотят поскорее исчезнуть, оставив Камышова без разъяснения загадки. Тогда он крикнул:
- Кому вы служите, бесы?!
К нему повернулся рядовой милиционер, румяный здоровый малый, кровь с молоком. При этом рука его полезла куда-то назад, наверное, к кобуре пистолета, как подумал Сергей Иванович. Он выкрикнул что-то невнятное, похоже, это было «Целься!» и Камышов инстинктивно пригнулся. (На самом деле здоровому пухлому малому врезался в задницу шов брюк, и он его просто выправил, чтобы избавиться от дискомфорта).

«Ты что?!» - хлопнул его кто-то сзади по спине. В то время как четвёрка запаковалась в уазик, машина взревела двигателем и рванула с места. А хлопнувший обернулся Тёмкиным, который вылез из укрытия.
- Да тот молодой крикнул «Целься!» - ответил Камышов. - Вот я и подумал, что эти бесы меня сейчас расстреляют.
- А по-моему, не «Целься», а «Цельсин», - рассудительно ответил Борис Яковлевич.
- Ты это серьёзно? - озадаченно спрашивал Сергей Иванович. - Неужели ты думаешь, что он имел в виду товарища Цельсина?
Тёмкин ничего не ответил, только как-то зло и презрительно рассмеялся в ответ, словно существо, чувствующее своё превосходство над прочими. И вдруг, встав на четвереньки, разразился каким-то волчьим воем, и, оборачиваясь и окидывая Камышова звериным взглядом, засеменил по своим делам прочь.

Оставшись один, ошарашенный Камышов оседал, закрывая глаза, на шпалу. В голове была сумятица, она раскалывалась. Мир вокруг, который кружился в бесовском танце, хотелось отрезать, отринуть, чтобы не видеть того злобного движения, этих вызывающих кривляний. Хотелось замереть, застыть, отбросив пока что всё увиденное в мусорник. Очиститься. Забыться.

Ночь упала на землю незаметно, но стремительно, как нож гильотины. Звёзды на небе - яркие, тусклые и едва различимые невооруженным глазом - казалось, дрожали, как голые невинные девчонки, которых мошенники заманили на порнографический кастинг.