Повесть Революция не нуждается в историках

Глава 1 Историк перед бездной

Сентябрьский вечер 1916 года опускался на Петроград сырым, тяжёлым саваном. Великий князь Николай Михайлович стоял у огромного окна своего кабинета в Ново-Михайловском дворце, вглядываясь в размытые огни набережной Невы. В руках он держал свежий оттиск своей монографии об эпохе Александра I, но мысли его были бесконечно далеки от дел вековой давности. Историк в нем сейчас уступал место гражданину, и то, что видел этот гражданин, внушало ему леденящий ужас.
Россия летела в пропасть. На фронтах Первой мировой гибли миллионы, в тылу назревал голод, а в самом сердце империи, в Царском Селе, разрасталась опухоль, грозившая погубить всю трёхсотлетнюю династию.
Николай Михайлович отошёл от окна и сел за массивный дубовый стол, заваленный документами, письмами и секретными донесениями. Внук Николая I, человек глубоких либеральных убеждений и председатель Императорского Русского исторического общества, он привык анализировать факты отстранённо. Но сейчас оставаться беспристрастным наблюдателем было невозможно.
Его главным, непримиримым врагом стал не кайзер Вильгельм и не революционеры-подпольщики. Главным врагом империи он считал одного единственного человека — сибирского мужика с тяжёлым взглядом и грязными ногтями, свившего себе гнездо у самого престола. Григория Распутина.
Для Николая Михайловича это не было вопросом личной неприязни или сословной спеси. Как историк, он ясно видел аналогии с падением великих империй прошлого, где временщики и чернокнижники становились предвестниками краха. Как убежденный монархист, он понимал, что  влияние Распутина на царскую семью уничтожает саму сакральность императорской власти в глазах народа и Думы. Брат царя, великие князья, министры — все были бессильны перед гипнотическим влиянием «старца» на императрицу Александру Фёдоровну, а через неё — и на безвольного Ники.


Дверь кабинета тихо скрипнула. Вошёл верный секретарь великого князя, Бруно Альбертович, неся на серебряном подносе вечернюю почту и чашку крепкого чая.
— Ваше Императорское Высочество, — негромко произнёс секретарь, — пришло известие из Ставки. Государь вновь отклонил проект ответственного министерства. Поговаривают, что министра внутренних дел Хвостова всё-таки смещают. На его место прочат Протопопова.
Николай Михайлович резко выпрямился. Его бледное, интеллигентное лицо с аккуратной бородкой исказилось от гневной усмешки.

— Протопопова? Сумасшедшего назначенца Тобольского пророка? — Великий князь ударил ладонью по столу. — Это безумие, Бруно! Распутин уже не просто забавляется в салонах, он открыто кроит русскую политику, назначает министров и командует генералами! Императрица слепа, а Ники... Ники видит в этом мужике спасение для сына, не понимая, что платит за это жизнью всей России.
Он поднялся и зашагал по кабинету, заложив руки за спину. В его голове созрел план. Писать тайные записки царю, которые тот бросал в камин под давлением жены, больше не имело смысла. Нужен был прямой, жёсткий разговор. Николай Михайлович решил лично отправиться в Ставку в Могилёв, чтобы открыть глаза государю, даже если это будет стоить ему ссылки в собственное имение Грушевка.

— Бруно, приготовь мой дорожный мундир, — твёрдо сказал великий князь. — Завтра я выезжаю в Ставку. Если мы не уберём этого сибирского зверя из Царского Села, Романовы не переживут эту зиму.
В этот же самый час на Гороховой улице, в ярко освещённой квартире, окруженный обожательницами и просителями, Григорий Распутин пригубил сладкую мадеру. Его пронзительные, глубоко посаженные глаза сощурились, словно он почувствовал, как на другом конце Петрограда известный учёный в великокняжеских погонах только что подписал ему смертный приговор. Или себе самому.

Глава 2 Хозяин Гороховой

На Гороховой улице, в доме номер 64, пахло сладкой мадерой, тяжёлым ладаном и луком. Этот запах, въевшийся в обои пятикомнатной квартиры на третьем этаже, казался современникам запахом самой новой, непонятной и пугающей России. Здесь, в приёмной «старца» Григория, ломались судьбы, вершилась государственная политика и плелись интриги, перед которыми бледнели замыслы лучших дипломатов Европы.
Григорий Ефимович Распутин сидел во главе стола в просторной столовой. На нём была шелковая рубаха василькового цвета, вышитая руками самой государыни-матушки, и широкие чёрные шаровары, заправленные в мягкие сапоги. Волосы его, давно не знавшие гребня, патлами свисали на плечи, а в окладистой бороде застряли крошки пирога. Но никто из сидевших за столом не замечал этой неряшливости. Все взгляды, полные обожания, страха или заискивания, были устремлены на его лицо — вернее, на его глаза. Глубокие, почти лишённые зрачков, они то светились мужицким лукавством, то загорались пугающим, гипнотическим блеском.
Вокруг него вился привычный рой. Графини и купчихи, актрисы и просители с окраин, крупные чиновники, ждавшие синекур, и банкиры, искавшие госконтрактов. Рядом суетился Арон Симанович, личный секретарь «старца» — человек с цепким взглядом, который ловко сортировал прошения и конверты.
— Ну, чего приуныли, милые? — прогудел Распутин, обводя присутствующих взглядом. — Пейте, радуйтесь! Господь — он радость любит, а не уныние. Хлебни, Сашенька!
Он подтолкнул бокал с вином к бледной, нервной даме — одной из фрейлин Царского Села. Та преданно пригубила, не сводя с него глаз.
К столу робко приблизился холёный мужчина в дорогом сюртуке — один из ходатаев за крупного петроградского промышленника. Он протянул Распутину бумагу, поверх которой лежал пухлый конверт.
— Григорий Ефимович, батюшка... По поводу поставок сукна для армии. Прежнего начальника снабжения убрали, а новый... Не подпишете ли записочку Александре Фёдоровне? Будьте милостивы.
Распутин взял конверт, не глядя сунул его Симановичу, а бумагу придвинул к себе. Взял огрызок карандаша и крупными, корявыми, похожими на каракули ребёнка буквами размашисто написал: «Милая мама выслушай его человек хороший надо помочь Гриша».
— На, неси, — бросил он просителю. — Всё подпишут. Папа с Мамой меня слушают, потому как через меня к ним Божья воля идёт. А кто супротив Бога прёт — тот прахом пойдёт.
Мужчина рассыпался в благодарностях и попятился к выходу. Григорий проводил его долгим взглядом, и вдруг лицо его потемнело. Он со стуком опустил серебряную чарку на стол. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась, разговоры стихли.
— Что с тобой, Григорий Ефимович? — тихо спросил Симанович, уловив перемену в настроении хозяина.
— Душно мне, Аронка, — хмуро отозвался Распутин. — Волки вокруг ходят. Князья да графы эти... Умники петроградские. Думают, ежели они в академиях книжки читали, так им и Расеей править?
Он поднялся, подошёл к окну и заглянул в темноту петроградской ночи.
— Есть там один, — Распутин сузил глаза, словно видел сквозь стены. — Николашка-историк, Михайлов сын. Ходит к Папе, шепчет, бумажки свои учёные суёт. Меня «нечистью» зовёт. Думает, я не знаю? Всё знаю. Он Маму ненавидит, и меня сжить со свету хочет. Пишет, пишет... Писака великокняжеский!
Распутин резко повернулся, лицо его исказилось от внезапной ярости, он притопнул сапогом.
— Не понимают они, слепцы! Я — щит для ихнего дома! Покуда я жив, и они живы. Убьют меня — и их не станет, вся Расея в крови утопнет, брат брата резать начнёт! А Николашка этот... высоко сидит, да больно падать будет. Хочет в Ставку ехать, Папе глаза открывать? Ну, пущай едет. Папа его послушает, да не услышит. Потому что Бог от них, гордецов, лицо своё отвернул!
Он тяжело задышал, вернулся к столу и разом осушил полстакана мадеры. Окружающие сидели замерев, боясь шелохнуться под впечатлением от этого яростного, почти пророческого припадка. Григорий вытер рот рукавом, и на его лицо снова вернулась маска хитроватого, благодушного сибирского мужика.

— Ну, чего замерли, девки? Затягивай песню! Нашу, тобольскую!
Через минуту над Гороховой улицей уже звенел тоскливый, протяжный мотив, а в это время на перроне Николаевского вокзала великий князь Николай Михайлович уже садился в спецвагон, отправлявшийся в Могилёв.


Глава 3 Разговор с глухим

Стук колёс великокняжеского вагона отдавался в висках Николая Михайловича тяжёлой, монотонной болью. Поезд мчался сквозь осеннюю мглу Могилёвской губернии, приближаясь к Могилёву — городу, где сейчас билось израненное, запутавшееся сердце Российской империи. Ставка верховного главнокомандующего встретила великого князя строгой военной суетой, шумом штабных автомобилей и холодным, пронизывающим ветром с Днепра.
Император Николай II принял своего дядю в небольшом кабинете губернаторского дома. Государь выглядел уставшим: под глазами залегли глубокие тени, в аккуратной бороде проступила явная седина, но взгляд оставался привычно мягким, ускользающим и непроницаемо-вежливым. Он искренне любил Николая Михайловича за его ум и обширные исторические знания, ласково называл его «Бимбо», но эта мягкость была самой страшной преградой. Она, точно вата, глушила любые удары судьбы и любые предупреждения.

— Я рад видеть тебя, Бимбо, — тихо произнёс Николай II, подавая великому князю руку и приглашая сесть к скромному столу, на котором лежали карты фронтов. — Какими судьбами из Петрограда? Как дела в Историческом обществе?
Николай Михайлович сел, аккуратно поправив мундир. Он не стал тратить время на светские предисловия. Историк знал, что у него есть лишь один шанс, и действовать нужно наотмашь.

— Ники, я приехал к тебе не ради архивов и не ради светских сплетен, — твёрдо начал великий князь, глядя прямо в глаза императору. — Положение в стране критическое. В Петрограде и Москве открыто говорят о революции. Армия утомлена, а тыл разлагается. И виной тому — не только тяготы войны. Виной тому — та атмосфера недоверия и хаоса, которая создаётся вокруг твоего имени.
Лицо Николая II едва заметно дрогнуло, он потянулся к папиросе.

— Опять ты за своё, Бимбо... Вы все в Петрограде излишне нервничаете.

— Нет, Ники! Мы видим то, чего ты отсюда, из Ставки, разглядеть не можешь! — Николай Михайлович подался вперёд. — Вокруг престола свила гнездо нечистая сила. Тобольский мужик Распутин кроит русскую политику. Из-за него министры меняются как в калейдоскопе, честные люди отстраняются, а на их место приходят безумцы вроде Протопопова! Народ теряет веру в царя, Ники. Престиж династии, который наши предки ковали триста лет, уничтожается за месяцы. Сакральность власти гибнет из-за одного грязного временщика!

Николай II нахмурился, его взгляд похолодел. Он не любил, когда задевали его семейный покой, а Распутин для него был частью этого покоя, единственным, кто приносил облегчение смертельно больному наследнику-цесаревичу.

— Ты преувеличиваешь его влияние, — сухо ответил император, выпуская струю дыма. — Григорий — простой, преданный нам человек, который молится за нашу семью. А то, что о нём пишут в газетах и шепчут в салонах — гнусная клевета и выдумки моих врагов.
— Это не выдумки! Это горькая  правда! — воскликнул великий князь. Он запустил руку во внутренний карман мундира, извлёк плотный конверт и с тяжёлым вздохом положил его на стол перед царём. — Я знал, что слов будет мало. Поэтому я изложил всё на бумаге. Поклянись памятью твоего отца, императора Александра III, что ты прочтёшь это до конца и один, без посторонних глаз.

Николай II медленно перевёл взгляд на конверт. Великий князь Николай Михайлович передал ему своё знаменитое письмо от 1 ноября 1916 года.

Император сломал печать, развернул плотные листы, исписанные стремительным, летящим почерком историка, и погрузился в чтение:

«Ты веришь Александре Федоровне. Оно и понятно. Но что исходит из её уст, есть результат ловких подтасовок, а не действительной правды...
Если бы тебе удалось устранить это постоянное вторгательство во все дела темных сил, сразу началось бы возрождение России и вернулось бы утраченное тобой доверие громадного большинства твоих подданных...
Когда время пройдет, ты сам увидишь, прав я был или нет. Но теперь ты находишься накануне новых волнений, скажу больше — накануне покушений. Поверь мне, Ники, если я так настойчиво прошу тебя освободиться от сковывающих тебя цепей, то я делаю это не из личных побуждений… а только и единственно в надежде и уповании спасти тебя, твой престол и нашу дорогую Родину от самых тяжких, непоправимых последствий».

В кабинете повисла удушающая, звенящая тишина. Было слышно только, как за окном шумит ветер и глухо перекликаются часовые на площади. Николай II медленно дочитал до конца. Его пальцы, державшие бумагу, едва заметно дрожали, но лицо превратилось в каменную маску. Строки о «темных силах» и скрытом влиянии Александры Фёдоровны ударили по самому больному.
Он аккуратно сложил письмо, вложил его обратно в конверт и пододвинул на край стола.
— Спасибо, Бимбо, — голос царя был ледяным, лишённым каких-либо эмоций. — Я ценю твою заботу о престоле. Но ты забываешь, что я — самодержец, и отвечу за Россию перед Богом сам, без подсказок. Моя жена — императрица, и оскорбления в её адрес я не потерплю ни от кого, даже от членов моей семьи. Ты слишком много времени проводишь среди петроградских либералов и потерял верное видение вещей.
Николай Михайлович поднялся. В его душе историческая прозорливость окончательно победила робкую надежду. Он понял, что государь слеп. Династия Романовых подписала себе приговор.
— Я уезжаю, Ники, — тихо, со скорбью сказал великий князь. — Я сделал всё, что мог, как твой верноподданный и как историк. Но помни мои слова: если этот мужик останется во дворце, мы все заплатим за это кровью.

Когда за Николаем Михайловичем закрылась дверь, Николай II ещё долго сидел неподвижно, глядя на оставленное письмо. Перевернув страницу этой тяжёлой беседы, государь убрал бумаги в стол. Он ещё не знал, что эта попытка дяди достучаться до него легальным путём была последней. Великий князь увозил в Петроград горькое понимание: престол глух.

А в Царском Селе императрица Александра Фёдоровна, едва узнав от мужа о содержании письма, запишет в своём дневнике гневные слова о предательстве внутри семьи, не подозревая, что через полтора месяца подписи великого князя Николая Михайловича под заступническими письмами за убийц Распутина окончательно переполнят чашу её терпения и приведут к его высылке из столицы. Но пока на календаре был ноябрь, и Петроград замер в ожидании развязки.

Глава 4 Тени на Миллионной

Возвращение великого князя в Петроград не принесло ему облегчения. Дождливая осень окончательно уступила место морозному, тревожному декабрю 1916 года.
В Ново-Михайловском дворце на Дворцовой набережной окна кабинета историка выходили на Миллионную улицу. Теперь здесь бывало непривычно людно. Великосветский Петроград бурлил: в салонах открыто шептались о том, что «дядя императора  вернулся  из Ставки с отказом».

Николай Михайлович сидел в глубоком кресле у камина, наблюдая за игрой пламени. Легальные, законные пути спасения монархии были исчерпаны. Царь не услышал его предостережений. И в этот вакуум бездействия начали стремительно втягиваться другие, куда более радикальные силы.
Дверь кабинета тихо отворилась, и слуга доложил о визите, который великий князь ждал с двояким чувством.
— Ваше Императорское Высочество, прибыл князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон.

В кабинет вошёл молодой человек ослепительной, почти изнеженной красоты, одетый по последней столичной моде. Феликс Юсупов, наследник одного из богатейших состояний России, приходился великому князю родственником, он был женат на Ирине Александровне, родной племяннице Николая Михайловича. Но сейчас этот светский щёголь выглядел собранным и лихорадочно бледным.

Николай Михайлович, благодарен, что приняли, — тихо произнёс Юсупов, целуя руку старшему члену семьи и садясь напротив. Феликс знал, что в тесном семейном кругу царь и великие князья иронично зовут этого авторитетного историка «дядей Бимбо» за его привычку совать нос во все государственные тайны. Но сам Юсупов, разумеется, строго соблюдал дистанцию. — Слышал, вы только из Ставки?

— Здравствуй, Феликс, — великий князь внимательно всмотрелся в лицо племянника. — Да, вернулся. И скажу тебе прямо: Государь глух к моим доводам. Но я слышал, ты теперь и сам часто бываешь в Таврическом дворце? Ищешь общества господина Пуришкевича?

Юсупов подался вперёд, его глаза неестественно блеснули в полумраке кабинета.
— Николай Михайлович, время разговоров прошло. Ваше письмо к государю было прекрасным, благородным жестом. Весь Петроград восхищён вашей смелостью. Но... оно ничего не изменило. Мужик по-прежнему во дворце. Он продолжает уничтожать Россию. Если армия и Дума увидят, что Романовы бессильны очистить собственный дом, революция сметёт всех нас.

Николай Михайлович тяжело вздохнул, подбросив в камин полено.
— И что же ты предлагаешь, Феликс? Устроить дворцовый переворот? Принудить Ники к отречению в пользу Алексея при регентстве Михаила? Об этом сейчас кричат на каждом углу.

— Переворот не понадобится, если исчезнет причина болезни, — Юсупов понизил голос до шепота, оглядываясь на тяжёлые портьеры. — Если змее отрубить голову, яд перестанет действовать. Мы... я и мои друзья, среди которых великий князь Дмитрий Павлович, решили взять этот грех на себя. Сибирский старец не должен пережить этот месяц.

В кабинете повисла тишина. Великий князь, либерал и гуманист, убеждённый сторонник законности, замер. Как историк, он прекрасно знал, чем заканчивались политические убийства в истории России — от Павла I до Александра II. Убийство Распутина могло стать спасением, а могло — детонатором, который взорвёт пороховой погреб империи.

Он посмотрел на Юсупова — молодого, решительного и фатально слепого в своей вере, что смерть одного человека может остановить ход истории.


Глава 5 Мёртвая тишина и полночный выстрел

Слова Феликса Юсупова повисли в тяжёлом, пронизанном запахом каминного дыма воздухе кабинета. Гость смотрел на великого князя, ожидая либо бурного гнева, либо благословения.
Николай Михайлович молчал. Его холёная рука, державшая серебряные щипцы для угля, застыла. Как историк, он в секунды прокрутил в голове череду русских цареубийств и дворцовых переворотов. По законам империи, то, что он сейчас слышал, было государственной изменой, заговором против короны, караемым каторгой или смертью. Как великий князь, он обязан был немедленно вызвать стражу, арестовать Феликса и доложить министру внутренних дел.
Но перед глазами стояло ледяное лицо Николая II в Ставке и глухая, непробиваемая стена монаршего упрямства. Легальные методы не сработали. И великий князь принял самое страшное решение в своей жизни.
Он медленно опустил щипцы. Ни единый мускул не дрогнул на его интеллигентном лице. Николай Михайлович не произнёс ни слова. Он не сказал «убивайте», но и не произнёс «остановитесь». Это было оглушительное, звенящее молчание высшего одобрения.
Юсупов, чутко уловив этот жест, облегчённо выдохнул, поднялся, отвесил глубокий поклон и бесшумно выскользнул из кабинета. Великий князь остался один, глядя на тлеющие угли. Рубикон был перейдён.

Ночь с 16 на 17 декабря 1916 года выдалась в Петрограде на редкость морозной и зловещей. Метель завывала в трубах Ново-Михайловского дворца, швыряя колючий снег в огромные окна, выходившие на Миллионную улицу.
Великий князь Николай Михайлович не ложился спать. Он распустил слуг, приказав оставить только верного секретаря Бруно Альбертовича. В кабинете горела лишь одна настольная лампа под зелёным абажуром.
Историк сидел за столом, бессмысленно перебирая архивные документы эпохи Павла I. Строки расплывались перед глазами. Мыслями он был в паре вёрст отсюда — во дворце Юсуповых на Мойке.

Часы на камине пробили два часа ночи. В этой тишине великому князю казалось, что он слышит, как бьётся пульс умирающей империи. Из головы не выходил образ Распутина. Удалось ли Феликсу заманить его?

Вдруг в коридоре раздались торопливые шаги. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Бруно . На секретаре не было лица, его руки, державшие свежую записку, заметно дрожали.

— Ваше Императорское Высочество… — задыхаясь, произнёс он. — Извещение от наших людей из охранного отделения. Только что на Мойке… во дворе Юсуповского дворца слышали выстрелы. Полицейский на улице слышал стрельбу.

Николай Михайлович медленно поднялся со своего кресла. Сердце бешено заколотило в груди, но внешне он сохранял леденящее спокойствие учёного.
— Что ещё известно, Бруно? Говори прямо.

— Говорят… говорят, «старец» пытался бежать. В него стреляли во дворе. Тело погрузили в автомобиль и повезли в сторону Петровского моста. Охранка в панике, Протопопову уже доложили, на Мойку стягивают жандармов. Всё кончено, Ваше Высочество. Григория Ефимовича больше нет.

Великий князь подошёл к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Метель на Миллионной улице на мгновение стихла, обнажив пустынный, скованный льдом город. Распутин был мёртв. Тёмная сила, терзавшая престол, пала от рук его собственных родственников.

Но вместо радости или облегчения Николай Михайлович ощутил, как по спине пробежал смертельный холод. Как историк, он понимал: эта ночь не спасла монархию. Выстрелы на Мойке разрушили последнюю иллюзию законности в России. Аристократы, Романовы, собственноручно открыли шлюзы для грядущего хаоса, показав стране, что проливать кровь ради политических целей теперь дозволено каждому.

— Господи, спаси Россию, — тихо прошептал великий князь в пустую темноту петроградской ночи.

Глава 6 Великокняжеский бунт

В опочивальне Александровского дворца в Царском Селе воздух казался раскалённым от рыданий и глухой, исступленной ярости. Императрица Александра Фёдоровна металась по комнате, комкая в руках кружевной платок. Лицо её, обычно бледное, покрылось багровыми пятнами. Весть о том, что изувеченное тело Григория Распутина подняли из ледяной проруби у Малой Невки, разбила её мир вдребезги.

— Убийцы! Ничтожные, неблагодарные твари! — её голос срывался на крик, переходящий в хрип. Она повернулась к адъютанту, оцепеневшему у дверей. — Они убили нашего Друга! Человека, который держал на руках Алексея! Они думают, что их великокняжеские титулы спасут их?! Феликса — под арест! Дмитрия — запереть во дворце! Я требую их расстрела! Передайте Протопопову, пусть жандармы перевернут весь Петроград, но сотрут эту банду с лица земли!
Императрица упала на колени перед иконами, продолжая шептать проклятия в адрес заговорщиков. Для неё это не было политическим делом. У них отняли единственную защиту, их щит перед Богом. Вопреки законам империи, по которым члены царской фамилии не могли быть лишены свободы без личного указа государя, её приказ был исполнен немедленно: великого князя Дмитрия Павловича взяли под строгий домашний арест в его собственном дворце.

Узнав об аресте Дмитрия Павловича, великий князь Николай Михайлович немедленно потребовал свидания с племянником. Петроград замер в оцепенении, жандармские патрули наводнили улицы, но авторитетному историку и старшему члену рода Романовых никто не посмел преградить путь.

Кабинет во дворце Дмитрия Павловича встретил Николая Михайловича гнетущей тишиной. Молодой великий князь — любимец покойного отца государя, некогда весёлый и блестящий гвардеец — сидел у окна. Он был смертельно бледным, под глазами залегли глубокие тени. Увидев дядю, он порывисто поднялся, но в его движениях сквозила надломленность.

— Николай Михайлович… — тихо произнёс Дмитрий, сделав шаг навстречу. — Нас предали. Вся эта ночь… она превратилась в какой-то кошмар. Яд не подействовал, Феликс стрелял, потом Пуришкевич… На снегу было столько крови. А теперь Алекс требует нашей казни. Ники едет из Ставки, и я не знаю, что он сделает.

Николай Михайлович подошёл ближе и крепко взял племянника за плечи. Его взгляд, обычно спокойный и созерцательный, сейчас горел сухой решимостью.
— Возьми себя в руки, Дмитрий, — твёрдо сказал он. — Ты совершил то, на что у других не хватило смелости, хоть и выбрал для этого самый страшный путь. Но запомни: я не позволю Царскому Селу разорвать тебя на части ради памяти тобольского проходимца. Семья не отдаст тебя жандармам.

— Но Ники… он слушает только её, — покачал головой Дмитрий.
— Ники придётся выслушать всю семью, — отрезал Николай Михайлович. — Довольно молчания. Если они думают, что Романовы безропотно склонят головы перед безумием Александры Фёдоровны, они фатально ошибаются. Мы заставим его считаться с нами.

Вернувшись в свой Ново-Михайловский дворец, великий князь сразу же прошёл в кабинет. Забыв про усталость, он сел за стол и стремительным, летящим почерком набросал черновик документа, который войдёт в историю как «великокняжеская фронда». Это был прямой, коллективный ультиматум императору от его собственной крови. За несколько часов Николай Михайлович объехал и собрал подписи почти всех совершеннолетних членов дома Романовых, находившихся в столице.

29 декабря 1916 года плотный пакет лёг на стол вернувшегося из Ставки Николая II. Император, осунувшийся и мрачный, сломал печать и в полной тишине кабинета погрузился в чтение:

«Ваше Императорское Величество.
Мы все, чьи подписи Вы прочтёте в конце этого письма, горячо и усиленно просим Вас смягчить Ваше суровое решение относительно судьбы великого князя Дмитрия Павловича! Мы знаем, что он болен физически и глубоко потрясён, угнетён нравственно. Вы – бывший его опекун и верховный попечитель знаете, какой горячей любовью было всегда полно его сердце к Вам, Государь, и к нашей Родине. Мы умоляем Ваше Императорское Величество, в виду молодости и действительно слабого здоровья великого князя Дмитрия Павловича, разрешить ему пребывание в Усове или Ильинском. Вашему Императорскому Величеству должно быть известно, в каких тяжёлых условиях находятся наши войска в Персии, в виду отсутствия жилищ и эпидемий, и других бичей человечества. Пребывание там для великого князя Дмитрия Павловича будет равносильно его полной гибели, и в сердце Вашего Императорского Величества верно проснётся жалость к юноше, которого Вы любили, который с детства имел счастье быть часто и много возле Вас и для которого Вы были добры как отец! Да внушит Господь Бог Вашему Императорскому Величеству переменить своё решение и положить гнев на милость!

Вашего Императорского Величества
горячо преданные и сердечно любящие:
(Подписались:)
Ольга (королева Эллинов),
Мария (вел.княгиня),
Кирилл,
Виктория,
Борис,
Андрей,
Павел,
Мария (великая княгиня Мария Павловна, младшая),
Елисавета (великая княгиня Елизавета Маврикиевна),
Иоанн,
Елена,
Гавриил,
Константин,
Игорь,
Николай Михайлович,
Сергей Михайлович».

Николай II дочитал до конца, и его лицо исказилось от ледяной ярости. Он перевернул лист с подписями родственников и начертал резкую резолюцию:

«Никому не дано права заниматься убийством; знаю, что совесть многим не дает покоя, т.к. не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне. Николай».

Судьба заговорщиков была решена: Дмитрия отправили на фронт в Персию, а Феликса — в курское имение.


Глава 7 Последний экспресс на юг

31 декабря 1916 года над Петроградом завис свинцовый туман. Накануне Нового года великий князь Николай Михайлович укладывал в Ново-Михайловском дворце последние дорожные чемоданы. Царский указ был лаконичен и беспощаден: за подстрекательство к великокняжеской фронде и открытую поддержку убийц Распутина государь высылал своего двоюродного дядю из столицы в его херсонское имение Грушевка сроком на два месяца.

Николай Михайлович подошёл к своему столу, где лежало коллективное письмо. Великий князь взял бумагу в руки, ещё раз пробегая глазами строки, которые он с такой болью писал для Ники, умоляя проявить милосердие к Дмитрию Павловичу. На обороте листа лежала резкая резолюция императора: «Никому не дано право заниматься убийством... Удивляюсь вашему обращению ко мне».

Николай Михайлович горько усмехнулся. Государь вспомнил о законе и праве лишь тогда, когда его собственная семья попыталась силой смыть позор с престола.
В дверь кабинета тихо постучал Бруно Альбертович.

— Ваше Императорское Высочество, экипаж готов. Поезд на юг отбывает через час. На вокзале собралось множество людей… Кажется, весь Петроград пришёл выразить вам почтение.

— Что ж, Бруно, едем, — спокойно ответил великий князь, застёгивая дорожное пальто. — Александра Фёдоровна сейчас торжествует в Царском Селе, думая, что разогнала бунтовщиков. Но надолго ли она удержит эту власть? Ники слеп, и это меня ранит больше всего.

Они вышли к ожидавшему автомобилю. Пока поезд мчался на юг, увозя историка в глухую херсонскую степь, Николай Михайлович смотрел в окно на заснеженные просторы России. Конфликт с Распутиным, стоивший ему изгнания, был окончен. «Старец» уже лежал в своей тайной могиле под Царским Селом, укрытый от глаз ненавидящего его Петрограда. Но вместо облегчения великий князь чувствовал лишь леденящую тоску учёного, который точно знал: лавину революции уже не остановить. Выстрелы на Мойке не спасли монархию, они лишь стали прологом к великой катастрофе. До рокового февраля 1917 года оставалось меньше двух месяцев.

Глава 8 Гражданин Романов

Изгнание длилось недолго — уже через два месяца грянула Февральская революция. Николай Михайлович вернулся в Петроград триумфатором, искренне веря, что падение Распутина и Николая II очистит Россию. Исторический процесс, который он так долго изучал по архивным фолиантам, развернулся прямо на его глазах, и поначалу великий князь видел в этом долгожданное спасение страны от деспотии и слепоты.

Он стремился делом доказать верность новой эпохе. Николай Михайлович даже отказался от своего великокняжеского титула, официально признал Временное правительство и сменил парадный мундир на простой строгий френч, в котором ежедневно ходил по бурлящим петроградским улицам. Великий князь, ставший «гражданином», демонстративно порвал с прошлым ради будущего, которое казалось ему обновлённым и свободным.

Из-за этих явных революционных симпатий и заигрываний с новой властью шокированные родственники из дома Романовых едко прозвали его «Филиппом Эгалите» — по прямой аналогии с французским принцем королевской крови, герцогом Орлеанским, который во время французской революции 1789 года точно так же отказался от всех титулов, принял фамилию Эгалите, что означало «равенство» и поддержал свержение монархии. Николай Михайлович лишь иронично улыбался этому прозвищу. Как историк, он знал биографию своего французского предшественника досконально. Но, ослеплённый первыми днями свободы, он упорно отказывался замечать главную, зловещую параллель: французский Филипп Эгалите в итоге закончил свой путь на гильотине, отправленный туда той самой революцией, которую так преданно защищал.

Глава 9 Закат «равенства»

Иллюзии Февраля развеялись стремительно, точно дым над революционным Петроградом. Очень скоро Николай Михайлович с горечью осознал, что Временное правительство, лишённое воли и утонувшее в бесконечных дебатах, не способно удержать власть. Страна, которую он надеялся увидеть обновлённой, стремительно погружалась в хаос. Историк в нём с ужасом узнавал безошибочные маркеры приближающейся новой, куда более свирепой бури.

Октябрь 1917 года подвёл под надеждами «Филиппа Эгалите» кровавую черту. Большевики, пришедшие к власти на штыках петроградского гарнизона, не испытывали почтения ни к либеральным свободам, ни к историческим заслугам бывшего великого князя. Звание «гражданина Романова» больше не служило охранной грамотой.
Весной 1918 года новая власть приняла решение окончательно изолировать остатки династии. Под конвоем красногвардейцев Николай Михайлович был выслан из голодного Петрограда на север — в Вологду. Бывший председатель Исторического общества поселился в скромном деревянном доме на Златоустинской набережной. Гуляя вдоль тихой реки и глядя на купола Софийского собора, он часами размышлял над тем, как фатально повторился французский исторический сюжет. Он, отдавший столько сил борьбе с Распутиным ради спасения России, теперь сидел под домашним арестом, преданный той самой стихией, которую когда-то молчаливо благословил на Мойке.
Относительное затишье Вологды прервалось 1 июля 1918 года. В комнату вошли чекисты с ордером на арест. Николай Михайлович был заключён под стражу, а через три недели в товарном вагоне под конвоем его вернули обратно в Петроград — в мрачные коридоры Дома предварительного заключения на Шпалерной улице. Кольцо истории сомкнулось.

Глава 10 Последняя страница

Январь 1919 года сковал Петроград лютым, беспросветным морозом. В тюрьме Трубецкого бастиона Петропавловской крепости Николай Михайлович сидел в сырой камере, кутаясь в потрёпанный тюремный халат. Бывший великий князь и бывший гражданин Романов, он теперь был лишь «заложником буржуазного класса». Век аристократии ушёл, а век свободы, о котором он грезил во френче, обернулся подвалами ЧК.

Снаружи, за толстыми стенами крепости, за его жизнь развернулась отчаянная борьба. Научное сообщество не забыло своего председателя. Российская Академия наук направила в Совет народных комиссаров официальное ходатайство, умоляя пощадить учёного с мировым именем. Заступником выступил и писатель Максим Горький, лично отправившийся в Москву, чтобы передать Владимиру Ленину прошение об освобождении Николая Михайловича.

Горький горячо доказывал, что этот Романов — не враг новой власти, а выдающийся историк, чей ум и архивная работа нужны новой России. Ленин выслушал писателя с характерным прищуром, вертя в руках карандаш. Его ответ, вошедший в историю, был коротким и страшным по своей прагматичности:
— Революция не нуждается в историках.

Судьба заключённого была предрешена. Большевики вынесли приговор всем четверым великим князям, остававшимся в Петрограде, в качестве акта «красного террора».

В ночь с 29 на 30 января 1919 года Николая Михайловича вывели во внутренний двор крепости. Вокруг стояли вооруженные красногвардейцы, тускло горели фонари, а у кирпичной стены Монетного двора уже была вырыта общая братская могила. Морозный воздух обжигал лёгкие.

Бывший великий князь шёл к расстрельному месту спокойно. Он нёс на руках своего любимого кота, которого тюремщики разрешили взять с собой, крепко прижимая испуганное животное к груди. Николай Михайлович посмотрел на тёмное петроградское небо, где когда-то, казалось, целую вечность назад, он спорил со слепым царём и презирал грязного «старца». История, которую он изучал всю жизнь, догнала его и вынесла свой окончательный вердикт. Он молча встал у стены, закрыл глаза и приготовился стать её частью.

Раздался залп. Вспышки выстрелов на мгновение осветили заснеженный двор, и тело последнего историка династии Романовых упало на холодную землю.