Живая Вода. Часть 7

                Часть седьмая
                Глава 21

      Кафе «Апрель» я  нашел только с  третьего раза. Улица Славского — узкая, одноэтажная, за автовокзалом. Дома — старые, кирпичные, с облупившимися фасадами. На одном — вывеска «Парикмахерская „Модерн"», на другом — «Ремонт обуви». Третье здание — без вывески. Просто дверь, и над ней — фанерная дощечка с выцветшей надписью «Апрель». Буква «р» отклеилась и висела на одном гвозде, как флаг в безветрие.
     Я припарковал Тойоту  за углом. Топор — под курткой, прижатый ремнём. Соколик — на груди, под кофтой. Фляжка с живой водой — во внутреннем кармане. Я был похож, наверное, на туриста, который заблудился и не может найти гостиницу. Или на шизофреника, который носит с собой топор и бронзового сокола. «Нормальный такой парень. Пиарщик. Безработный. С магическими знакомцами, между прочим», - внутренний голос, как всегда, подбодрил.
      Внутри — маленький зал,  пять  столиков, пожухлые  оранжевые занавески на двух окнах. Пахло кофе — дешёвым, пережаренным, таким, каким обычно бывает кофе в вокзальных забегаловках.  На стене — репродукция Гуркина «Хан Алтай».  Орёл, сидевший на скале, расправил крылья и смотрел на меня с удивлением – мол,  — а  ты чего тут забыл?
    Лёха уже сидел у окна. Узнал его по спине — широкая, сутулая, в вышарканной джинсовой куртке, которую он носил круглый год, зиму и лето. Волосы — взъерошенные, тёмные, с проседью на висках. Очки — на кончике носа. Перед ним — кружка кофе и тарелка с бутербродом. Бутерброд — не тронут. Кофе — тоже. Ждет меня.
    Я неторопливо, чтобы казаться естественным,  подошел к приятелю и сел напротив. Лёха поднял глаза. Очки блеснули. Лицо — худое, скуластое, с трёхдневной щетиной. Глаза — серые, внимательные, как у кота, только без зелени.  Взгляд — тот самый, которым он  смотрел на городских  чиновников, когда брал у них интервью:
«Я вас внимательно слушаю. И не верю ни одному слову. Но записываю».

— Андрюх, — он выдохнул. — Живой. Ну, слава те господи. Я уж думал — всё. Упился, уснул в канаве, или Зима тебя того. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Ты, кстати, чёт осунулся. И... — он прищурился. — Что это у тебя на шее? Порез? И тут, за ухом? И... ты почему весь... такой?

— Какой — такой?

— Как будто тебя через мясорубку прокрутили. И потом — через стиральную машину. И потом — высушили на ветру. Вот такой.

— Лёха, — я еще  раз обвёл помещение  взглядом. 
Пусто. Только хозяйка — худощавая  женщина лет сорока в фартуке — протирала стойку. Камер — не видно. Как Лёха и обещал.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать. Ты не поверишь. Но ты должен слушать. До конца. Не перебивая. Можешь?

    Лёха откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. Прищурился.

— Я журналист, Андрюх. Мне  практически ежедневно  рассказывают то, во что нельзя верить. Чиновники — что не берут взятки. Депутаты — что не врут избирателям. Бизнесмены — что честно платят налоги. Полиция – что переловила всех преступников в городе и округе. Я привыкший. Давай.

    Я выдохнул. И начал. С самого начала. С того, как Зима послал меня в командировку. С бабы Веры. С соколика. С погреба. С деда Матвея и шептунов в белых халатах. С мёртвой воды на полу. С кота, который бьёт бутылки, как Тайсон.  С топора, который рубит тени. С Лешего, который три тысячи лет держит рубеж обороны. С осколка Алатыря в дупле дуба, где шершни жалят,  словно раскалёнными иглами. С Чёрного озера и утопленников. С пресс-папье на столе Зимы. С бабки Акулины, которая сидит на крыльце с пустыми глазами.
    Лёха слушал. Внимательно. Ни разу не  перебил. Кофе его уже давно  остыл. Бутерброд — скукожился. Хозяйка — прошла мимо пару раз, посмотрела на нас, качала головой и ушла за стойку. Лёха — не шевелился. Только очки пару раз поправил. И один раз — потёр переносицу. Это у него признак: когда мозг перегружен, он трёт переносицу. Как компьютер, который завис и перезагружается.
    А я говорил — минут двадцать. Может, полчаса. Без остановки. Всё, что помнил. Всё, что видел. Всё, что чувствовал. Запах мёртвой воды. Холод реки Смородины. Боль от укусов шершней. Тепло осколка в ладони. Три слова шептуна:
«Ты. Не. Успеешь».
    Наконец рассказал всё. И замолчал. Кофе на столе — давно остыл. Бутерброд — окаменел. Тишина. Та самая, плотная, как в лесу у батьки Лешего.
     Лёха молчал. Долго. Минуту. Две. Три.  Потом — снял очки. Снова протёр их краем рубашки. Надел обратно. Посмотрел на меня.

— Андрюх, — он сказал это медленно, с паузами, как человек, который подбирает нужные  слова. — Ты — единственный человек в Белоярске, который  ни  разу мне не врал. Ни разу. За десять лет нашей дружбы. Поэтому я тебе верю. Не потому, что то, что ты рассказал, — правда. Это — какая-то хрень и бред. Но ты — не врёшь. И я  тебе верю.

Пауза. Потом:

— Что тебе нужно?

—  Две  вещи. Первая — статья. Твоя. Не моя. Моя — это слоганы и этикетки. Твоя — это факты, цифры, документы. Название «Абсолют Капитал», цех за Смородиной, вода «Живой Источник Белоярья», бабка Акулина,  все, кто уже  опоен в городе. Вырубка гектаров уникального леса. Постановление о сносе. Всё, что нужно найти в открытых источниках. Ты умеешь лучше других.

— Умею, — Лёха кивнул. — Но статья — это бумага. Сегодня — бумага, завтра —  суд. Зима — не дурак. Затянет. Иск о защите деловой репутации. Удаление по решению суда.  Ты знаешь, как это работает.

— Знаю, — я кивнул. — Я пиарщик. Я знаю, как это работает. Статья — не оружие. Статья — отвлечение. Пока  Зима  судится с тобой — я работаю. Два дня. Мне нужно два дня, чтобы статья не вышла раньше, чем я закончу. А потом — пусть выходит. Пусть Зима читает. Пусть злится. Пусть тратит деньги на адвокатов. А я — пока — сделаю своё.

— А что — твоё?

— Второе. Мне нужно попасть в офис Зимы. В его кабинет. На столе — пресс-папье. Стеклянное, с чёрной мушкой внутри. Мне нужно его забрать.

   Приятель взглянул на меня. Долго. Потом произнес, очень медленно:

— Пресс-папье. Стеклянное. С мушкой. Андрюх, ты понимаешь, как это звучит? Ты попросил журналиста помочь тебе украсть пресс-папье у твоего бывшего начальника. Это — статья. Уголовная.

— Я не украду. Я — заберу. Это — не пресс-папье. Это — осколок Алатыря. Камень, в котором запечатана живая вода. Три тысячи лет назад его замуровал Кощей. Осколок — живой, но не дышит. Как человек, которого в бетон залили.

   Лёха снова потёр переносицу. Признак — завис.

— Андрюх, — он заговорил медленно, как с ребёнком, — я тебе верю. Но — пресс-папье? С мушкой? Вот это вот — осколок? Камень? Живая вода?

— Да.

— И что будет, если ты его заберёшь?

— Тогда — три осколка. И тогда — стена. Защита. Деревня Смородина — невидима для Зимы. Техника не приедет. Бетон не зальют. Источник — спасён.

— А если — не заберёшь?

— Тогда — баба Вера закроет источник сама. Навсегда. Замурует. И останется без магии. Без силы. Без Тридевятого царства. Ради которого она три тысячи лет берегла его.

    Лёха молчал.  Долго. Смотрел в окно. За окном — улица Славского, старые кирпичные дома, облупившаяся вывеска парикмахерской  «Локон и завиток». Обычный сибирский городок. Обычный осенний день. Обычная провинциальная  жизнь. И — я, с топором под курткой,  рассказывающий про Алатырь и Кощея.

— Ладно, — Лёха повернулся и хлопнул ладонями по столу. — Статья — будет. Два дня, ты сказал? Держу. Но не раньше. А пресс-папье... — он помолчал. — Андрюх, я не полезу в офис Зимы. Это — твоё. Но я могу помочь тебе попасть туда.

— Как?

— Презентация, — Лёха хмыкнул. — Ты — пиарщик. Зима — твой бывший шеф. Ты знаешь, что он любит. Презентации, макеты, красивые картинки. Звонишь секретарше — Оле. Говоришь: «Я вернулся. Презентация нового продукта. Вода из Смородины. Мне нужен доступ к материалам, к макетам. И — к столу шефа, для фото». Оля — верный сотрудник, но дура. Зима завтра поедет к мэру на совещании. Два часа.

— Откуда ты знаешь, что Зима будет на совещании?

— Я — журналист, Андрюх. Я знаю расписание всех, кто стоит того, чтобы за ними следить. Зима завтра  будет в здании администрации. Совещание по инвестициям. До четырёх. Время  у тебя есть.

— Лёха, — я посмотрел на него. — Ты — гений.

— Нет. Я — нормальный журналист. Это — одно и то же, только денег в разы меньше, — он хотел отхлебнуть остывший кофе, но, понюхав, скривился. — Мерзость, - и повернув голову к барной стойке. - Алина Петровна, — он повысил голос, — два свежих кофе, пожалуйста. И два бутерброда. И — не подслушивайте.

   Хозяйка — Алина Свиридова обиженно фыркнула, затем молча кивнула из-за стойки. Без удивления. Будто каждый день обслуживает клиентов, которые планируют проникновение в офисы с магическими топорами.
    Я достал из кармана фляжку. Железную, маленькую, с деревянной пробкой. Поставил на стол.

— Это — живая вода. Из источника. Если встретишь шептуна — капля на лоб. Уснёт. Если Блазень — не пей при нём. Если Зима...

— Не пить ничего. Совсем. Ты уже говорил. По телефону, — Лёха посмотрел на фляжку. — Андрюх, это... реально живая вода?

— Реально. Понюхай.

    Журналист наклонился. Понюхал. Поморщился. Потом — его лицо изменилось. Он понюхал ещё раз.  Глубже. И я увидел: он понял. Не головой — носом. Запах — озон, талый снег, ветер с горной вершины.  Всё так же как  из погреба бабы Веры, с берега Смородины. Запах, которого не бывает в городе. Никогда.

— Это... — он не договорил. Снова потёр переносицу. — Ладно. Не надо слов. Я верю. Давай фляжку. Но — как мне её использовать? Если что?

— Брызни каплей на лоб. Если шептун — уснёт. Если человек — просто умоется. Не повредит. Но — не пей из бутылок. Никаких. «Живой Источник», «Белоярье»,
«Премиум» — всё — мёртвая вода. Понял?

— Да понял я, понял. Я ж — водопроводный, — Лёха спрятал фляжку во внутренний карман джинсовой куртки. — Андрюх.

— Что?

— Ты сказал — бабка Акулина. Пустая. Сидит. С бутылкой. А здесь — в городе — ты видел? Оля, секретарша ваша, она же эту воду пьёт. Каждый день. На столе — бутылка всегда стоит. Я заходил к ней, когда тебя искал. Она — капец, бледная.  Глаза какие-то стеклянные. Говорит — «не хочу спать, работы много». Я тогда не обратил внимания. А теперь...

— Теперь — обратил, — я кивнул. — Лёха, а кто ещё в офисе пьёт?

— Да все, по моему. В отделе твоем — все. Бухгалтерия — все. Охрана — все. На ресепшене — кулер, и в кулере — та же вода. «Живой Источник. Премиум». Я ещё подумал — странно, обычно в кулерах — обычная вода, а тут — брендированная. Как будто Зима специально...

— Специально, — я подтвердил. — Мёртвая вода. Она же  не смертельная — жизнь не отнимает. Только веру. Надежду. Память. Сначала — не хочешь спать. Потом — не хочешь жить. Потом — сидишь. С пустыми глазами. Как бабка Акулина.

— Как зомби, — Лёха тихо произнёс. — Офисные зомби. Пиар-отдел. Компания «Абсолют Капитал». Белоярск. Россия. Двадцать первый век. И — зомби.

— Не зомби. Хуже. Зомби — не страдают. А эти — страдают. Только не помнят, как раньше. Не помнят, что было до бутылки.
 
    Наконец,  хозяйка заведения принесла две кружки своего фирменного кофе. Свежий, горячий, дешёвый. Я обхватил кружку обеими руками — обожжённая  ладонь заныла, но тепло было приятное. Живое. Чашка кофе в кафе «Апрель» на улице Славского. Обычно. Нормально. Хорошо.

— Лёха, — я отпил кофе. Горький, но все равно хорошо. — Мне ещё нужно одно.

— Что?

— Мёртвое озеро. Ты слышал, где это?

— Мёртвое? — Лёха задумался. — Так это ж... кажется,  в горах. Ондойский  район, вроде.  Километров двести от города. Туда не ездят. Глухое место. Легенды всякие. Утопленники, мол. Рыбаки не ходят. Говорят — рыба там не ловится. Вода — чёрная, и людей затягивает.

— Мне нужно туда. Сегодня. До темноты.

— Сегодня? —  Лёха посмотрел в окно. Солнце  уже  клонилось к закату. — Часа три света ещё есть. Но — зачем?

— Второй осколок. На дне. У утопленников.

    Лёха опять потёр переносицу. И снова потёр.

— Андрюх. Ты просишь меня поверить, что на дне Мёртвого озера лежит осколок волшебного камня, который охраняют утопленники. И ты собираешься нырнуть. Сегодня. До темноты.

— Да.

— С топором.

— Топор — не понадобится. Там — вода. Топор — для морока. А там — не морок. Там — тоска.

— Тоска, — повторил мой друг. Посмотрел на меня. Снял очки. Протёр. Надел. — Знаешь, Андрюх, я двадцать лет в журналистике. Я видел всякое. Но — нырять на дно Мёртвого озера за осколком, который охраняют утопленники, — это даже для меня — безумие.

— Не тебе нырять. Я — нырну. А тебе надо ждать на берегу. Если я не вынырну через три минуты — звонишь в МЧС. Нет, не звони в МЧС. Позвони бабе Вере. Хотя, что я несу? У бабы Веры нет телефона. Я остановился. — Ладно, ни кому не звони. Просто — жди. Если не вынырну — статья выходит. Всё, что я тебе рассказал. Всё. Под твоим именем. Пусть Зима подавится.

— Андрюх, — Лёха посмотрел на меня серьёзно. — Ты нырнёшь?

— Нырну.

— И вынырнешь?

— И вынырну.

— Обещай!

— Не обещай, — я усмехнулся. — А делай. Это так  мне баба Вера сказала.

Лёха посмотрел на меня. Долго. Потом — усмехнулся тоже.

— Ну, пошли, что ли.  Мёртвое  озеро. Утопленники. Осколки. Топор. Сокол. Фляжка с живой водой. И, два друга - идиота в джинсах. Отличная завязка для статьи.

— Для статьи — да. А для жизни — так себе, — я допил кофе. Горько. Хорошо. Живо. — Пошли.


                Глава 22
     Мы вышли из кафешки. Улица Славского, те же дома, октябрь. Солнце — уже низко, остывающее, оранжевое.  Лёха — рядом, в своей вечной джинсовой куртке, с блокнотом в кармане и фляжкой живой воды во внутреннем. Я — рядом, с топором за поясом, соколиком на груди и осколком в кармане.

— Андрюх, — Лёха сказал, когда мы сели в Тойоту. — Ты понимаешь, что если всё это — правда, то Зима — не просто бизнесмен. Он — Кощей. Бессмертный. Тот самый. Из сказок.

— Понимаю.

— И тебя это — не пугает?

— Пугает, — я завёл двигатель. Тойота кашлянула, фыркнула, затарахтела. — Но я уже поздно начал пугаться. Сначала — баба Яга, потом – Смородина, Потом – вечный лес. И Леший. И эти навьи шершни с жалами как спицы.  Но самое жуткое, это когда  шептун сказал «не успеешь». После этого — пугаться поздно. Теперь — только делать дело.

— Как скажешь, — Лёха пристегнулся. 

— Ну, едем к Мёртвому озеру. По Ороктойскому тракту. Я вижу дорогу.

— Ты увидел дорогу к Мёртвому озеру? Ты ж не местный.

— Нет. Но я вижу его сверху. Соколик показывает. Как на карте. Только — с высоты птичьего полёта. Буквально.

    Лёха потёр переносицу. Седьмой раз за час.

— Андрюх, — он сказал устало. — Давай просто — поедем. И по дороге ты мне расскажешь про соколика, который работает как GPS. Я — запишу. И потом — не буду верить. Но запишу.

— Договорились.

    Машина рванула с места. Улица Славского — осталась позади. Автовокзал, объездная, трасса. Асфальт ровный, серый, стелился лентой меж холмов, зазывая нас всё дальше и дальше на юг, к горным кручам Ондоя.  По обочинам тракта начался лес. Алтайская тайга, не такая как угрюмый  Медвежий бор. Берёзы, осины, сосны, лиственницы — обычные, не колонны.  Ветер — шумит. Деревья – качаются. Живой лес. Не страшный.
    На удивление моя Тойота неслась, словно пуля. Мне казалось, что время растянулось как жгут, а дорога, наоборот, сжалась до минимума. Перевалы, затяжные повороты машина пролетала, не чувствуя напряжения.  Через пару часов, когда   сумерки по-хозяйски стали выползать из ущелий и отрогов, расстилаясь по каменистым склонам и отвесным скалам этой горной земли, мы с Лёхой увидели озеро в стороне от тракта.
   Чёрное. Недвижимое. Словно зеркало ночью.
   Я заглушил двигатель. Тишина. Другая — не лесная, не городская. Водяная. Глубокая, как звук, который издаёт раковина, если приложить к уху. Только — без звука. Просто — ощущение глубины. Воды под тобой, которая уходит вниз, вниз, вниз.
    Озеро — большое, с километр в диаметре. Круглое, как огромный казан. Вода — чёрная. Не тёмная — чёрная.  И снова не отражала меня. Как Смородина. Я стоял на берегу — и моего отражения не было. Лёха — стоял рядом — и его отражение было. Чёткое, ясное, в куртке.

— Во как, — Лёха посмотрел на воду, потом на меня. — Тебя — нет. Меня — есть. Это... нормально?

— Нет. Но — ожидаемо.

   Я скинул свою куртку. Кофту, джинсы. Затем вытащил из джинс ремень и затянулся им прям на голое тело на животе. Засунул за ремень свой боевой топор со спины. Соколик висел на шее, грея своим теплом мою грудь.
 
— Лёха, — я повернулся. — Три минуты. Засекай.

— Андрюх...

— Три минуты. Если не вынырну — статья. Всё. Под твоим именем.

— Андрюх, может, не надо? Может, по-другому можно?

— Не можно. Здесь — осколок. Второй из трёх. Без него — никак.

   Лёха замолчал. Смотрел. Серые глаза — серьёзные. Без иронии. Без сарказма. Просто — друг, который смотрит, как друг идёт ко дну.

— Три минуты, — повторил я.

— Три минуты, — он кивнул. Достал телефон. Засёк. — Давай.

     Я подошёл к воде. Босиком — кроссовки на берегу. Ноги — на мокрых камнях. Холодно жуть. Мохнатые корни деревьев — под ногами, как щупальца. Тот же пейзаж, что и на Смородине. Только  берега пологие, усыпанные темными плоскими камнями, как блинчиками. Та же  ледяная вода. И без движения.  Смородина — бежала по валунам, говорила с ними. Озеро — стояло. Мёртвая вода, которая не течёт.
    Соколик  тёплый,  пульсирующий.  Я снова ощутил, как  два сердца стучат   синхронно, тук-тук, тук-тук. Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце — ровно. Руки — не дрожат. 
«Ну что ж, Заряницын. Ты лез в дупло к шершням. Ты бил тени топором. Ты разговаривал с Лешим. Теперь — нырнуть в  это чёртово озеро, где живут утопленники. Нормальный такой вторник.  Ой, четверг. Неделя, как сказал Лёха. Неделя. А у бабы Веры — два дня. Часы идут по-разному. Ну что ж. Погнали», — внутренний голос был спокойным. Даже каким-то деловитым. Как перед совещанием: «Андрей Николаевич, ваша презентация через пять минут. Пройдите».
     Я сделал  шаг вперед. Вода покрыла ноги до щиколоток.  Холод ударил по коже, будто сотней лезвий. Я сделал еще два шага… Вода покрыла ноги. Вдохнул полной грудью. И нырнул.


                Глава 23
     Баба Яга  стояла у окна и смотрела через темное стекло. Не сидела — стояла. Посох — в правой руке, левой оперлась на  подоконник. Одна единственная свеча на столе   — горела ровно, не дёргалась. Тихо, даже пламя в печке затихло, лишь угли краснели мигая. Микита спал на лавке, свернувшись калачиком, как котёнок. Василиса осталась у себя в избе, ставни закрыты, двери заперты.  Баюн улегся у порога, и не спал. Обвился хвостом, смотрел на хозяйку. Словно чего-то ждал или чувствовал.

— Охолонул, — баба Вера прошептала, не оборачиваясь. — Охолонул, соколик. Озеро-то — Мёртвое. Знала я, что полезет. Знала ведь….

    Свеча на столе резко дёрнулась. Не от сквозняка,  а от чего-то другого.  По потолку и стенам пробежали тени. Бабуля повернулась к столу. Пламя — метнулось влево, потом вправо, как маятник. Потом — закрутилось, как волчок. И — потухло. Не мигнуло, как обычно бывает с пламенем от дуновения сквозняка, а потухло. Дымок — тонкий, белый — поднялся к потолку.
    Баба Вера стояла в темноте. Тишина. Кот — вскочил. Шерсть — дыбом. Спину выгнул коромыслом. Уши упали назад. Зашипел — тихо, зло, протяжно.

— Лезет, — бабушка прошептала. — Лезет. Городской. ПиарщЫк. Дурында.

   Она подняла посох. Ударила им об пол — глухо, тяжело, как удар колокола.  И — заговорила.  Не громко, не шёпотом — ровно, монотонно, как читают молитву, которую знают наизусть, но каждый раз — как первый раз:

— Велес - батюшка, пастырь душ наших, управитель силы нашей,  хозяин путей земных и небесных. Держи его. Не дай тьме схватить. Не дай воде забрать. У него — соколик твой. У него — кровь  ученика твоего.  У него — дух. Держи его! Держи крепко! Держи!

     Кот замолчал, успокоился и сел. Смотрел на хозяйку.  В изумрудных глазах — не страх. Внимание. Как у часового на посту, который слышит шаги и ждёт: свои или чужие.
     Баба Вера молилась. Три тысячи лет — и молилась. Как простая деревенская бабушка,  которая просит бога сохранить внука. Только бог — не простой, а древний. А  внук — не родной,  а пришлый. А просит она  как за  родного.
               
               

                **************
      Холод ударил разом. Не как в реке — там холод был острым, как игла. Здесь — тупым, словно обух топора или камень. Тяжёлым, плотным, обволакивающим. Вода — не вода. Жидкость. Густая, как кисель, чёрная, как дёготь. Глаза — открыты. Ничего. Тьма. Не темнота, а тьма. Абсолютная, плотная, как бархат, который прижался к коже.
     Тело — онемело. Не сразу, а  постепенно. Ноги — первыми. Потом — руки. Потом — грудь. Как мёртвая вода, только — медленнее. В Смородине — мёртвая вода жгла, как кислота. Здесь — не жгла. Она — обнимала. Тянула. Вниз. Тихо, ласково, как мать, которая укладывает ребёнка спать.

«Ложись, — шептала вода. — Ложись. Зачем тебе наверх?  Там — холодно, шумно, больно. А здесь — тихо. Мягко. Спи.Спи сладко, малыш».

     «Спи? Я те сейчас усну, придурок, — внутренний голос, к моему удивлению, не дрогнул.  Даже — разозлился. — Спи, говорит, ага.   Я    в дупло  к шершням лазил, Леший мне  лекции по экологии читал, шептун запугивал, Блазень зубами щёлкал.  А я – спи… В луже? С хрена ли….Нет уж, не на того напала, водица».

     Я рывком дернулся вниз. Грёб — не руками, а волей. Соколик на груди — пульсировал, и каждый удар — толкал, как моторчик. Вперёд. Вниз. Глубже. Два метра. Три. Пять. Десять. Темнота   не убывала, а давление — росло. Уши  уже заложило. Грудь  больно сдавило. Воздух заканчивался. Лёгкие  начинали гореть.

 «Ну, Андрюха, — внутренний голос сменил тон. — Ты  нафига сюда полез-то? Объясни. Ты — пиарщик. Ты работаешь с текстами, слоганами, шрифтами. Ты не водолаз. Ты не военный ныряльщик. Ты — утопленник в проекте».
   Даже не думал, что мой настырный внутренний голос  окажется таким  слабохарактерным.
 
   «Заткнись, сука — зло ответил я этому внутреннему слизняку — Греби, давай».

     Соколик — дёрнулся.  Резко, как  пойманная рыба. И — потянул. Вниз. Влево. Туда. Я повернул — и увидел.
     Свет. Но не  сверху, а снизу. Слабый, тусклый, голубоватый. Как от фосфора  на старых советских статуэтках. У бабушки на старом телевизоре стоял такой орел, ей родственник из Пятигорска когда-то привез.  Свет шёл со дна — ровно, спокойно, как свет из окна подвала, где кто-то забыл выключить лампу. Я поплыл к нему. Тело — слушалось всё хуже. Руки — ватные. Ноги — тяжелые и чужие. Легкие  горят огнем. Но я продолжал плыть. К свету. Вниз.
     И вот дно. Илистое, и мягкое, как перина. Я опустился на колени — и провалился по пояс. Ил — чёрный,  тёплый.  И я почувствовал  запах. Через эту плотную, как кисель,  массу  воды запах проник мне в мозг. Тот  самый.  Мёртвая  вода.  Сладковатый,  тошнотворный.  Только — сильнее, чем на полу у Василисы от  чёрных капель  из бутылок. Но в  сто раз сильнее. Значит здесь — источник. Здесь — Кощей залил три тысячи лет назад. Здесь — начало всего этого зла.
     И тут я увидел их.  Тех самых  утопленников.
     Но не тела, а  тени. Вернее — и тела, и тени, черт разбери, как правильно можно объяснить то, что я увидел там.  Полупрозрачные, блёклые,  как лёд   замёрзшей лужи на грязном асфальте. И лица, даже во тьме я их видел -  бледные, пустые, без выражения. Глаза — открыты, но — мутные, как у шептунов. Только — не злые. Грустные. Бесконечно, бездонно  грустные. Как у людей, которые помнят, что были живыми, — и не могут вернуться.
      Их было — много. Десять? Двадцать? Сто? Я не считал. Они стояли на дне, по пояс в иле, неподвижные, как столбы. Водоросли — в волосах, как венки. Тина — на плечах, как шали. И — руки. Их руки — были протянуты. Все — к центру. К свету. К осколку.
     Осколок Алатыря  лежал на каменистом пятаке дна, в центре этого большого круга утопленников. Маленький, с грецкий орех, тёмный — и светящийся. Сразу.  Тот же свет, что и первый осколок из дупла. Тот же пульс. Только — слабее. Тише. Как сердце, которое уже устало биться и почти сдалось беде. Утопленники  держали его — не руками, а — взглядами. Они — смотрели на него. Охраняли. Не от меня — от всех. Как шершни в дупле. Навьи. Не знающие, кому они  служат.
     Я протянул руку. Мой соколик — вспыхнул. Ярко, горячо, золотым свечением. Как  на  берегу Смородины, когда я вытащил его из ледяных бирюзовых волн. Свет — ударил в темноту, как фонарь в тумане. Утопленники — дрогнули. Все разом.  Не отшатнулись, а дрогнули. Как от порыва сильного ветра деревья в городском парке, где мы с Лёхой, иногда, любили посидеть на лавке и поболтать о жизни.  Их пустые глаза — сфокусировались.   Но они смотрели не на меня. Они смотрели сквозь меня — туда, где три тысячи лет назад над этим озером летал Велесов сокол. И вдруг я почувствовал, что я — не случайный гость. Я — тот, кто пришёл за тем, что когда-то принадлежало им.
     Велесов сокол. Тот самый. Тот, что три тысячи лет назад летал над этим озером, над этим лесом, над этой землёй. Тот, что был свидетелем битвы у Вековечного дуба. Тот, который  был  их, когда они были живыми.  Настоящими.  До Кощея. До мёртвой воды. До тьмы. Когда они были воинами Света, но подчинились воле Кощея.
    И утопленники   расступились. Медленно, как стебли травы под ветром.  Даже не  расступились. А просто  пропустили меня. Дали мне дорогу. К тому самому  осколку Алатыря, что лежал на дне тысячи лет.
   Я шагнул к нему. Ил уже по грудь, но я тяну руки. Соколик — пульсирует. Осколок… вот он,  рядом. Вот же он. На дне, в плоском камне. Тёмный, с прожилками света внутри. Как первый. Только — этот — холоднее. Намного холоднее. Не тёплый, как дождь, а — ледяной,  слеза на полярном полюсе.   Я  коснулся его. Остатки кислорода в легких растворились. И вдруг я понял, что больше не борюсь с водой — я стал её частью. А она меня отпускала.
И — мир взорвался.

                ***************
    Не свет, а звук. Даже не звук — ощущение. Вибрация, которая прошла через тело, через воду,  через ил,  через озеро — и дальше, через землю, через эти горы,  перевалы, тайгу. Как будто кто-то ударил в гигантский колокол, и этим колоколом стала вся наша земля. Гул. Низкий, глубокий, как орган в пустом соборе. И — в гуле — голоса. Не слова — голоса. Тысячи. Десятки тысяч. Сотни тысяч.  Тихие, далёкие, как радио на минимальной громкости. Они говорили — все сразу, и — никто. Они плакали — и смеялись. Они звали — и отпускали.
     Утопленники — закричали. Беззвучно — я не слышал, но чувствовал каждой клеточкой своего тела.  Их рты — открылись.  Их глаза — закрылись. И — они — поплыли. Вверх. Один за другим, как миллионы   пузырьков воздуха. Тени, которые поднимались со дна, к поверхности, к свету, к небу. Не к жизни, а вечной свободе. От тьмы — к покою.
 "Благодарим тебя..." - в моей голове почему-то звучало и звучало эта фраза. Многократно, тихо и громко, множеством голосов и по одному.Словно эти пузырьки говорили мне - "Благодарим тебя...".
     Осколок — дёрнулся в моей руке. Горячий. Живой.  Пульсирующий. Как  сердце — нет, точнее как третье сердце. Соколик — первое, осколок из бора — второе, этот — третье. Три сердца. Три удара. Тук. Тук. Тук. Синхронно. В такт. Одна частота. И одна сила пульса.
    И — тепло. Вдруг. Изнутри. Не от осколка — от меня. От груди, от живота, от рук, от ног. Вода — отступила. Холод — отступил. Тьма — отступила.  Живой свет — соколика,  осколка, мой — вытеснил  всё мёртвое, черное. Как люстра под потолком  прогоняет  тьму из комнаты. 
  Я, остатками сил, рванул  наверх.  Грёб. Руки — слушались. Ноги — слушались. И почуял, как в груди  много чистого   воздуха.  Жизнь. Я живой. Надо вверх. К поверхности. К Лёхе. К свету.  К небу.

               
                **************
 
     Лёха сидел на камне. Телефон — в руке. Секундомер — бежал. 00:47. 00:48. 00:49.   А озеро — молчало. Чёрная вода — гладкая, как зеркало. Ни ряби, ни пузырьков. Ничего. Будто никто не прыгал. Будто ничего и не было.
   «Андрюх, — Лёха думал, глядя на воду. — Андрюх, ты же обещал. Ты — не врал. Ты — не врал никогда. Ну не начинай сейчас».
01:15. 01:16. 01:17.
     Тишина.  Озеро — молчало. Ветер — стих.  Солнце уже опустилось за гору, и лишь небо еще было светло -  оранжевое.   Лёха  что есть силы сжал телефон. Костяшки пальцев побелели.
01:40. 01:41. 01:42.
    «Ну,  давай  же. Давай, Андрюх. Выныривай уже. Ты же — пиарщик. Ты не умеешь нырять. Ты умеешь  писать слоганы. Ты не можешь утонуть в Мёртвом озере. Это — не в сценарии. Это — не совещание. Давай же».
01:55. 01:56. 01:57.
     Ничего. Вода — чёрная, гладкая. Лёха встал. Ноги дрожали. Шаг к воде. Ещё шаг. Мокрые камни — под подошвами.
02:10. 02:11. 02:12.
«Андрюха… Ну пожалуйста».
02:30. 02:31.
   По центру мёртвого озера пробежала рябь.
    Маленькая, почти не  заметная.  В самом центре  этого  чёрного зеркала.
    Рябь пошла не от ветра — она  шла из глубины, как вздох, который наконец-то вырвался наружу.  Круг пошёл, расширился, утонул в черноте. Потом — ещё один. И — ещё. И — пузырь. Один. Большой, серебристый, как жемчужина. Всплыл — и лопнул. И — ещё. И — ещё.
02:45. 02:46.
    Лёха уже стоял по щиколотку в воде. Он не помнил, как зашёл. Обувь мокрая, ноги  — мокрые, холодные. Телефон перед собой  в вытянутой руке, словно так можно помочь. Секундомер отстреливал секунды.
02:50.
    Плюх…Голова. Вынырнула. Резко, как пробка из бутылки. Вода — брызнула, чёрная, густая. Кашель,  хриплый, рванный, как у человека, который вынырнул не из воды, а вырвался из тьмы. Глаза — открыты. Живой.
 
— Лёха! — мой голос — хриплый, мокрый, но — громкий. — Лёха, я здесь!

    Лёха — выдохнул. Долго. Рвано. Как человек, который задержал дыхание и наконец-то отпустил.

— Три минуты, — он сказал, и голос дрогнул. — Три. Минуты. Ты — три минуты. Под водой. Без акваланга. Ты — придурок. Ты — не подводник, елки. Плыви скорее сюда.

   Я уже выбирался на берег. На четвереньках, как собака. Мокрый, грязный, ноги в иле. А в руке — зажат камень. Маленький, тёмный, с прожилками света. Тёплый. Живой. Тук. Тук. Тук. Три сердца — синхронно.

— Осколок, — я разжал ладонь. Показал. А сам дышал, пытаясь скорее наполнить горячие легкие холодным горным воздухом — Вот он. Смотри.

    Лёха  посмотрел на камень. Потом  на меня.  Снова на камень. Снял очки. Протёр. Надел. Снял. Протёр. Надел. Потёр переносицу. Десятый раз за день.

— Андрюх, — он сказал тихо. — Я двадцать лет в журналистике. Я видел всякое. Но — три минуты под водой в Мёртвом озере. Без воздуха. И — камень, который светится. Это — не статья. Это — репортаж на Рэн тиви. Или даже в Дискавери. Большой. Длинный. С фотографиями.

— Потом, — я откашлялся. Взял футболку с сидения, вытер лицо. Вода — чёрная, как тушь. Тело  мокрое. Кожа — белая, как бумага. Но хоть  тёплая. Значит живая. — Потом. Репортаж потом. Сейчас обратно. В город. В офис. К Зиме. К пресс-папье, – и я начал торопливо натягивать на себя одежду, чтобы поскорее согреться.

      А  мой друг  молчал. Смотрел на меня. Серые глаза — мокрые. Не от воды — от другого. Он — моргнул.  Раз. Два. Повернулся. Отвернулся. Сделал вид, что сморкается. Не сморкался. Затем покашлял.

— Лёх, — я положил мокрую руку ему на плечо. — Я же вынырнул. Как обещал.

— Вынырнул, — он кивнул. Не оборачиваясь. — Вынырнул, гад. Три минуты. Я чуть инфаркт не получил. Если бы ты не вынырнул — я бы тебя убил. Если бы — не утонул.

— Не утонул. И не убил. Поехали. Не могу я тут больше находиться.

    Через минуту машина снова несла нас по Ороктойскому тракту спуская  с  высоких гор  в предгорья.  Тойота увозила нас от Мёртвого  озера всё дальше и дальше. Мы торопились в  Белоярск.
               

                *****************
      А бабушка всё стояла  у окна. Посох всё так же -  в руке. Свеча — потухла. Темно. Тихо. Кот — у ног, не шевелится. Слушает.
     И   вдруг  - свеча  зажглась. Сама. Без спички, без огнива. Пламя — ровное, тёплое, красновато - жёлтое. Баба Вера — выдохнула. Долго. Как человек, который задержал дыхание и наконец-то отпустил.

— Вынырнул таки, родименький  мой, — она прошептала. — Вынырнул, соколик.   Ещё один остался. Последний.

    Кот — мяукнул. Коротко, тихо. Не «фыркнул», не «урчал» — мяукнул. Как кот, который рад. Баба Вера — присела на лавку. Руки — дрожали. Три тысячи лет ей, а  руки задрожали. Как у простой бабки, которая провожает родного внука на войну и не знает, вернётся ли.

    Микита — не проснулся. Спал. Ровно, спокойно. Маленькая ладошка — под щекой. Вторая рука  - сжатый кулак. Ему снилось, наверное, что-то хорошее. Ему — можно. Он еще мальчишка.
    Баба Вера  посмотрела на него. Долго. Потом — на свечу. Потом — за окно. Темно. Октябрь. Ветер. Но — не страшно. Пока — не страшно.

— Два — есть, — повторила она. — Два — есть. Ещё один. У Кощея. В его тереме. В его стекле. В его бетоне. Последний.

    Она   помолчала. Потом   подняла посох. Ударила об пол. Глухо, тяжело. И  заговорила. Не громко — шёпотом. Тише, чем раньше. Как молитва, которую не говорят, а  которой  дышат все матери:

— Велес. Пастырь наш. Держи его. Последний — самый трудный. Самый страшный. Там — Кощей. Там — мёртвая вода. Там — само зло. Держи его. Держи. Держи, молю...

     Кот — лизнул ей руку. Баба Вера — не отстранилась. Погладила его по голове. Один раз. Легонько.

— Иди, соколик, — она прошептала в темноту. — Иди, Андрей Николаевич. ПиарщЫк.   Дурында. Иди. Последний — твой.
               

                *******************
      Уже было совсем темно, когда машина осветила фарами знакомый поворот с трассы и свернула  с асфальта на грунтовку. Через минуту мы уже были  на берег бурлящей, ледяной Катуни. Нашли спокойное место, где высоченные сосны закрывали поляну  от шума трассы и ветра с гор.  Я  заглушил Тойоту. Мотор чихнул и затих, фары погасли. Ночной мрак снова опустился на поляну.  В салоне повисла тишина — не мёртвая, а живая: слышно было, как остывает железо двигателя, как стучит в груди сердце.
 
— Сиди, — мой голос снова стал хриплым,  — Я сейчас.

     Выбрался из машины, ноги  мои  подкашивались, но я  не позволил себе упасть. До багажника — три шага. Там, в потертой спортивной сумке, лежала сменная одежда: джинсы,  толстовка, носки. Я только сейчас вспомнил про сумку, которую бросил в багажник, когда собирался в первый раз в Смородину.  Всё простое, городское, без намёка на магию. Я стянул с себя мокрую куртку, измазанную футболку — ткань липла к телу, пахла илом и чем-то сладковато-гнилым, как болото после дождя.  Я  торопливо  вытерся  краем толстовки, натянул сухое и чистое. Пальцы дрожали, но это была уже не слабость — это был адреналин, который наконец-то прорвался наружу.
     Лёха  вышел следом, держа в руках термос и две пластиковые кружки.

— Держи, — он протянул Андрею кружку, налил до краёв. — Чай. С сахаром. Крепкий. Как ты любишь.

      Я схватил кружку обеими руками. Горячий металл обжигал, но  я, наоборот — прижал к ладоням, будто хотел впитать это тепло до последней капли. Сделал глоток.  Терпкий, сладкий, обжигающий. И вдруг — как будто внутри щёлкнуло что-то: тело вспомнило, что оно живое.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не за что. Это Алина Петровна мне в дорогу приготовила, — Лёха оперся на корпус машины, тоже налил себе  из термоса во вторую кружку и сделал глоток. Его пальцы были ледяными, но он улыбался — криво, устало, но по-настоящему. — Знаешь, я тут думал… Если мы сегодня не умрём, я напишу статью. Не про Зиму. Про нас. Про то, как два взрослых идиота в джинсах поперлись ночью по горам Алтая за мифическими  осколками.  И про то, что иногда самое важное — это просто горячий чай в машине  на берегу Катуни.

   Я  усмехнулся.

— И как назовешь статью?

— «Как мы не утонули». Или «Три минуты». Или вообще никак. Просто оставлю в столе. На случай, если… ну, ты понял.

      Помолчали. Была  уже глухая полночь. Серебристый месяц  то прятался за верхушки сосен, то вновь улыбался нам. Где-то далеко, за лесом, кричала птица. Обычная птица, не навья, не шептун, не вестник беды. Просто птица.
Я допил чай, поставил кружку на капот. Посмотрел на Лёху.

— Я готов.

Лёха кивнул.

— Тогда  поехали.  К утру будем в городе. И сразу в офис. План тот же. Презентация. Офис. Пресс-папье.


(продолжение следует...)