Деревенская красота

Она незамысловата, но по искренности и теплоте даст сто очков вперед любым городским красотам.
Судите сами. Яркие домотканые коврики и дорожки имелись во всякой горнице. Ткали их из нитей и плели из разных ненужных больше в хозяйстве лоскутков. Этому занятию отдавались свободные вечера, когда в руках – эта простая работа, а на устах – тихая песня.

Сами вышивали полотенца, шторки на окна, покрывала. Плели салфетки, которыми хозяйки могли укрывать что угодно – от радиолы в углу, до самой ничтожной полочки. Иная хозяйка так могла увлечься этими салфеточками, что комнаты, казалось, превращались в какую-нибудь удивительную сказочную белоснежную ажурную шкатулку.

Или взять хотя бы оконные наличники. Окна – лицо дома. И каждый владелец дома хочет, чтобы это «лицо» было как можно более пригожим, заметным, запоминающимся. И тут полная воля плотника и его фантазия. Особенно если хозяин дома и сам плотничает помаленьку.

Вот идешь, бывало, по деревенской улице ранним утром, когда солнце только-только поднялось из-за леса и косыми лучами бьет по домам. И первое, что ловит глаз, – окна. Не сами стекла, а их резное обрамление. Наличники. У одного дома они простенькие, в две доски, с легкой зарубкой по краю. У другого – словно кружево, да такое, что диву даешься: как это топором да стамеской такую красоту вывели? А у третьего – целая картина: кони, утки, солнечные ромбы, виноградные грозди. И каждый наличник – как характер хозяина. Один молчаливый, суровый, только и скажет: «Живу, мол, не хуже других». Другой веселый, нарядный, будто песню поет. Третий – древний, почерневший от времени, но все еще хранит память о руке мастера.

Наличники в деревне – дело особое. Их не просто прибивали, чтобы щели загородить. Нет, тут и душа, и вера, и красота. Верхняя часть – очелье – всегда самая нарядная. Она как венец, как кокошник. Под ней карниз – сандрик – выступает, чтобы дождь не мочил окно, а снег не забивался. По бокам – полотенца, длинные доски, иногда с ушками да серьгами. Внизу – подоконная доска, простая, надежная, как земля-матушка. И во всем этом – порядок, лад, вековая традиция.
А уж резьба какая бывала! Иная – глухая, рельефная. Узор не прорезан насквозь, а выбран долотом. Смотришь – и кажется, что солнце запуталось в этих завитках, играет тенями, лепит объем. Такую резьбу любили в средней полосе, в Поволжье. Там дома крепкие, хозяева степенные, и наличники – основательные, тяжелые, с крупным узором. А на Севере – другая мода. Там пропильная резьба, ажурная. Лобзиком выпиливали тонкое кружево, и оно висело на доме, как паутинка. Сквозь него небо просвечивало, ветер гулял. Такие наличники и в пасмурный день радовали – силуэтом своим, легкостью. В Сибири да на Урале мастера и вовсе чудеса творили: многоярусные, с башенками, с фигурками, с накладными деталями. Там уж кто побогаче, тот и наличник понаряднее заказывал.
И ведь не просто для красоты все это делалось. В каждом узоре – знак. Верх наличника – небо, нижний – земля. Ромб – солнце, круг – свет, волна – дождь. Кони – вестники солнечные, утки – водные, ростки – жизнь. Полотенца по бокам – как рушники, что на иконах. Все должно было оберегать дом, хранить от злого глаза, от беды, от худа. Может, и не верили уж так в старину, а все равно резали – по памяти, по обычаю, по красоте. И дом без наличников казался сиротой. Окно – глаза дома, а наличник – ресницы да брови. Без них и лицо не лицо.
Дед мой тоже плотничал для души. Он и мне, пацану, показывал, как наличник делается. Сначала дерево выбрать – сухое, без сучка, лучше липу или сосну. Потом доску выстругать, разметить. Узор он рисовал мелом прямо на доске. Иногда с уголька, если мел кончался. Потом брал стамеску, долото, киянку. Стучит – только щепки летят. Пахло смолой и свежим деревом. Я сидел рядом, наслаждался этим запахом и смотрел, как из простой доски рождается диво. Дед приговаривал: «Наличник – он как воротник у рубахи. Рубаха-то может быть и простой, а воротник все одно нарядный. Так и дом: стены серые, а окно – с нарядом».
…Шли годы. Старые наличники темнели, трескались, иные вовсе снимали, меняли на пластик. Но там, где хозяин рачительный, снова стучат топоры, снова пахнет свежей краской. И новые наличники повторяют старые узоры – кони, утки, ромбы. Потому что красота не умирает. Она просто ждет своего мастера.
Городская красота – она ровная, гладкая, как пластиковое окно. А деревенская – живая. В ней трещинки, занозы, неровности. В ней память о руке, о думе, о слове, что говорил мастер, когда резал. В ней тепло. И когда идешь по улице и видишь эти резные окна, кажется, что дома смотрят на тебя. Приветливо, по-доброму. И ты идешь дальше, а на душе легко. Вот она, деревенская красота. Незамысловатая, но родная. Хоть весь мир обойди, а лучше не найдешь.