Путь Маши. Глава 10

Весь год Мария выполняла задания и отправляла в литинститут по почте. Весной поехала на сессию. В этот раз муж не отправил детей к Машиным родителям, сказал, что справится сам. Утром отвозил сыновей и дочь в садик, вечером забирал, варил что-то...

В этот раз Маша добиралась на поезде, в Москву и обратно, на свои деньги.
 
Она приехала, и вдруг поняла, что всё изменилось. Осталась за бортом. Группа их за время установочной сессии, на которую она не осталась, сдружилась. Появились лидеры, возникла своя иерархия. Одна поэтесса сочинила целую поэму, в которой каждому однокурснику была отведена своя роль. Игра у них была такая. Маша и Антонина в неё не вписалась. Да они и старше были многих из них. Маше тридцать, Тоне вообще тридцать семь, а остальным чуть больше двадцати.

***
Какие стихи писались в Москве!
Литинститутовский воздух – творческий.
Пусть равновесие – на волоске,
И слишком стремительно сроки окончились,
Успела вглядеться. По лезвию шла.
Колодцы, кручины, восторги, провалы…
Поныне вздыхает, как вспомнит, душа:
Успела хлебнуть и тщеты, и отравы.
В том мире оружие – это презрение.
Неброское, умное, с тонкой гордынею.
Свои – иерархия, лидеры, мнение,
Свой круг, и незримая жёсткая линия.
А я не вписалась. Как, впрочем, повсюду.
И в подхалимы – и в те не зачислили.
За скобки, как некую странную чуду,
Вынесли, словно заранее – выслали…

***
Поначалу из хаоса и анархии 
Создание шло – иерархии.
Выявление уровней, групп,
«Прощупывание», «проба на зуб».
Я исключила себя из процесса.
У меня были «высшие интересы»,
Для других невозможные, непонятные:
Дети, муж… Лишние пятна
На солнце литературного общения,
Взаимно-духовного обогащения.
И когда через полгода явилась,
Оказалось, что в зеркале не отразилась.
Стала скучнее лет этак на двести.
Одно поколение, 
но разные интересы.
Я оказалась молодою старушкою.
Я их оставила, со всеми игрушками.

Сессию Маша сдала хорошо. Загвоздка была со старославянским языком. Горшков не признавал никаких иных учебников, кроме своих. Помогла Антонина, Мария переписала её работу и сдала зачёт.

В этот раз Маша и Антонина с дочкой заняли просторную комнату. У девочки была своя кровать. Она, похоже, считала, что это их с матерью комната, а Маша всего лишь гостья. Капризничала, вредничала. Маше не хотелось быть с ними. Она сунулась было, по старой памяти, к Лике и Нике. Но у них завелись сожители, им было не до Маши. 

К Марии тоже приставали мужчины. Историк Валера ходил хвостом, а однажды постучал в дверь:
— Маша, приходи часов в пять вечера. Мы плов варим, вкусный.
А через полчаса Маша встретила драматурга Петю, который жил с Валерой в комнате:
— Петя, что за плов вы с Валерой готовите?
— Какой плов? — удивился тот, — Валерка попросил к вечеру освободить хату, бабу какую-то ждёт.
— Понятно, — только и смогла ответит Маша.

Огромным событием для начинающих писателей были разборы стихотворений. Руководитель Олег Долгов приходил на занятия в синем джинсовом костюме, со скучающим выражением светло-голубых глаз. Оживлялся, когда начиналось безжалостное обсуждение. Глаза наливались энергией, синели. Одну даму до того наобсуждали, назвав бездарностью и серостью, что она потом весь вечер пролежала в общежитии на кровати, отвернувшись к стенке. Хорошо, хоть в окно не сиганула.
Маша со внутренней дрожью, словно собралась прыгать в холодную воду, бросила на растерзание однокурсников книжку свою, «Струны души». Она как-то почувствовала, что, хотя будет тяжело, другой такой возможности не будет.

Книжку важные первокурсники прочли. На занятии поначалу никто не хотел ничего говорить. Олег Долгов удивился:
— Странно. Обычно все рвутся в бой, а тут тишина. Давайте, говорите!

Встала высокая девушка с косой через плечо:
— Знаете, ругать эти стихи — всё равно, что бить младенца по голове. Ясные, чистые. Ну маловат словарный запас, надо бы Марии почитать Бунина и Набокова, у неё явная связь с ними... 

Сам гуру задумчиво заявил, что у Маши нет никаких подражаний, что он не знает, откуда она пришла и куда идёт. Словно свет в комнате из коридора. Хотя эту цитату он частенько повторял и по адресу других студентов.

Потом начался разбор стихотворений некоего Сергея Петухова, с его шедеврами, типа «в змеиной шкуре, пришитой к телу, ползёшь по жизни, где повезёт». На его творчестве однокурсники оторвались по полной.
 
На другом занятии Маша рассказала о своём учителе Карпове, и однокурсники дружно раскритиковали его методу, назвали самодуром, и Маша была этим полностью удовлетворена.

Как-то на такси ехали они с Екатериной из общежития, та писала прозу. Вечером принесла Маше почитать свой рассказ. Кое-что понравилось. Двери в метро та сравнивала с крыльями бабочки. Но в общем и целом повесть была такой описательно-унылой, что скулы свело.

 Маше стало интересно, как проходят занятия с прозаиками, и ей разрешили побывать на одном из них. Там были четверокурсники, спокойные и солидные, и с некоторыми из тех, что обитали в общежитии, Маша подружилась. Беседовала с деревенщиками, читала их опусы, а книжку её они похвалили, сказали, что для первой книги очень даже неплохо. Познакомилась Маша с поэтессой Милой Кошкиной, они обменялись книгами. Побывала в гостях у Татьяны Суровцевой. Но с нею сдружиться не получилось.

Денег и в это раз было обрез, но Маша всё-таки купила детям подарки. Мальчикам коллекционные машинки с открывающимися дверцами. Их продавал мастер-самоучка в переходе метро. А доченьке набор кукольной посудки.

Это была её последняя поездка в литературный институт. Учиться далее у неё не было ни сил, ни денег. Жаль было, но главное она приобрела. Это убеждённость в том, что её творчество не лучше, но и не хуже, чем у других, и что далее она может продолжить путь самостоятельно.

Маша не раз размышляла о том, что если бы стала учиться дальше, обязательно обрела бы друзей своего круга. Да, связи все оборвались, об однокурсниках она узнавала из редких публикаций в периодике. Интернета тогда ещё не было. Она не знала, все ли с её курса состоялись как поэты, прозаики и драматурги. Что до неё, то она устояла, не сошла с выбранного пути.

Отношения с Константином Петровичем Карповым изменились. Мария стала более уверенной в себе, разрешила себе писать то и как она считала нужным. Ему не понравилась её повесть об учителях, он был недоволен, что она стала писать на темы православия. Но если она его слушала, когда дело касалось техники письма, то содержание она вольна была выбирать сама.

Прошли годы. Книги стихотворений и прозы, творческие встречи с читателями, и труд, ежедневный и напряжённый, вывели её на уровень заметной фигуры среди областных писателей. А к большему она и не стремилась. Главное — не сломалась, выстояла в начале пути, крылья окрепли, и к своему постаревшему наставнику ничего, кроме тихой благодарности, она не испытывала. 

Конец повести.