Виктор Одесский. Побег на Запад

­Отрывок из романа ВИКТОРА ОДЕССКОГО
Полностью роман опубликован в ЛитРес


Глава 1. Одесса

Возвращение в Одессу для меня было главным кайфом жизни. Ни с чем не сравнимым. Даже с сексом. 
Пир, разговоры, анекдоты, еда из детства. 
А потом ночь любви напролёт — без пауз, с короткими остановками на чай, перекур, еду и снова любовь. 
Одесская жизнь во всей своей беспощадной полноте. 
И среди этого — Оноприенко. 
Зачем он, вообще, появился в моей жизни? Он был мне, как лишний шум на фоне того, где всё уже было устроено и понятно. 
Следующий день прошёл в прощаниях. Я ездил по друзьям, как будто уезжал навсегда. Брал телефоны, адреса, смотрел на город иначе — как на что-то, что может закончиться. 
Одесса казалась тёплой, живой и приветливой, как маленький Марсель. Ведь не зря два этих города — побратимы.
 
Вечером мы поехали на морвокзал. 
«Максим Горький» только пришёл с кругосветки и горделиво стоял у причала — белый корпус, оркестр, толпа встречающих. Шум, движение, суета. 
Я сразу понял: на борт попасть можно проще, чем кажется. 
Через канаты, через служебные зоны — вариантов было достаточно. Как два пальца об асфальт. 
Когда основная суета стихла, Толик, извинившись, исчез. Отправился на борт судна, встречать жену из рейса. 
Мы с Наташкой остались на причале. 
И тут он вернулся. На нём не было лица. 
— Хуна, — коротко сказал он и бросил на скамейку пачку фотографий. 
Полароид. 
На снимках — женщина с короткой стрижкой и красивой фигурой, рядом мужчина. 
Оба голые. 
Ситуация была очевидна. 
Толик смотрел в одну точку. 
— Зашёл в каюту… — сказал он и вот. Это было на столе. 
Он не договаривал, но и так всё было ясно. 
Наташка резко отреагировала: 
— Пошли отсюда. 
Толик рванул первым, как на стометровке. 
Мы ринулись за ним. 
Он шёл быстро, почти не замечая нас, прямо, как ледокол Ленин. Через город — к Потёмкинской лестнице, вверх, к Дюку, дальше по улицам. 
Как человек, который уже принял решение внутри себя.

Дома нас ждал сюрприз.
И, как ни странно, очень вовремя организованный будущей тёщей Марией Алексеевной. Она вернулась с работы, с улицы Жуковского, где заведовала лабораторией в поликлинике, и пройдя по Привозу, дома накрыла стол. 
Поляна была классическая, одесская: борщ, биточки, пампушки, закуски, водка из морозилки. 
В комнате — наши соседи и друзья: Софа, дядя Юра, тётя Света и дорогая, любящая тёща. Все при параде, смотрят новости, ждут нас. 
Я ничего не говорил об отъезде. Держал паузу. 
Дядя Юра — морской преподаватель, человек с вечным тостом и речью, внешне похожий на Ленина: невысокий, резкий, с бородкой и жестами оратора. Он умел превращать любой стол в лекцию и спектакль одновременно. 
Софа — его жена, кроткая, домашняя, молчаливая. Весь этот дом был, как маленький одесский музей морской жизни: корабли, истории, трофеи, разговоры о море. 
В Одессе почти каждая семья — морская. 
И почти у каждого здесь есть своя, детская мечта: играть за «Черноморец», ходить в загранку или просто свалить куда-нибудь подальше. На Запад. Духом космополитов и авантюристов, пропитан воздух Одессы, и этот дух передается с молоком и кровью матери каждому одесситу. При рождении, как эстафетная палочка, из поколения в поколение!

Вечер шёл своим ходом. Толик заметно оживился, даже начал улыбаться, значит, напряжение отпускало. 
Мы проводили гостей, убрали стол и остались втроём. 
Сели на кухне и начали обсуждать побег. 
«Максим Горький» уже отпал. Нужно было менять маршрут. 
По телевизору шёл «Клуб кинопутешествий». 
Идея появилась мгновенно — рейс на Ленинград и дальше в сторону Стокгольма. Об открытии нового маршрута, радостно доложил диктор телевидения. 
Она показалась простой и реальной. 
Решение созрело сразу. 
Через короткое время мы уже заправляли постели в скором поезде «Одесса — Ленинград». 
Толик сумел уговорить Наташку отпустить меня «на пару дней» якобы в Питер по делу. 
Он говорил уверенно. Слишком уверенно. 
Даже подарил ей массивное кольцо из своих запасов. 
Наташка поверила. 
И отпустила. 
Не зная, что отпускает меня в другую сторону жизни. 
На смерть.


Глава 2. Питер. Гостиница «Прибалтийская»

С этого момента всё пошло резко и быстро. Как будто жизнь перешла на другую скорость. 
Дни начали сжиматься в события. Мы заселились в гостиницу морвокзала через знакомые схемы — Толик уверенно решал вопросы на ресепшене. 
Номер 711. Вид на город. 
Вечером — ресторан, музыка, певица, антрекоты, водка. 
Толик разошёлся, как будто сбросил внутренний тормоз. Танцы, выкрутасы, внимание публики. Шведы были в восторге. 
Я наблюдал за этим и понимал: всё становится менее контролируемым. 
После вечера часть гостей ушла на паром с Толиком, я остался в номере с певицей. 
Голова была тяжёлая. Коньяк не мой напиток. 
Я думал только об одном: как попасть на паром. 
Но Толик был против. Вернувшись от шведов, он не вязал лыка. 
Я привёл его в чувство холодным душем. 
И мы снова вышли в движение. 

Паром. Ленинград — Стокгольм. 
Попасть на борт оказалось сложнее, чем ожидалось. Одесса показалась семечками, Питер – Брестской крепостью. 
Советские пограничники не пропускали. 
Шведы пытались помочь, но система была закрыта. 
Мы обошли судно по периметру. 
И стало ясно: прямого входа нет. 
Трапы под контролем. 
Патрули. 
Прожектора. 
Каждое движение под наблюдением. 
Это уже не выглядело как случайность. 
Это выглядело как точка, где заканчивается импровизация и начинается риск. И мы рванули к западным границам СССР.

Питерский поезд стоял в Бресте почти сутки — смена бригады, суета, вокзальный гул. Проводницы были из Гомеля. Мы заранее дали понять: готовьтесь, мы скоро будем. 
До Брестской крепости добрались быстро. Познакомились с гидом Аллой — студенткой педина. Она быстро поняла, что разговор серьёзный, и свела нас с проводником Семёном. 
— За три сотни проведу на польскую сторону, — спокойно сказал он. — Там автобус вглубь страны. Дальше всё просто: до Железной Гуры рукой подать, там свой человек выведет к Германии. А там уже и Берлин рядом… через стену — и политическое убежище. Сейчас время такое, дают всем. 
Он говорил слишком уверенно. Слишком гладко. 
Толик отдал ему сто рублей аванса, и мы договорились на четыре утра — берег Буга. 
Я уже тогда почувствовал: слишком легко всё складывается. И ещё хуже — Толик, как всегда, не думая, засветил деньги. Это не ошибка. Это приговор, если рядом не те люди. 
Ночью сняли флигель, отогрелись, легли спать. Но сон не шёл. В голове крутилось одно: нас уже ведут. Вопрос только — до какого момента? 

Утром — кафе, видеосалон, сборы. Купили всё, что нужно для дороги. Хозяину заплатили за двое суток и пошли на точку заранее. Железное правило диверсанта — нужно всегда быть раньше, чем должны. Это правило работает безотказно и не только в оперативной среде. 
В жизни тоже.  Легли в ста метрах от места встречи. 
И почти сразу стало понятно — мы не первые. 
Из темноты вышли они. 
Шесть человек. По трое на каждого. 
Быстро, слаженно, без лишних движений. Впереди — Семён. 
И в их походке не было сомнений. Только намерение. 
Я понял это сразу: это не проводники. Это те, кто не оставляет свидетелей. 
Они пришли за нашими жизнями. 
— Нас сейчас будут убирать, — расстроенно выдохнул Толик. 
Я кивнул. Даже спорить было не с чем. 
Мозг работал холодно и быстро. У меня один ствол. Несколько целей. Темнота и слишком узкий зазор на ошибку. 
Первый промах — и всё закончится здесь. 
Но стрелять нельзя. Не сейчас. Слишком шумно. Слишком грязно. Слишком много последствий. 
Я почувствовал, как включается тот самый режим, когда решения уже не обсуждаются. 
— Уходим, — сказал я тихо. 
Толик хотел другого. Он уже жил в этой секунде боя. Но война, которую не начал ты сам, почти всегда заканчивается твоей смертью. 
Мы ушли назад, в темноту, ползком, без лишних движений. 
Когда поднялись к тропе — увидели два джипа у фонарей. Значит, схема была закончена до нас. 
Ещё несколько минут — и нас бы просто не стало. 
К четырём утра мы уже выходили из Бреста. Без шума. Без героизма. Просто живые, потому что вовремя поняли, что это ловушка.

Утром следующего дня мы уже были в Днепрорудном. 
Город встретил нас буднично. Без вопросов. Без пафоса. Здесь Толик был своим. 
Он быстро вернулся в привычный ритм: друзья, знакомства, уважение, уверенность. Я смотрел на это и понимал — здесь он дома. Здесь у него всё просто. А я — нет. 
И где-то внутри уже начинало формироваться скулящее понимание: назад дороги уже не будет.


Глава 3. Город Днепрорудный, кафе «Таврия». Свадьба

…Толя в чёрном костюме со свадебным бантом на лацкане, дружка Мила в строгом чёрном платье и сапогах, невеста Танюха и жених Серёжа — вся процессия жила по классическому днепрорудненскому сценарию: ЗАГС, «Волга» Газ – 24 в лентах, кукла на бампере, цветы, фото, тосты, поздравления. 
Потом кафе «Таврия». 
Столы буквой «П», всё по-украински щедро: борщ, закуски, водка из морозилки, шум, смех, музыка. Свадьба пела и плясала — этой свадьбе было тесно в этих стенах. 
Толя как свидетель уже не тянул свои обязанности. И они автоматически перешли ко мне: наливать, поддерживать тосты, танцевать, прикуривать, держать пальто, решать мелочи. В какой-то момент стало уже не до обязанностей — всё растворилось в общем шуме. С кем-то из гостей мы вышли на морозную улицу перекурить и встряхнуться. 
И тут включилась классика жанра. 
Танюха. 
Она подошла слишком близко. Слишком уверенно. И слишком вовремя. 
— Держи меня, спецназовец, я замёрзла… 
И прижалась. 
Я не был святой. И не из железа. Но у меня были свои внутренние тормоза. Жизненные принципы, которые я никогда не переступал, несмотря ни на что. Не красивые слова — просто вещи, через которые я не менял свои убеждения и никогда не делал трёх вещей, которым меня научил ещё дедушка: не спорить с друзьями о религии, не обсуждать политику и их жён и не прикасаться к их девушкам. Это закон, поэтому все мои друзья до сих пор со мной, кроме тех, кто нарушил этот незыблемый кодекс чести правильных пацанов. 

Я попытался перевести всё в шутку, отойти, разрядить. 
— Танюха, не гони волну. Мы на свадьбе. Все пьяные. Завтра будет стыдно. 
— А я может как раз хочу, чтобы было стыдно, — усмехнулась она и затянулась сигаретой. Её взгляд был прямым и тяжёлым. Я буквально это почувствовал. 
И всё стало понятно. 
Дальше это уже не разговор. 
Я увёл её обратно в зал, где гудела свадьба, поймал взгляд Толи и показал ему, что всё нормально. 
Хотя нормально уже не было ничего. 

Ночь растянулась, как резина. Свадьба не заканчивалась, люди не расходились, всё тонуло в водке и музыке. В какой-то момент я просто понял, что мне нужен выход. Мне просто нужно отсюда свалить. 
Ключ. 
Толи нигде не было. Ни в зале, ни на кухне, ни у входа. 
Танюха сказала спокойно: 
— У меня есть запасной. Пойдём, открою тебе. 
И это прозвучало слишком легко. 
Мы вышли в холод. Снег, тёмные улицы Днепрорудного, пустота. Она шла впереди, я чуть сзади. Улица Шахтерская, 42. Подъезд, второй этаж, квартира прямо. 
Дверь открылась. 
Я вошёл, снял куртку, начал разуваться. 
И в этот момент свет в коридоре исчез. 
Осталась узкая полоска из ванной и холодный лунный свет из окна. 
Тишина. 
И резкое движение. 

Она вошла в меня всем телом — без паузы, без слов, как будто всё уже было решено заранее. Я даже не успел понять, что происходит. 
Поцелуй. Давление. Тахта у стены. Жаркий шёпот и её руки уже внутри. 
И странное ощущение — не страсть и не романтика, а ситуация, из которой нет нормального выхода. 
Я пытался остановить, перевести, затормозить. 
Но это уже не управлялось разговором. 
И самое странное — внутри не включалось то, что должно включаться. 
Только холодный расчёт: как выйти из этого без разрушений? 
— У меня есть принципы, которые я не нарушаю никогда от слова — совсем! 
— Не выдумывай, Вик… — прошептала она. — Всё равно никто не поверит, все видели, что мы ушли вместе. Тебе никто не поверит. 

И дальше — резкий перелом. 
Я успел только приподняться… 
И … удар. 
Резкий, тупой, из темноты. 
Цветочная ваза с зеркальной полки, разлетелась на тысячи осколков, но моя голова выдержала. И мир на секунду выключился.
Я даже не понял, в какой момент всё пошло не так. 
Секунду назад — тёплый коридор, полумрак, запах табака и духов. 
Танюха на мне, жаркая, живая, липнет, тянет в комнату. 
А потом — удар. 
Жёсткий. Глухой. 
Как будто по голове ударили молотом. Как быка на скотобойне. 
Я рухнул на пол, под тахту. 
И именно это меня спасло. 

Сознание провалилось на долю секунды — и в эту дыру влетела смерть. 
Толик. 
Спокойный. Холодный. Чужой. 
В руке — кухонный топорик. Томагавк. 
Он не спешил, он наслаждался. 
Я это сразу понял по глазам – у него экстаз. Глаза — зеркало души, там всё написано. 
И мне всё стало понятно. 
Короткий взмах — и лезвие пошло вниз, точно в голову. 
Но не достало. 
Один сантиметр. Рукоятка томагавка остановилась на срезе тахты. 
Всего один чёртов сантиметр не хватило, чтобы раскроить мне череп! 
Он остановился. С недоумением посмотрел на топор. 
Как будто не понял. 
Потом усмехнулся, чуть скорректировал замах. 
И ударил снова, меняя угол атаки, едва отклонившись в сторону. 
И тут взвыла Танюха. 
Вцепилась ему в руку, зубами, как зверь. 
Сорвала удар — сломала кайф. 
Толик даже не разозлился. 
Просто коротко, без эмоций — ударил её в лицо. 
Хук. 
Тело улетело в угол, как тряпичная кукла, и замерло. 

Тишина. 
Я открыл глаза. 
И всё понял. 
Никакой он не Толик. 
Не попутчик. 
Не пьяный болтун. 
Передо мной стоял человек, который пришёл меня убивать. 
Это был даже не человек. 
Это был механизм. 
Спокойно. Без суеты. Как на работу. 
Обычный убийца.

Он обошёл кровать. 
Снова поднял топор. 
И пошёл добивать. 
В такие моменты не думаешь. 
Включается то, что у тебя внутри. 
То, чему тебя учили. 
То, что или есть, или нет. 
У меня было. Ведь я – парень из «Альфы», куда берут только лучших. 
Я «провалился». 
Щёлк — и включился холод, заработали мои инстинкты. Бортовой компьютер отдал приказ — команду на выживание. 
Я увидел всё сразу. 
Он стоит у ног. 
Опорная нога открыта. 
Центр тяжести — высокий. 
Уверен, что я уже труп. 
Ошибка. 
Я вытянулся в струнку. 
Зацепил его пятку своим подъемом. 
И второй ногой — в колено. 
Со всей дури футбольных ног. 
Хруст. 
Он просел. 
И в этот момент я ударил ещё раз — двумя ногами в грудь. 
Всадил, как из пушки. 
Он полетел назад. 
Я уже был сверху, оседлал перекатом. 
Хлопок по ушам. 
Локоть в челюсть и захват на горло. 
Обратный замок. 
Жёстко. До конца. 
Без вариантов. 
Если отпущу — мы мертвы. 
Он захрипел. 
Задёргался. 
И… обмяк. 
Тишина. 
Я, наконец, отпустил. 

Танюха влетела в меня, вся в крови, рыдает, трясётся. 
Красивое лицо ещё полчаса назад — уже не лицо. 
Мясо. 
— Лёд. Быстро, — рявкнул я. 
Она убежала на кухню. 
Я поднялся. 
Нашёл глазами топор. 
Пнул его под кровать. 
И в этот момент понял — рано. 
Жгучая струя ударила в лицо. 
Газ. 
Я даже не увидел, откуда. 
Толик стоял в метре. 
Как ни в чём не бывало. 
Живой. 
Улыбается. 
И заливает меня химией, как таракана. 
Настоящий терминатор.
Глаза горят, пекут. 
Дыхания нет. 
Паника. 
Закрываюсь руками. 
Двигаюсь на ощупь. 
По кругу, меняя движение. 
Он бьёт, как попало. 
Слева. Справа. 
Ищет момент. 
— Слева! — закричала Танюха. 
Одним глазом. Полуслепая. 
Но держит меня. Боец. 
Он ошибся. 
Хапнул свой же газ, потому что не профи. Это всё и решило. 
Любитель, не профи. 
Замедлился. 
Мне этого хватило. 
Я пошёл вперёд. 
В лоб. 
Как на таран. 
Плечом в корпус. 

Мы вылетели в коридор. 
Упали. 
Я снова сверху. 
Уже без красоты. 
Просто бил, отбивая руки. 
Пока он не отключился. 
Тишина. 
Только дыхание. 
И газовый кумар по всей квартире. 
— Колготки. Быстро! — снова заорал я, перепугав весь подъезд. 
Она даже не спросила. Поняла сразу. 
Своя в доску. Пацанка. 
Сняла мгновенно. 
Отдала. 
Я связал ему руки. 
Ноги — ремнём. 
Плотно. 
Как надо. 
Я искал оружие. 
Пусто. 
Ни «Вальтера». 
Ни гранаты. 
Ничего. 
Значит — он готовился. 
Значит — это не случайно. 
Я выбросил всё острое с балкона. 
Закрыл дверь. 
Ждём. 
Он очнулся. 
Смотрит. 
Понимает. 
Просит воды. 
Я дал. 
И сразу ударил. 
Он опять ушёл. 
— Уходим… — шепчет Танюха. 
— Некуда. 
— Он соберёт всех… нам конец. 
— Значит, не соберёт. 
Она поняла опять. 
Сразу. 
Глаза расширились. 
— Нет… не надо… ты не такой. 
Я посмотрел на него. 
Спокойно. 
Без эмоций. 
И впервые за эту ночь подумал не как человек. 
Как задача. Во мне просыпался боец с терроризмом. 
Чему меня учили всю жизнь. 
И у задачи было одно единственное решение…

Я поставил Таньку «на стрёме» и начал работать. 
Не думать — работать. 
Квартира после побоища выглядела, как мясной цех. 
Запах крови, пота, газа. 
Я схватил первые попавшиеся баллончики — дезики, химия, всё подряд — и начал заливать воздух, мебель, пол. 
Вытирал ручки. 
Стирал следы. 
Убирал всё, что могло нас сдать. 
Чисто. Холодно. Механически. Как компьютер. 
Толик к этому времени очнулся. 
Застонал. Всё понял. 
И сразу начал: 
— Витос, не надо… не убивай… пожалуйста… 
Сначала тихо. 
Потом громче. 
Потом почти визгом. 
Я не отвечал. 
Я накручивался. 
С каждой секундой. 
С каждым его словом. 
С каждым взглядом. 
Я чувствовал, как внутри поднимается то самое состояние, которое я знал слишком хорошо. 
Когда тебя уже не остановить. 
И это пугало даже меня. 
Танька это тоже поняла. 
Она двигалась быстро, чётко, без лишних слов, помогала мне убирать, но всё время смотрела на меня краем глаза. 
Как на сумасшедшего. 
И, честно говоря, она была недалека от истины. 

Меня вдруг накрыло. 
Осознанием. 
Этот ублюдок всё подготовил. 
Спокойно. 
Заранее. 
Зашёл. 
Снял топор со стены. 
Подготовил газ. 
Убрал мою сумку. 
Он не сорвался. 
Он шёл меня убивать. 
Холодно. 
По плану. 
Меня переклинило. 
Я в два шага оказался рядом. 
Схватил его за ворот. 
Протащил по полу в комнату. 
— Закрой дверь. 
Танька захлопнула её мгновенно. 
Как солдат. 
Я сел ему на грудь. 
Поймал голову. 
Рукой за подбородок. 
Чуть повёл. 
Почувствовал, как хрустит шея. 
Совсем чуть-чуть. 
— Сучонок… сейчас я тебя буду убивать. 
Тихо. 
Без крика. 
От этого страшнее. 
— Медленно. Чтобы ты всё понял. 
Он заплакал. 
По-настоящему. Просто навзрыд. 
Без игры. 
Но мне уже было всё равно. 
— Ты шёл нас убивать? 
— …нет… 
— Врёшь! 
Я сжал сильнее. 
— Скажешь неправду — буду ломать тебя по кускам. Сустав за суставом. 
Он дёрнулся. 
И вдруг выдохнул: 
— Я… хотел увидеть… как умирает человек… который сильнее меня…это моя мечта. 
И отвернулся. 
Плечи задёргались. 
Зарыдал. 
Тишина. 
Даже Танька замерла.
 
Я смотрел на него и не узнавал. 
Передо мной лежал не человек. 
И даже не зверь. 
Пустота. 
Механизм. 
Который включили — и забыли выключить. 
И в этот момент меня пробило. 
Я увидел себя. 
Со стороны. 
Того, кем я становлюсь, когда работаю. 
Ту же холодную машину. 
Ту же пустоту. 
Меня самого от этого тошнило. 
Но у меня за плечами была война. 
А у него? 
Откуда это взялось у него?! 

Меня накрыло. 
Я ударил. 
Жёстко. 
В лицо. 
Чтобы не думать. 
Чтобы заглушить. 
— Ты не имел права! — рвалось из меня. — Ни одна баба не стоит этого! Друга находят один раз! Один, сука, раз! Как жену — однажды и навсегда, а ты сучонок променял меня на девушку, которая тебе не жена и даже не невеста!

Я уже не контролировал голос. 
Меня понесло. 
Он выл. 
Кровь, сопли, страх. 
Всё вперемежку. 
— Прости… я не понимал… я сорвался… 
Я дрогнул. 
И я почти поверил. 
На секунду. 
Человеческое во мне дёрнулось. 
И тут же вернулось воспоминание. 
Его взгляд. 
Холодный. 
Пустой. 
И томагавк. 
Который почти вошёл мне в голову. 
Нет. 
Такое не «срывается». 
Такое — делают. 
Умышленно. 
Это не ошибка, не сбой в программе. 
Убить, значит, испытать кайф, для него — это удовольствие!
 
Я встал. 
Молча. 
Перевязал его заново. 
Жёстче. 
Руки. 
Ноги. 
Притянул к батарее. 
Как положено. 
Танька тоже одевалась молча. 
Без истерик. 
Она всё поняла. Умничка. 
— Не уходите… — прохрипел он. — У меня никого нет… Я детдомовский… Вы — всё, что есть… 
Я не обернулся. 
Чтобы не дрогнуть. 
— Лучше я уйду… только не бросайте… 

Я остановился на секунду. 
Чуть. 
Почти. 
И всё-таки вышел. 
Мы поставили ему миску с водой. Кусок хлеба. Как собаке. Захлопнули дверь. 
И выскочили в ночь. 

Холод ударил в лицо. Я выдохнул. И только тогда понял — мы выжили. Но что-то внутри меня осталось там. В той квартире. Рядом с ним. На Шахтерской улице.
Мы вылетели из подъезда, как из горящего танка. Ночь ударила в лицо холодом. Тишина. 
Та самая, мирная, обычная, которой секунду назад для меня уже не существовало. 
Где-то скрипнула калитка. Пролаяла собака. Обычная жизнь. И от этого становилось только хуже. 
Мы шли быстро. Почти бежали. Не разговаривая. Танька держалась рядом, но уже не прижималась, как раньше. Она шла чуть сбоку, соблюдая дистанцию. Будто я стал для неё опасен. И она была права. 
Поймали машину. Я даже не помню, что сказал водителю. Какие-то слова. Адрес. Деньги. 
Он кивнул. И поехал. В салоне было тепло. Пахло бензином и дешёвым освежителем. 
Радио тихо играло какую-то лабуду. 
И это было настолько нормально… что резало сильнее ножа. Я смотрел в окно. На тёмные дома. На редкие фонари. На людей, которые просто шли по своим редким, ночным делам. Они не знали. Что в одном из этих домов только что чуть не умерли два человека. Что смерть ходит рядом. И улыбается. 

Мы остановились. Танька постучала. Тихо. Осторожно. Как будто боялась разбудить не людей
— мир. 
Дверь открыл её отец. Дядя Валера. В пижаме. Сонный. Но уже через секунду — не сонный. Потому что он увидел нас. За его спиной появилась младшая Вика. В пижаме. Растерянная. И следом — её мать. Свет. Тепло. Ковёр на стене. Запах дома. Обычная семья. Обычная жизнь. И мы. Я — в крови. С разбитыми вдребезги руками, которые ещё помнили горло. 
С глазами, которые уже не были нормальными. И Танька. С разбитым лицом. С одним глазом. С потёкшей тушью и страхом, который уже не спрячешь. Повисла пауза. 
Такая, когда всё понятно без слов. 
— Заходите, — тихо сказал дядя Валера. Без вопросов. Сразу. По-взрослому. Мы вошли. 
И в этот момент я понял — мы принесли с собой что-то лишнее. 
Что в этот дом не должно было заходить. Они смотрели. Не моргая. Не перебивая. 
Когда я коротко объяснял. Без деталей. Без эмоций. По делу. Как доклад. Дядя Валера слушал. И менялся на глазах. С каждой фразой. Лицо становилось жёстче. Холоднее. 
Собраннее. Он не задавал лишних вопросов. Потому что уже всё понял. 
— Сядьте, — сказал он спокойно. 

Но в этом спокойствии было больше силы, чем в крике. Танька села. И только тогда её накрыло. Руки затряслись. Слёзы. Шок догнал. Я остался стоять. Мне нельзя было садиться. Если бы я сел — я бы провалился. А мне нельзя было проваливаться. Пока ещё нет. Вика молча принесла воду. Мать — аптечку. Начали что-то делать с Танькиным лицом. Аккуратно. Бережно. Как с человеком. Не как там. Не как только что. Я смотрел на это… И понимал — вот она, нормальная жизнь. Без крови. Без топора. Без решений, от которых зависит, кто доживёт до утра. И в эту жизнь я уже не помещался.

Нам молча налили по полстакана водки. Мы хлопнули без закуски. Дядя Валера тут же наполнил снова. Мы добавили. Нас продолжало трясти, но, удивительно, не пьянели. 
— Он жив? — спросил дядя Валера. 
Тихо. В упор. 
Я посмотрел на него. И так же тихо ответил: 
— Пока да. 
Он кивнул. Без эмоций. Но я понял — он всё просчитал. Как и я. В комнате снова стало тихо. Но это была уже другая тишина. 
Не мирная. А перед следующими решениями. Тишина в комнате повисла тяжёлая. 
Дядя Валера смотрел на меня внимательно. 
Я — на него. 
Он уже всё понял. 
И я понял, что он может. 
И что он предлагает. 
— Либо вы его закрываете… либо он вернётся, — спокойно сказал он. 
Я покачал головой. 
— Нет. 
Он прищурился. 
— Уверен? 
Я выдохнул. 
Медленно. 
До конца. 
— Если сейчас его тронем — это уже не остановится. 
Пауза. 
— А я не хочу жить, постоянно оглядываясь… кто следующий? 
Он смотрел ещё секунду. 
Потом кивнул. 
Не одобряя. 
Но принимая. 
— Тогда уезжайте, — коротко сказал он. 
— И быстро. 
Танька подняла на меня глаза. 
В них был страх. 
И облегчение. 
Одновременно. 
— Он вас не отпустит, — добавил дядя Валера. 
Я усмехнулся. 
Глухо. 
— Я уже понял. 
Он подошёл ближе. 
— Значит, запомни… Виктор. 
(Он впервые назвал меня по имени.) 
— Такие, как он, не забывают. И не прощают. 
Я кивнул. 
— Я тоже. 
Пауза. 
Короткая. 
Но в ней уже всё было решено. 
— Уходите сейчас, — сказал он. — Пока ночь ещё на вашей стороне. 
Он быстро сориентировался: 
— В восемь через Каменку проходит поезд на Одессу из Дебальцево. Сядете — будете в безопасности.

Мы вышли. 
Без лишних слов. 
Без прощаний. 
На улице было холодно. 
Но уже по-другому. 
Не как после драки. 
А как перед дорогой. 
Я шёл и чувствовал — 
мы сделали выбор. 
Не самый правильный. 
Но единственный, который я тогда мог сделать. 
И где-то там… в квартире на Шахтёрской оставался человек, который, возможно, ещё вернётся за нами…

Ровно без четверти восемь мы уже стояли у станции. Поезд подали вовремя. Мы рванули в ближайший вагон — как на буфет, который стоял напротив дядиной «двадцать четвёрки». 
Я сказал проводнице, что рассчитаемся сполна — она впустила без лишних вопросов. 
Вагон был полупустой. Я вглядывался в предутреннюю мглу… 
И тут поезд тронулся. 
И сразу же — визг тормозов. На площадь влетели две «девятки». Из них высыпала толпа и кинулась к поезду, цепляясь за вагоны, как переспелые груши. 
Проводница посмотрела на нас. 
— Это… за нами, — сказал я. 
Она спокойно: 
— Могу открыть, прыгнете с другой стороны. 
Но это был не вариант. У нас было несколько секунд преимущества — и только.


Глава 4. Побег. Одер — Страсбург — Форт де Ножент

...Мы лежали между потолком и крышей вагона. Металлический гроб. На двоих. 
Сапоги. Топот. Они шли по составу. Вагон за вагоном. Выбивали двери купе. 
Танька вцепилась мне в руку. Не от страха. Чтобы не заорать. 
Я считал секунды. Если найдут — прыгаем на ходу. Лучше шею сломать, чем к Толику. 
Состав дёрнулся. Остановился. Опять поехал. 
Стук в люк. 
— Вылезайте. Они сошли на следующей. 
Проводница. Голос спокойный. Как будто не бандитов, а контролёров прогнала. 
Я выдохнул. Впервые за 10 минут. 
Дал ей последние 25 рублей. 
— За жизнь, мать. 
Она кивнула. Без улыбки. 
— Дай Бог, сынок. Дай Бог.

Москва встретила пустотой. Я снял комнату на Беговой. Наташке сказал — командировка. Алёшке месяц. Я его почти не видел. 
Таньку отправил в Днепрорудный к отцу. Сказал: не звони, не пиши. Если выживем — найду. 
Три дня я не спал. Слушал подъезд. Ждал топор в дверь. 
На четвёртый понял: Москва — не вариант. Меня найдут. КГБ, менты, Толик. Все. 
Надо валить дальше. За границу СССР. Пока она ещё есть.

19 августа 1991. ГКЧП.
Утро. Телевизор. Лебединое озеро по всем каналам. 
Путч. 
Я смотрел на Янаева с трясущимися руками и понимал: это шанс. 
Вся контора сейчас будет занята. Ловить Ельцина, делить власть, жечь документы. 
Мне дали окно. Дня три. Не больше. 
Я собрал рюкзак. Альфовский. Штормовка, нож, 100 долларов. Больше ничего. 
Позвонил Мишке. Молдаванин из учебки. Мы вместе брали Вильнюс в январе. Он тоже понял, куда дует ветер. 
— Варшава? — спросил он. 
— Варшава. 
— Встречаемся на Белорусском. 
В поезде на Брест нас было двое. Два бывших волкодава, которые решили стать никем. 
На границе с Польшей — бардак. Солдаты не понимали, кому подчиняться. Путч или Ельцин? ГКЧП или Россия? 

Мы прошли ночью. Через Буг. Вплавь. Август, вода уже почти лед. 
На польском берегу нас ждали. Не погранцы. Бандиты. Торговцы людьми. 
Мишка дал очередь в воздух из моего Stechkin. Я забрал его у прапора в Москве. 
Они отвалили. 

Дальше — автостоп. Варшава. Зелёна-Гура. Немецкая граница. Одер. 
Река. Широкая. Пограничники с обеих сторон. Уже не советские. Польские и немецкие. Но злые. 
Мы нашли проводника. Поляк. Взял 50 долларов. Показал брод. 
Перешли по шею в воде. Рюкзак над головой. 
На немецком берегу я упал на песок. Меня трясло. Не от холода. От свободы. 
Я был за границей. Вне Союза. Вне приказов. Вне Толика. 
Но ещё не живой. Пока нет.

Германия. Франция, Страсбург.
В Германии мы бомжевали неделю. Спали в парках. Воровали еду. 
В городке под Франкфуртом я залез в дачный дом. Пожрать, помыться. 
И там была она. Рената. Полька. Студентка. 
Я взял её в замок. Нож к горлу. 
— Машина есть? Мне в Страсбург. Поможешь — уйду. Нет — плохо будет. 
Она не орала. Посмотрела мне в глаза. 
— Ты русский? 
— Уже нет. 
Она кивнула. 
— Cherry-colored VAZ-2106. Советская. Поехали. 

Границу прошли ночью. Мой советский загран — липа, но конторская. Немец шлёпнул штамп. Француз спал. 
В 4:30 утра Страсбург. 
— Дальше сам, — сказала она. 
Я дал ей 10 долларов. Всё что было. 
— Не надо. Считай, я тебе должна. За адреналин. 
Уехала. Больше я её не видел. 

Overall, she;s a good woman, it was nice to hang out with her, but women like that are certainly not for life and not for family. They are good for drunken toasts and wild nights, which, incidentally, are also necessary to brighten up the grey everyday life of legionnaires.

Форт де Ножент. 26 августа 1991.
Париж. Gare de l’Est. Метро. Автобус. 
Ворота. Надпись: LEGIO PATRIA NOSTRA. Легион — наша Родина. 
У меня её больше не было. 
Я вошёл. 
Раздели догола. Врач поднял снимок позвоночника. Осколок от Афгана. 
— C’est bon pour mourir. Годен умирать. 
Капрал-немец забрал 100 долларов, орден Красной звезды, паспорт СССР. Запечатал в конверт. 
— Ты мёртв для прошлой жизни. Выбирай имя. 
— Виктор де Ришелье. 
Жетон: Mle 188747. 

В строю 40 человек. Мишка стоял через два. Кивнули. Без слов. 
Сержант-шеф, шрам через лицо: 
— Вы дерьмо! Но из дерьма мы сделаем солдат! 
Никто не ушёл.

Клятва. Сентябрь 1991.
Дождь. Плац. Белая кепи. 
- Moi, l;gionnaire, je jure de servir la France avec honneur et fid;lit;.
Я клянусь. 
Виктор Орлов умер там, на Одере. 
Олег Дюбуа родился здесь. 

Вечером пили вино. Пластиковые стаканы. 
Мишка: 
— За тех, кто не дошёл. 
Пили за Оноприенко. За Белый дом. За Алёшку. За Наташку. 

Я вышел под дождь. 
Страны больше не было. Присяги тоже. 
Была только эта. Новая. 
И я собирался её сдержать. 
Покер со смертью я выиграл. 
Но крупье тасовал новую колоду.


Глава 5. Кастельнодари — Джибути. Первый тур

Кастельнодари. 4-й RE. Учебка.
Нас выгрузили в 3:00 ночи. Дождь, грязь. 
Сержант-шеф «Le Boucher», Мясник: 
— Забудьте имена. Здесь вы — ничто. Номер. Пустота. 
4 месяца ада. Подъём 4:30. Кросс 8 км. Полоса. Ferme. Таскаешь камни без смысла. Цель — сломать голову. 
Бразилец вскрылся в душе. Югослав сошёл с ума. Из 12 осталось 8.

Marche K;pi Blanc. 120 км.
Три дня. 50 кг. Montagne Noire. 
У Мишки вскрылась старая рана. Колено стало отказывать. Начал отставать. По правилам — бросают. 
Я взял его мешок. 65 кг на мне. 
Мясник смотрел с джипа. Не вмешивался. 

На 118-м километре — оркестр. Le Boudin. 
Мясник лично надел белое кепи.
— Bienvenue ; la famille, caporal Де Ришелье. 
Мишку отправили в 1-й RE, Обань. Меня — во 2-й REP, Кальви. Корсика. 
Обнялись. Больше не виделись.

Кальви. 2e REP. 1992.
Корсика. Крепость Citadelle. 
Прыжки. Днём, ночью, в воду. Стрельба. Рейды 100 км. 
Сержант Яцек, поляк: 
— Альфа? 
— Была. 
— Забудь. Здесь ты REP. Marcher ou crever. Маршируй или сдохни. 
Я маршировал.

Джибути. Первый тур. 1992. База «Лемонье».
+50 в тени. Тени нет. Песок в зубах. 
Первый патруль. 30 км по пустыне. 12 человек. Я — chef d’;quipe. 
Обстрел с дюны. Пацан, 16 лет. Сандалии дырявые. 
Я снял его очередью из FAMAS. 
Подошёл. Такие же сандалии были у меня в Одессе. 
Меня вырвало. Яцек: 
— Первый всегда самый тяжёлый, Ришелье. Потом легче. Или сдохнешь. 
Легче не стало. Стало никак. Война — это работа.

Она. Мари.
Рынок. Креолка. Кожа цвета кофе с молоком. Белое платье. Корзина с манго. 
— У тебя глаза мёртвые, caporal. 
— А у тебя живые. Даже слишком. И мы оба рассмеялись от несуразицы.
Я приходил каждый день. Говорили про Париж и Одессу. Она не спрашивала про войну. Я — про её мужа, убитого год назад. 
Она тронула шрам от Афгана. 
— Болит? 
— Уже нет. 
— Врёшь. 
Поцеловала шрам. 
Я не вернулся в казарму. Первый раз нарушил устав.
Две недели я был человеком. 
Потом приказ: Чад. Срочно. 
Ушёл не прощаясь. На столе оставил часы «Восток». 
В кармане до сих пор косточка от её манго. 
Чтобы помнить: я ещё не машина. Пока.

Чад. Операция «Эпервье». 1993.
Пыль, жара, 200 км рейды. 
Получил galon de caporal-chef. Яцек: 
— Теперь отвечаешь за пацанов. Не проеби. 
Вытащил троих из ущелья Тибести. Croix de la Valeur Militaire. Бронзовая звезда. 
Вечером смотрел на медаль. Думал: Мари бы надела её или выкинула в песок? 
В Чаде понял: Легион даёт семью. Но забирает право её иметь.

Дальше — Сараево. 1993-1995. Голубые каски. Но это уже другая война.