Живая Вода. Часть 7

               
                Часть восьмая
                Глава 24

     Обратная дорога всегда быстрее и проще,  даже если впереди ждут неприятности.  Тойота  неслась по Ороктойскому тракту, словно заговорённая древними молитвами шаманов  стрела – на ночной трассе  не было ни встречных,  ни попутных машин, словно все водители в раз уснули и не поехали никуда.  Я подозревал,  что осколок в кармане и соколик на груди, о чём-то там,  договорились  с моей Тойотой,  но проверять и размышлять на эту тему не хотелось. Мой внутренний голос, наверняка, спал, да и я утомился так, что если доберусь до подушки, то засну минимум на пару суток. Но нужно было добраться к утру  в город и проникнуть в офис компании. Лёха держался одной рукой за пластиковую панель машины, второй чиркал карандашом  в блокноте, лежащим на коленях. Короткими  фразами. Отрывисто. В темноте он что-то писал. Наверняка одни закорючки. Но  усердно чиркал.

—  Не пиши, — сказал я.

 — Пишу же про озеро, — обиделся он. — «Вода не отражала его». Это хорошая фраза. Это первое место, где я почти поверил, но не поверил, а записал.

— Лёх. Сейчас не про статью.

— Знаю, — он захлопнул блокнот. — Выкладывай.

— План такой, - я набрал полные легкие воздуха. Кстати,  офигенное, скажу вам, ощущение, когда ты можешь вдыхать воздух полной грудью. Попробуйте, кайф. Особенно, после того, как провёл на дне озера уйму времени без оной возможности. -  Ты звонишь Оле.  Она бледная, она пьёт эту воду, значит, в голове у неё туман. Туман — это хорошо для нас. Туманные люди легко соглашаются. Говоришь: Андрей вернулся,  привёз  презентацию по новому продукту, Зима, ну то есть Кирилл Эдуардович   просил подготовить, но ты, Оля, с компьютером совсем плохая стала, файл не открывается, скинь мне доступ. Задави её подробностями: что за файлы, что за макеты, слайды там, брендбук. Она запутается — и согласится.

— А если нет?

— Значит, я приеду с флешкой и физически сяду за её компьютер под видом «починки». Я пиарщик, Лёх. Мы можем всё. От слогана до причин, по которым никто не проверяет пропуска.

— Охрана?

— Слева от ресепшена, кабинка, один охранник. Лёха, я сам прописывал инструкцию. Охранник обязан смотреть в монитор и по истечении часа падать в сон. Не помню, кто это писал. Хороший пиарщик, наверное.

    Лёха усмехнулся — криво, но живо.

— А соколик? Топор?

— Соколику всё равно, кто рядом, — топор не нужен. Если появятся  тени — значит, они уже там, и тогда топор пригодится не в офисе, а в жизни.

 — Андрюх. Скажи прямо: у Зимы в кабинете будет морок?

    Я помолчал. Трасса так же петляла вдоль реки, огибая последние гористые возвышенности, а  за ними начинался Белоярск, всё еще дремавший в уютной, узкой долине. Где-то на востоке появился первая рассветная полоска. Значит скоро утро.

— Не знаю. Но пресс-папье стоит на его столе. Оно не просто стоит. Оно ждёт. А вещи, которые ждут,  обычно встречают гостей.

    Лёха потёр переносицу — одиннадцатый  или уже двенадцатый раз за сутки, рекорд однако. 
    Замелькали первые дома Белоярска. Раннее утро, все еще спят. А тут два архаровца уже сгоняли до Мёртвого озера и примчали в город. Крутнул рулем и направил машину к автобусной остановке.

- Давай пару часов поспим, - предложил я другу, - А иначе силы совсем закончатся…

- Да я не против, только вот сна нету, - Лёха поерзал в кресле.

- Тогда давай чай допьем. – я повернулся к попутчику и подмигнул ему.

- А давай, - Лёха протянул руку на заднее сидение и достал термос. Разлил остатки кипятка в остывшие кружки. Молча выпили.

   Город медленно просыпался. Появились первые прохожие, поехали машины, затарахтели подъезжающие к остановке маршрутки. В Белоярске начинался обычный день. Обычный для обычный людей. И необычный для меня, Лёхи и тех, кто ждал меня в Смородине.
    Когда на автомобильных часах загорелись зеленым цветом цифры: 8:00, Лёха  набрал номер приемной «Абсолют Капитала».
     Голос Оли в динамике был ровный, вежливый и стеклянный, как бокал, из которого налили, но не выпили. Лёха завёл её с ходу:

- Оля, привет, это беспокоит Алексей, товарищ Заряницина Андрея Николаевича. Да-да, он самый. Андрей вернулся из командировки,  в хорошем смысле вернулся. Готовит  презентацию по заданию шефа. Кирилл Эдуардович ждал, файлы не открываются, дай доступ, да мне всё равно как, ты же лучше всех в этом разбираешься. Ты же такая молодец, Оленька! – Лёха молол без остановки, забрасывая секретаршу всё большим объемом слов., не давая ей опомниться, подумать, проанализировать.

    И вот здесь туман сделал своё дело: Оля перестала сопротивляться на слове «разбираешься». Через полторы минуты она сказала:
 
-  Хорошо, передайте Андрею Николаевичу, я всё подготовлю. Вы приезжайте, я вас встречу. И положила трубку.

— «Андрей Николаевич», — повторил Лёха и посмотрел на меня.

 — Она ни разу меня так не называла. Я у неё всегда был «Андрюш» и «ну ты и жмот», - я озабоченно смотрел на очередную маршрутку, в которую пытались впихнуться застывшие горожане. — Значит, вода дошла до вежливости. Это поздняя стадия.

— Иди ты, — тихо сказал Лёха. — У меня же соседка сверху пьёт эту воду. Каждый день. С местным брендом «Белоярская роса». Я думал — мода.
 
— Мода, — согласился я. — Просто у неё в производство встал Кощей.



                Глава 25
     Офис «Абсолют Капитала» встретил нас запахом, от которого у меня сжались зубы. Не кофе, не тонер, не лёгкий паркетный бальзам из атласа отделочников — под всем этим, на самом дне, сладковато, тонко, противно: мёртвая вода. Она была в кулере. Она была в распылителе кондиционера. Она была в графинах на переговорах. Офис дышал ею, как аквариум дышит водой, — и рыбы не замечают.
     Оля вышла к ресепшену. Бледная — не просто «побледнела», а как обои, которые выцвели от солнца на южной стороне комнаты. Красивое лицо, аккуратный пучок, безупречная блузка. И глаза — вежливые, приветливые, пустые. Она улыбалась ровно настолько, насколько это было прописано в скрипте.

— Андрей Николаевич. Рады. Кабинет начальника управления реализации  открыт. Совещание начнется через десять минут. Я подготовила флешку и материалы. Если нужно фото для брендбука — на столе можно.

— Спасибо, Оля. Ты, как всегда, — сама эффективность.

— Да, — так же без эмоций сказала она. — Я эффективна.

     И это было самое страшное, что я слышал в этом здании. Не шёптун, не улыбка Блазеня, не утопленники, тянущие ко мне свои руки. А это мертвенное - «Я эффективна».
    Я юркнул в кабинет реализации. А через несколько минут уже бежал к   кабинету шефа. Это помещение я знал наизусть — сам когда-то расставлял по нему подсознательные якоря:  мощный длинный стол по центру кабинета,  вид  с дверей, чтобы серьезный клиент «видел опору солидной  компании», холодный свет без теней, чтобы «не отвлекаться». Сам стол — тёмный дуб. И на столе — пресс-папье.
    Стеклянное. Тяжёлое, литое, с фасками, как глыба льда. Внутри — чёрная мушка, прижатая лапками к стеклу, будто просит выпустить. Я помнил, как в первый месяц работы любовался этой вещью: дорогой сувенир, престиж, вкус хозяина. Я даже однажды написал слоган про неё — «Зима держит всё под контролем», — и был очень горд. Хороший был слоган. А ведь по сути - гадкий.
     Подошёл. Соколик на груди разогрелся так, что обжёг кожу через свитер. Осколок из озера, лежал  в кармане,  и он загудел, И тот, что в пресс-папье   отозвался изнутри — три сердца, тук-тук-тук, и на третьем туке всё здание, кажется, слегка вздрогнуло.

— Тихо, — прошептал я. — Тихо вы. Тут контора. Здесь за такое увольняют.

     Мушка внутри стекла дёрнулась. Слегка. Как засохший лист на ветру. И я вдруг понял, что она не засохшая. Она — спит. Как спит разум людей после выпитого из бутылки, так она спит в пресс-папье: живая вода в осколке, запаянном в стекло, а мушка — не насекомое. Мушка — страж. Поставленная изнутри, та же, что шершни у дупла и утопленники на дне. И вот она открыла глаза — чёрные, крошечные, человеческие, — и посмотрела на меня.

— Долго ты, — сказала мушка. Голос был тонкий, хрустящий, как треск льда на Смородине. — Три тысячи лет, пиарщик. Я ждала дольше, чем существует твой рейтинг в конторе.

   Я от неожиданности  замер. За спиной, в приоткрытую дверь, слышался гул офиса: клавиатуры, принтер, чей-то смех — живой, глупый, человеческий, из тех отделов, куда вода ещё не дошла до дна.

— Ты кто? — прошептал я.

— Я та, кого он превратил в мушку, — голос усмехнулся. — Когда-то у меня было имя. Теперь у меня пресс-папье. Кощей вообще любит превращать людей в канцелярские принадлежности. Это его юмор. Ты бы знал, ты в пиаре.

 — Ты — за меня или против меня?

— Я — за осколок. Пока он в этом стекле — я в этом стекле. Возьмёшь — я выйду. И вот тут, пиарщик, начнётся самое интересное, потому что три тысячи  лет я репетирую, что скажу ему в лицо.
 
— Ему? Кощею?

— Ему — Кощею, — повторила мушка. — А теперь решай быстро. Стекло треснет само через минуту, но тогда осколок заснет опять на тридцать веков. Или бери аккуратно, — и я пойду с тобой.

— А Зима где сейчас?

— Зима  на совещании по инвестициям, — с интонацией,  от которой у меня похолодели пальцы, — Говорит о  запуске третьей линии. И слушает его человек, который не инвестор. Тот, который в белом. Он уже знает, что ты собрал два осколка и третий в обереге твоем. Он сказал Зиме: приводи их  или они придут сами.  Зима  выбрал, чтобы вы  пришли сами. К этому столу.

     Я осторожно, двумя руками, поднял пресс-папье. Оно было ледяным и удивительно лёгким — как будто вес вытек словно вода из стакана. Стекло пошло трещиной. Тонкой, первой, с шелестом.
     И в эту секунду по коридору, от лифта, раздались шаги. Не торопливые, ровные, с уверенной походкой человека, который умеет подписывать постановления. А потом — запах. Сладковатый, тонкий, через все эти этажи.
    Зима вернулся раньше.



                Глава 26
      Лёха  остался у ресепшена — по плану он должен был «просто посидеть», сделать вид,  что листает старые презентации, а на деле — держать ухо востро и не дать никому сорвать наш фокус. Но офис будто знал, что мы пришли не за кофе и не за печатью документов.
      Он присел на край дивана для посетителей — тот самый, где обычно сидели клиенты.  А я  зашел для вида в кабинет управления реализации, чтобы сделать  «особое предложение»: сначала показывал графики,  потом — структурный анализ продаж продукции, потом — договор, и к концу встречи  уже не замечали, что готовы поставить подпись.  А уж потом пробраться в кабинет Зимы.
     Лёха  положил блокнот на колени,  открыл  на чистой странице, будто  собирается писать. На самом деле он  просто не  хотел выглядеть как  человек, который ждёт беды.

— Чай? — Оля протянула ему стаканчик из автомата. Голос ровный, вежливый, стеклянный. — У нас новый сорт. «Энергия Белоярья».

    Лёха чуть не вздрогнул. «Энергия». То самое слово для  мёртвой воды,  чтобы человек не замечал, как у него забирают силы.

— Спасибо, не надо, — он улыбнулся так, чтобы улыбка не выглядела виноватой. — Я после кофе не пью. И вообще, я на работе.

     Оля кивнула, будто это была не вежливость, а инструкция.

— Хорошо. Вы можете подождать. Андрей Николаевич в кабинете Кирилла Эдуардовича. Всё идёт по плану.

      И тут Лёха заметил: она не смотрела на него. Не в глаза, не на лицо — она смотрела на точку между его плечом и локтем, как будто там был приклеен штрихкод. И ещё — её пальцы слегка подрагивали, но не от волнения, а как у куклы, у которой внутри крутится шестерёнка.

     «Вот оно, — подумал Лёха. — Не человек. Механизм. Заводной. И ключ — в бутылке».

      Он чуть наклонился вперёд, будто хотел что-то спросить, и незаметно опустил руку к внутреннему карману куртки. Фляжка с живой водой была там — плоская, металлическая, с деревянной пробкой. Та самая, которую я  ему сунул: «Если встретишь шептуна — капля на лоб. Уснёт».
     Лёха не знал, как выглядит шептун. Он думал, это будет кто-то в чёрном,  с капюшоном,   с глазами без зрачков. Но шептун вышел из коридора, ведущего в кабинет для переговоров, и выглядел как обычный сотрудник управления по реализации: серый костюм, галстук, папка под мышкой, на бейдже — «Олег, упр.реализации».
     Только вот он не шёл. Он плыл. Не по воздуху, а по полу, будто пол был водой, а он — тенью, скользящей по поверхности. И когда он подошёл к ресепшену, Оля вдруг выпрямилась, как по команде, и сказала не своим голосом:

— Пропустите.

    Олег-шептун остановился напротив Лёхи. Папка в его руке была закрыта, но Лёха почему-то знал: внутри нет бумаг. Там — тишина. Та самая тишина, которая заставляет людей подписывать всё подряд, потому что им кажется, что так будет правильно.

— Вы ждёте… — сказал шептун. Голос был не громкий, но он  звучал сразу в голове,  минуя уши. — Вы ждёте того, кто пришёл забрать.  Он не заберёт. Потому что забрать нельзя. Это уже принадлежит.

     Лёха сжал пальцами край дивана. Пальцы побелели. Он хотел ответить:

«Да пошёл ты», — но слова застряли где-то в горле, как будто кто-то мягко, но крепко держал его за шею и шептал: «Не надо. Сиди. Жди. Всё хорошо».
И вдруг он вспомнил, как я ему  говорил:
 «Не пей ничего. Никаких бутылок. Даже если предложат. Даже если скажут, что это бесплатно». И ещё:
«Капля на лоб — и уснёт».
    Лёха медленно, чтобы не спугнуть эту тишину, потянулся к внутреннему карману куртки. Его рука двигалась как в замедленной съёмке, будто воздух  вокруг стал густым и плотным, как кисель из Мёртвого озера. Он достал фляжку. Маленькая, тёплая, будто живая.
    Шептун наклонил голову. Совсем чуть-чуть. Как любопытная птица, которая заметила движение червя в траве.

— Что это у вас? — спросил он. И в этом вопросе не было любопытства. В нём была тревога. Та самая, которая бывает у тех, кто привык, что всё идёт по плану, а тут вдруг — сбой.

   Мой друг открыл фляжку. Деревянная пробка вышла с тихим чпоком — звук был до нелепого обычным, почти смешным в этой зловещей, гнетущей   тишине. Лёха окунул палец в воду — она была прохладной, пахла озоном и снегом, как воздух после грозы в горах.

— Это вода, — сказал Лёха. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Обычная. Из родника.

Шептун  подозрительно прищурился.

— Не обычная, — прошептал он. — Это…

     Лёха резко протянул руку и мазнул каплей по лбу шептуна. Вода скатилась по коже, как слеза, и на секунду в воздухе вспыхнул запах — не мёртвой воды, не сладости, а живого леса, ветра, дождя.
     И шептун… остановился. Не рухнул, не закричал, не исчез — он просто замер, как часы, у которых  кончился завод. Его глаза на миг стали обычными — усталыми, человеческими, — а потом снова потухли, но уже не от силы, а от пустоты. Он моргнул. Один раз. И сказал чужим, но уже слабым голосом:

— Где я? Что… что я делаю?

    Оля за стойкой тоже моргнула. Её взгляд на секунду сфокусировался, будто она только что проснулась. Она посмотрела на Лёху, потом на Олега, потом на свою руку, в которой всё ещё держала стаканчик с «Энергией Белоярья», и вдруг резко поставила его на стойку.

— Мне… мне плохо, — прошептала она. — Голова кружится.

    Лёха вскочил. Он не знал, что делать — то ли хватать Олю, то ли следить за шептуном, то ли бежать к кабинету Зимы. Но в этот момент из коридора снова раздались шаги. Ровные, тяжёлые, уверенные. И знакомый голос, от которого у Лёхи похолодели руки:

— Олег? Что тут происходит?

    Это был Зима.
    Он вышел из коридора — высокий, сухощавый, в тёмном костюме, с папкой в руке, как будто ничего не случилось. Но его глаза… в них не было злости. В них была скука. Та самая скука, с которой смотрят на сломанную деталь, которую проще заменить, чем чинить.
     Он посмотрел на своего подчинённого, который стоял, слегка покачиваясь, как человек после долгого сна, еще не до конца очнувшись.  Потом на Олю, которая держалась за стойку, чтобы не упасть. Потом — на Лёху.

— А, это ты… — спокойно сказал  Зима, и в его голосе не было вопроса. — Ты — друг Заряницына. Журналист. Тот, кто пишет статьи.

    Лёха хотел сказать:
«Да», — но вместо этого он крепче сжал фляжку в кармане и ответил:

— Да. И я пришёл не писать статью. Я пришёл быть рядом.

Зима чуть наклонил голову, будто услышал что-то забавное или смешное.

— Рядом, — повторил он. — Это самое опасное место. Рядом со Заряницыным  всегда происходит… движение.  А движение — это шум. А шум — это плохо для бизнеса.

И он сделал шаг вперёд.

                ***************
    А в кабинете я всё ещё держал в руках пресс-папье. Стекло пошло второй трещиной — тонкой, как волос, — и мушка внутри прошептала:

— Быстрее. Он уже здесь.


                Часть девятая
                Глава 27
     Я слышал шаги Зимы через дверь. Ровные, тяжёлые, с паузой на каждом повороте — так ходит человек, который никогда не опаздывает, потому что время ходит за ним. Пресс-папье в моих руках было ледяным, стекло дрожало второй трещиной, и мушка шептала:

- Быстрее. Он уже здесь.

     Быстрее — это я и сам ,без этих истерик мушки прекрасно понимал. Вот только «быстрее» заканчивалось ровно там, где начиналась дверь кабинета. За ней — коридор. В коридоре — Зима.

— Окно, — прошептала, словно молилась,  мушка.

— Ага, спасибо, блин. Мы на седьмом этаже, если чё, — прошептал я.

— И что? – пищала мушка. - Три тысячи лет назад я с горы такой прыгала. Красиво. Правда, приземлилась не туда, но это детали.

— Не вариант, — я огляделся.  Чёртов кабинет,  который я сам когда-то оснащал для шефа - длинный дубовый стол, холодный свет, стеклянная перегородка на переговорную. Переговорная-то пустая. А из неё — дверь в коридор.  Другая. Рядом с той, от которой шли шаги, но всё-таки,  другая.

    Я сделал три шага. Пресс-папье вдруг стало тяжёлым — как будто вес затёк обратно. Оно хотело остаться. Кощеева вещь, положенная на его величественный  стол, прирастает к столу, как ракушка к камню. Я сжал зубы, прижал эту штуку обоими руками к себе и пошёл ко второй двери.
     Шаги за дверью остановились.

— Стой, —  голос Зимы  звучал за стеной, но звуки кружились в моей голове. Спокойно. Почти ласково. — Андрей Николаевич. Дверь закрыта. Ты не умеешь ходить через двери, ты умеешь ходить через людей. Но людей в этом коридоре нет. Только я.

    Трещина на стекле пошла дальше. Тонкий шелест, как по бумаге ведут ножницами.

— Он  играет, — прошипела мушка. — Он всегда играет. У него совещание, он должен быть у главы города.  Он вышел не потому, что узнал. Он вышел, потому что стол позвал. Стол — его. Ты взял его вещь. Он чувствует, как ты её несёшь.

— Тогда я быстро, — прохрипел я в ответ. — За три секунды.

— Ты не успеешь, — сказала мушка. Голос у неё был уже знакомый — тот самый, который сказал мне это в первый раз, в избе Василисы, чужими губами шептуна. — Опять не успеешь, пиарщик. Но попробуй. Но я люблю, когда ты пробуешь.

    Дверь переговорной открылась беззвучно — я сам её так смазывал, два года назад, в рамках «оптимизации затрат». Ирония судьбы: я запирал этот офис, я его и взламываю.
    Коридор был длинный, светлый, с дежурным светом ламп. Зима стоял посередине. Не у лифта, не у своего кабинета — ровно посередине, как будто коридор был  вымерен  под него заранее. Тёмный костюм, кожаная папка под мышкой, галстук затянут ровно настолько, чтобы не мешать дышать. Он не спешил. Он вообще никуда никогда не спешил.

— Андрей Николаевич, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка была вежливая, офисная, из тех, что прилагаются к фразе «мы рассмотрим вашу заявку». — Какая неожиданная встреча. А я думал, ты всё еще  в командировке. В Смородине. Договорился с бабкой о продаже дома и земельного участка. Собираешь материал для нового бренда. «Живой Источник Белоярья», вторая линия, экспансия в Дальнесибирск.  Или может быть в саму столицу нашей Родины? Помню, я это одобрил. Лично.

— Я вернулся раньше, — сказал я. И понял, что голос дрожит. Не от страха — от того, что я смотрел на него и знал. Знал, что под этим сухощавым человеком с папкой сидит самое древнее зло, сидит  три тысячи лет. Что он не «бизнесмен Зима». Он — тот, кто залил бетон. Тот, кто поит город из кулера. Тот, кто превратил бабку Акулину в пустой манекен  на крыльце.

— Раньше, — спокойно повторил Зима. Он посмотрел на пресс-папье,  в моих руках — так, как смотрят на дырку в носке у подчинённого. Не на человека. На дефект. — Ты взял мою вещь,  Андрей Николаевич. Это, с одной стороны, некрасиво. С другой стороны… — он пожал плечами. — Ничего личного. Вещь всё равно вернётся на стол. Вещи всегда возвращаются на свои места. Так устроен порядок в нашем мире.

— Порядок… — теперь я повторил слово. — Это ты называешь порядком? Офис,  где люди пьют воду и не помнят, что они люди? Деревня, где бабки сидят на крыльце с пустыми глазами? Лес, который вырубают гектарами под цех? Это порядок?

    Зима посмотрел на меня. И впервые за разговор — по-настоящему посмотрел.  Так, как смотрят на презентацию, которая вдруг оказалась лучше, чем ждали: с лёгким, профессиональным интересом.

— Порядок — это когда никто не дёргается, — сказал он ровно. — Когда все на своих местах. Когда люди не боятся, не надеются и не мечтают, потому что мечта — это издержка, Андрей Николаевич. Ты сам это писал. В стратегии развития продукции на двадцать восьмой год. Страница четырнадцать. Абзац три.

     И вот тут меня прорвало.  Не  от злости — от узнавания. Я стоял посреди коридора, прижимая к груди осколок Алатыря, и смотрел на строчку, которую сам сочинил. Сам. За зарплату и премию по итогам квартала.

— Да,  писал, — злобно буркнул я. — Я писал много всего. «Вода, которая возвращает силы». «Пейте живое». «Белоярье — это энергия». Да, это я придумал, Кирилл Эдуардович. Я помогал всё это продавать. И я знаю, что продается теперь.

— И что же? – Зима изумленно сдвинул брови, словно и не догадывался р чем я тут пытаюсь объясниться.

— Мёртвую воду, — выпалил  я. — Воду, которая  забирает всё. И я знаю, как это работает, потому что я сам это упаковывал. Сначала человек пьёт — и не хочет спать. Потом не хочет жить. Потом сидит и смотрит в стену. Я видел это на   ресепшене. Я видел это в Смородине. Я видел это в зеркале, Кирилл Эдуардович. Три года назад. Пока ещё писал слоганы.

    Пауза. Зима молчал. И в этом молчании было что-то страшнее угроз — в нём было ожидание. Как у человека, который слушает презентацию и знает, что сейчас сам скажет главное.

— Хорошо сказано, — вымолвил  он наконец. — Прямо рекламный модуль. Ты не изменился, Андрей Николаевич. Всё тот же пиарщик, который верит, что слова — это оружие. Слова — это упаковка. А в упаковке — всегда одно и то же.

    Он сделал шаг вперёд. Один. Коридор от этого шага стал короче.

— Отдай вещь, — сказал Зима. — И мы забудем. Ты вернёшься на работу. Премия по итогам квартала. Ладно, так и быть. За твои старания и суету, будет тебе премия в размере трех должностных окладов. Статья твоего приятеля не выйдет — я поговорю с редакцией, там нормальные ребята, всё понимают. Бабка твоя смородинская получит компенсацию за участок. По рыночной цене. Даже выше рыночной. Я могу  быть щедрым. Ты даже не  представляешь, каким я могу быть щедрым. – Зима смотрел на меня насмешливо, и в тоже время пожирал глазами. -  А ты будешь писать слоганы. Красивые, большие, с бюджетом. Ты ведь любишь писать слоганы, Андрей Николаевич. Это единственное, что ты хорошо умеешь.

    И он был прав. В этом и была вся пакость. Он знал меня лучше, чем я сам, — потому что он меня и сделал. За эти три года работы под его руководством.  Три года я был его рукой, его голосом, его упаковкой. И вот теперь я стоял перед ним с камнем в руках — и камень был теплее всех моих слоганов, вместе взятых.

— Нет, — сказал я.

— Нет? — Зима приподнял бровь. — Одно слово. Дорогая упаковка.

— Нет, — повторил я. И на этот раз голос не дрожал. — Ты знаешь, в чём разница между нами? Ты — три тысячи лет учился ждать. А я — одну неделю учился не бояться. И второе оказалось быстрее.

   Я шагнул вперёд. Пресс-папье в моих руках замерло — стекло перестало трещать. Оно слушало. Всё здание слушало.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Зима. И вот теперь — только теперь — из его голоса ушла скука. Не злость пришла на её место. Что-то другое. Старое.  Ледяное. Как вода в Катуни в полынье. — Ты понимаешь, что этот камень — не твой? Что он был моим, когда твоего рода ещё не было? Что я его ждал, берёг, залил в бетон, поставил в стекло, и три тысячи лет держал при себе — как держат свое сердце? Ты пришёл и взял. Как берут со стола скрепку.

— Скрепка возвращается на стол, — сказал я. — Сердце — нет.

    И тут Зима улыбнулся. По-другому. Не офисно. Широко, тихо, с тем самым выражением, которое я один раз видел у него — на совещании, когда ему принесли распоряжение мэра о сносе старого лимонадного цеха. Тогда он сказал мэру -  «Благодарю вас за услугу». Тогда я думал — довольный шеф. Теперь я знал — Кощей, у которого всё идёт по плану.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давай без слов, Андрей Николаевич. Без слоганов. Без упаковки. Ты же любишь честность.

   Он поднял руку. И коридор погас.  Нет, не выключился — погас. Свет ламп остался, но стал мёртвым, плоским, как на фотографии. Стены посерели. Запах мёртвой воды пошёл волнами, сладковатый, плотный, как  озере после погружения, только в сто раз сильнее. А под ногами — там, где был офисный ковролин, — шевельнулась вода. Чёрная. Тихая. Та самая, из озера.

— Топор, — шепнула мушка. Спокойно. Даже как – то слишком устало. — Доставай топор, пиарщик. Ты же сам говорил: если начнётся. Видать, уже началось.

    Я сунул руку за спину. Топор был там же, за ремнём — холодный, тяжёлый, живой. Выдернул свое оружие одной рукой. Лезвие отразило мёртвый свет ламп, и на одну секунду в коридоре стало по-настоящему светло.

— Ну, — сказал я. — Тогда работаем.


                Глава 28
    И  топор в  моей руке  изменил всё.  Я почувствовал это раньше, чем понял: страх ушёл, а на его место встала не храбрость. Нет, храбрости так и не появилась.  Пришла   ясность. Такая, как бывает у лесоруба, смотрящего на старый, мешающий пень – «Ща я тебя снесу к чертям».
    Топор не принадлежал мне. Он принадлежал бабе Вере, сидящей у окна и переживающей за «пиарщыка»,  он был частицей  Медвежьего бора,  где батька  Леший пытается сохранить покой и тишину  все эти три тысячи лет, этот боевой топор принадлежал Тридевятому царству, погибшему  в пучине прошлых  лихолетий. Но сила любви к своей земле, к своему миру была еще очень стойкой и несгибаемой.   

— Ну, — сказал я Зиме. — Работаем.

     И Кощей перестал притворяться бизнесменом.
     Это было не превращение. Никакой вспышки, никакого рёва. Просто свет в коридоре стал ещё мертвеннее, галстук развязался сам собой, папка выпала из-под мышки — и упала без звука, как падает камень на войлок.
     А лицо… Лицо осталось тем же. Это было самое жуткое: он не снял маску Зимы. Он просто перестал быть под ней живым. Кожа натянулась, как на барабане, глаза посерели — не серые, а цвета мёртвой воды за секунду до того, как она коснётся кожи.

— Три тысячи лет, — сказал он. Голос остался тем же, офисным. В этом было всё безумие. — И мне предлагают потрудиться. Ну что ж. Разминка перед инвестиционным советом.

    Он не бросился на меня. Он поднял руку — по-деловому, как поднимают её на совещании, чтобы слово взять, — и коридор ответил.
     Ковролин вскипел. Чёрная вода пошла стеной — не потоком, а именно стеной, плоской, как стекло аквариума, поставленное на бок. Я увидел -  за ней нет ничего. Ни коридора, ни дверей, ни ресепшена. Только серость, из которой шептали тысячи голосов: «Сядь. Отдохни. Всё уже решено. Ты не успеешь».

— Надо успеть, —   выдохнул из легких весь воздух и со всего маха  рубанул.

    Топор встретил воду с сухим звуком, как топор вгрызается в  речной лёд. Стена пошла трещиной. И — осыпалась, не пролившись: за ней уже стоял он. Близко. Слишком близко для человека, который только что был в десяти шагах.
      Кощей ударил — не кулаком, а ладонью. Легко. Так открывают дверь, которую забыли запереть. И меня швырнуло  в стену так, что я услышал, как в позвоночник хрустнул, а ребра сдавило, словно пружиной.

— Слова, — сказал он, стоя над мной. — Всё, что у тебя есть. Слова. Я слушал их три года, пиарщик. «Зима держит всё под контролем». Хороший слоган. Вот контроль.

    И вода пошла мне на грудь. Не залила — легла. Холодная, тяжёлая, и с ней в голову полезли чужие мысли, вежливые, как звонки секретаря:
 «Ложись, Андрей Николаевич. Смотри, как хорошо. Ничего не надо решать. Никаких осколков. Никаких деревень. Просто ложись и отдыхай».

    Соколик на груди ударил — раз. Второй. Третье сердце — осколок из озера — загудел в кармане. И вода сползла с меня, как простыня с ночного стола.
   Я поднялся на ноги. Не быстро. Медленно, по частям, как встают после аварии. Но встал.

— Упрямый, — отметил Кощей без выражения. — Как твой Леший. Он тоже вечно вставал на пути. Пока не стал пнём.

      И вот тут меня прошило. Не от злости — от понимания: он говорил о Лешем так, как о вещи из своего списка. Как о задаче, которую закрыл и забыл.

— Он не стал пнём, — сказал я. — Он защищает лес. А лес, нельзя уничтожать  одним постановлением.

     И я пошёл на него.
     Топор описал дугу — и впервые за три тысячи лет Кощей отступил на шаг. Я увидел это по его лицу: не испуг. Любопытство. Как у человека, который  листает старый файл и находит в нём рабочую ссылку. Он отступал и бил — ладонью, взглядом, словом. Слова у него были как гвозди:
«Ты один.
Твоя бабка замурует источник и умрёт.
Твой друг сидит в луже и пишет статью, которую прочитают три человека».

     А я рубил. Ничего не слушал. Соколику — всё равно,  кто рядом,  топору — всё равно, что говорят.
      Мы перемещались по всему этажу. То я отступал, к стене, а Кошей бил, то он отходил на пару шагов, уходя от звенящего лезвия моего топора.  Стеклянные перегородки лопались, как пузыри, и из них выливался мёртвый свет. Где-то завыла сигнализация и захлебнулась. Кулер у ресепшена треснул, и из него вытекла вся вода — вся до капли, как будто он был не с водой, а с кровью этого здания.

— Замри, — крикнул Кощей и впервые поднял обе руки. 

     И воздух превратился в  стекло.  Не как у пресс-папье а  весь. Я почувствовал, как застывает лицо, руки, дыхание. Как остывает всё, что я есть.

«Вот и всё, — сказал мой внутренний голос,  в этот раз был не насмешливый.  Он был просто констатацией. — Стекло. Ты — пресс-папье. С мушкой внутри. Допрыгался, Андрюха».

    И тут хлопнула дверь переговорной. Лёха.
    Он выбежал в коридор с фляжкой в вытянутой руке — я никогда не видел, чтобы Лёха так бегал. Я вообще ни разу не видел,  как мой друг бегает. Джинсовая куртка на распашку,  очки съехали, а лицо было белое и страшное. Страшное — потому что спокойное. Журналист, который нашёл свою сенсацию и не собирается ей делиться.

— Эй, Зима! — заорал он во весь голос. — Вам тут заказывали подпись! У меня тут протокол не заполнен, а вы, я смотрю, совещание прогуливаете!

    Кощей удивленно повернул голову. Секунда. Одна. Но стекло, которое держало меня, дрогнуло — на чуть-чуть, на волосок, на толщину тени. И этого хватило: я выдохнул, и стекло треснуло. Кощей повернул голову ко мне, не понимая, что произошло  с его заклятием.
     А Лёха уже был рядом с моим противником. Он сделал то, чего не должен был уметь делать журналист - вскинул фляжку над головой, как ковш, и вылил всё. До дна. На спину Кощею.
    Я никогда не забуду этот звук.
    Не крик. Стон. Старый, старый стон — стон воды, которая превращается в кипяток.  Кощей выгнулся, как выгибается ошпаренный, и зашатался, а спина его — там, где легла живая вода, — зашипела белым паром, и запах пошёл такой, что перебил всю мёртвую воду в здании: озон, снег, гроза, лес после дождя. Всё живое, всё разом.

— А-а-а!.. — рявкнул Кощей и обернулся к Лёхе.

     Лёха отступил на шаг. Потом ещё на один. Он был живой человек — на своих обычных ногах, без магии, с пустой фляжкой в руке — против трёх тысяч лет зла. Но он стоял. И смотрел. И в его серых глазах не было страха.

—У вас тут, — сказал Лёха тихо, очень по-журналистски, — просто дрянь, а не совещание.

    Кощей  рванулся к нему. И вот тут я успел.
    Топор шёл от плеча. Не красиво — тяжело, по-рабочему, как рубят не врага, а старую, надоевшую корягу. Я целился в спину. В то место, где только что белел пар. В то место, где живая вода уже съела его силу. И Кощей увидел — не меня, а лезвие — и шагнул в сторону.
Он был быстрее. Он всегда был быстрее.
   Но он уклонялся не от меня.
   Он уклонялся от воды — от капель, которые срывались с его спины, от весенней лужи под ногами, от воздуха, который стал пахнуть грозой. И потому его шаг в сторону закончился не там, где он хотел. Он закончил его у стены — у той самой стеклянной перегородки, за которой на полу лежала тень от люстры. От его собственной тени, длинной, кривой, растянутой мёртвым светом.
     И топор, летевший мимо, врезался в стекло — в самую точку, где лежала тень Кощея.
    Хруст.
    Морок лопнул, как лопается лёд на реке в начале апреля. Тихо, с трещиной, с долгим, счастливым скрипом. И исчез.


                Глава 29
     Свет вернулся. Не сразу весь — сначала я увидел ковролин, серый и обычный. Потом люстру. Потом — Кощея. Он стоял, согнувшись пополам, оперевшись о стену, и смотрел на меня — и в глазах его уже не было ни скуки, ни злости. Только досада. Такая же, как у спящего, которого разбудили за пять минут до будильника.

— Жаль,что так... — прошелестел он бледными губами. И это было последнее, что я слышал от него в этом коридоре.

     Он не испарился, не растворился. Он просто перестал быть. Одну секунду — Кощей, следующую — тёмный костюм на полу, папка, разлитый кулер и запах, от которого сейчас пахло не злом, а старым мусором.

— Лёх, — я сел на пол. — Ты в порядке?

— Я? — он сел рядом. Очки держались на честном слове и одной дужке. — Я, кажется, только что сделал лучшую карьеру в журналистике. И никому об этом не расскажу, потому что не поверят, а увезут в психушку. Андрюх. Что это было?

— Это была живая вода, Лёх. И топор. И тень.

— Понял. Правда ни хрена  не понял. Но понял.

   А потом мы с другом  услышали стоны.
    Не с той стороны коридора, откуда появился Лёха, а отовсюду. Из-за перегородок,  из опенспейса, из переговорных, из кабинетов. Мы вскочили и побежали.
    Сотрудники «Абсолют Капитала» просыпались.
    Они вставали с кресел, облокачивались на столы, хватались за головы, как люди, которые проснулись не от будильника, а от страшного похмелья. Кто-то блевал прямо в урну — живо, по-человечески. Оля сползла за ресепшен и сидела на полу, растирая виски, и лицо её было красным, живым, злющим. Бухгалтерия высыпала в коридор вплоть до главбуха, которая, держась за сердце, спросила:

«Господи, я что, всю ночь тут была?»

      Никто не отвечал, потому что никто не знал.
      Охранник упал в обморок — просто, аккуратно, в проходе, и мы с Лёхой подтащили его к стене. Он очнулся через минуту, посмотрел на потолок, на нас, на лужу у кулера и сказал:
«А кофе я так и не выпил».
      
      Живой.  Всё  было живое.
      А про шефа — почему – то никто не вспомнил. Я попробовал. Спросил у Оли:

- Оля, а где Кирилл Эдуардович?
    Оля нахмурилась — по-настоящему, по - живому нахмурилась — и сказала:

— Кто?

    И я понял: Кощей не просто исчез. Он вычистил себя из офиса, как чистят файл, если понял, что файл скомпрометирован. Ни фото на стене, ни подписи в договорах — точнее, подписи были, но людям они уже ничего не говорили. Как будто шефа Зимы никогда не было.

                Глава 30
     Мы вышли из офиса фирмы  через парадный вход, как два клиента, которым  отказали в кредите. Я прижимал к груди пресс-папье — стекло было всё в трещинах, но держалось, и внутри тускло светился осколок.
    Три сердца. Тук-тук-тук.
    Кафе «Апрель» встретило нас тем же запахом дешёвого, пережаренного кофе, той же репродукцией  Гуркина и тем же орлом на картине, который смотрел на нас уже как на старых знакомых. Алина Петровна налила два кофе, не спрашивая, и прибавила:

- И бутербродов. Вы там, я смотрю,  с утра уже в какой-то переделке побывали.
 
- Ага. И, уже успели вернуться, -  Лёха кивнул.
 
     Мы пили кофе. Молча. Оба — потому что не было слов. Или были, но все они были слишком крупными для этой маленькой комнаты с выцветшими занавесками.
     На стене, в углу, висел старый телевизор — такой, какие висят в провинциальных  точках общепита,  чтобы клиенты были в курсе событий в стране и мире.  Работал канал «Россия 24», и диктор  говорила вполголоса, читала сводку новостей.

— …по решению краевых властей в ближайшие дни в депрессивном районе края, а именно в селе Смородина Медведского района начнётся масштабное развитие кластера по добыче и производству чистой родниковой воды для всей страны и ближнего зарубежья. Руководителем проекта назначен вице-губернатор края Зима Кирилл Эдуардович…

    Кофе в моей кружке застыл. Не остыл — застыл. Я почувствовал, как Лёха рядом замер, и как упал бутерброд, который  он собирался съесть.
     На экране — крупным планом — был он. Тот же костюм. Та же причёска. Та же осанка. Только теперь — вице-губернатор. У него за спиной был вид на Смородину — на саму деревню, на лес, на реку. Он улыбался в камеру.
    И повернул голову. Медленно.
    Не в камеру. На меня. Прямо в глаза. Сквозь телевизор, через все километры,  через все объективы камер и рамки экрана —  так, как смотрит следователь в упор, вплотную. 

— Ничего ещё не завершено, — сказал он. Голос шёл только мне. В кафе никто не обернулся, Алина Петровна протирала стойку. — Игра только начинается, Андрюша.

    И улыбнулся своей холодной улыбкой.

    Экран сменил кадр.   Пошла реклама стирального порошка. Обычная жизнь вернулась, как вода возвращается в русло после весеннего разлива — тихо, без вопросов.
Я посмотрел на Лёху. Лёха смотрел на меня.

— Ты видел? — спросил он.

— Видел. — Он… — Лёха сглотнул. — Он же не может быть. Ты же его… Мы же его…

— Он не побеждён, — сказал я. Медленно, потому что каждое слово было как гвоздь. — Он перескочил. Из бизнеса — во власть. У него теперь не офис и не постановление. У него теперь край. И первый пункт в его программе — моя деревня.

     Лёха снял очки. Протёр. Надел. Потёр переносицу — тринадцатый раз за сутки, новый рекорд.

— Что будем делать? — спросил он тихо.

    Я допил кофе. Горько. Хорошо. Живо. Вздохнул глубоко и медленно выдохнул.
 
— Рвану в Смородину, — тихо, но твердо ответил я. — Пока не стемнело. Осколки у меня.    Баба Вера держит источник. — я встал, положил деньги на стол, поверх чаевых, потому что когда играешь в такие игры, жадничать уже как-то несолидно. — Лёх. Статья. Выпустишь? Сегодня же. Пусть хоть кто-то читает правду, пока вся остальная страна смотрит новости про кластер.

— Андрюх, — Лёха поднял голову. — Ты же вернёшься?

— Обещаю.

 — Не обещай, — усмехнулся он. — А делай. Так, кажется, одна мудрая бабка говорила.

    Я улыбнулся. Впервые за всё это время — по-настоящему.
    И вышел из кафе на улицу Славского, где пахло октябрём, бензином и жизнью. Жизнь в Белоярске шла как обычно — люди спешили на работу, маршрутки  фыркали, дети бежали в школу. Город ничего не знал. И это было самое тяжёлое из всего, что я узнал сегодня:  когда Кощей побеждает — люди живут лучше всего. Спокойно. Эффективно.
    Я сел в Тойоту. Три сердца бились в такт — в груди, в кармане, в стекле на соседнем сиденье. Завёл мотор. И поехал на юг, к горам, к реке, к деревне, которую надо было спасти.
     За окном мелькали холмы, пролески. Впереди была Смородина.
                КОНЕЦ.