Блок Счастье есть

К тему счастья обращались все русские литературные классики, и золотые, и серебряные.

Много чего понимал в счастье Пушкин. Хоть и вылил на нас ушат холодной воды ("На свете счастья нет, но есть покой и воля..."), но все-таки "мороз и солнце - день чудесный!" и так далее. Но всё-таки "Не говори - так вянет младость, не говори - вот жизни радость. Цветку скажи:"Прости, жалею" и на лилею нам укажи".   

Тургенев тоже человек был не грустный. Бывало скажет какой его герой: "Пойду, пройдусь..." И пойдёт. И мы вместе с ним - лес, поле, воздух, деревня. Хорошо!

Но всё-таки главное имя, которое приходит на память из русской классики при слове "счастье" - это Блок. Александр Блок.

Блок поднял тему счастья на религиозную высоту.

А религия Блока - это Мечта, влюбленность, идеалы, небеса, весна, чувство утренней свежести, "зыбучих дюн и северных морей".

"Узнаю тебя, жизнь, принимаю,
И приветствую звоном щита!"

Помню, как я вечно вздрагивал от текстов, в которых советско литературоведение, так сказать, "осмысляло" про "звон щита" и про "весну на острие копья".

Дескать, «счастье» в поэтическом мире Блока — понятие отнюдь не простое. Нездешнее где-то даже.  Выросшее из его страстной любви к Любови Менделеевой и целиком овеянное философией Владимира Соловьёва о «Вечной Женственности». «Весь горизонт в огне», а он «молчит и ждёт», он «грустен и влюблён».

Полифония «радости-печали» проходит через всё творчество Блока. «Есть в напевах твоих сокровенных // Роковая о гибели весть... // И проклятье святынь, и хула на счастье». Когда надежды на Первую революцию рухнули, Блок  начинает связывать «счастье» с «сытостью», «покоем», «гнилью», называет его «чёрным, бесстыжим счастьем».

Словом, алкал личного счастья и считал его изменой в эпоху народных страданий.

А в «Двенадцати» двенадцать красногвардейцев идут «державным шагом» сквозь метель — они уже не «счастливцы» в привычном смысле, но несут в себе глубочайшее утверждение, какое Блок мог дать. И впереди отряда — не идол «счастья», а «кровавый флаг» и «в белом венчике из роз — Исус Христос». Счастье здесь — уже не цель, а кровь и снег на лицах жертвующих. Счастье с большой буквы, неразрывно связанное с судьбой мира.

***

Мне всегда казалось, что весь этот огромный пласт советского литературоведения, вся эта Атлантида, замалчивает в Блоке важную черту, которая его роднит и с Хемингуэем (Праздник, который всегда с тобой), и Визбором ("Этот белый в снегах горнолыжный лицей - панацея от наших несчастий. Мы не верим словам, но в альплагере Цей все мы счастливы были отчасти").

У Блока тоже была панацея - его духовный, горний мир. Блок такой же непобедимый рыцарь счастья, как скитский монах, который в своей аскезе и близости к Богу защищен от уныния. Такая идеология всегда была чужда советскому официозу.

Весь "красный Блок" выстроен в логике, где счастье неизбежно проходит через горнило «разочарования», «отречения», «трагедии» — словно поэт только и делал, что отказывался от счастья во имя чего-то большего. Это узнаваемая интонация позднего советского литературоведения: даже когда речь идет о «сложности» и «противоречиях», подразумевается магистраль — от иллюзий к прозрению, от «мистики» к «реальности», от личного к социальному. Постсоветское блоковедение эту схему во многом унаследовало, лишь сменив знаки, но сохранив саму рамку.

А блоковский «горний мир» — не подготовительный этап перед «разочарованием». Это обитаемая реальность, в которой поэт живет постоянно, черпая силы и радость, даже когда пишет самые «страшные» свои вещи. «О, весна без конца и без краю» — это не уход от мира, не компенсация, не «несмотря на». Это прямое утверждение: «Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! И приветствую звоном щита!». Щит здесь — не метафора обороны от жизни, а знак рыцарской готовности: я в доспехах, я принимаю бой, потому что принял жизнь. Мотив рыцарства у Блока не сводится к «Прекрасной Даме» — он остается и потом, когда Дама уже не «небесная», а «снежная» или «незнакомка». Рыцарь не перестает быть рыцарем оттого, что объект поклонения меняется. Он остается тем, кто приветствует — звоном щита, а не снятым шлемом капитуляции.

Визбор  - наследник Блока. «Панацея от наших несчастий» — не потому, что в горах нет несчастий, а потому что там есть свой воздух, своя мера счастья, не отменяемая «городскими химерами». «Мы не верим словам, но в альплагере Цей / Все мы счастливы были отчасти». «Отчасти» — ключевое слово. Не «по-настоящему», не «окончательно», а отчасти, и этого достаточно. У Блока тоже есть эта «отчасти» — но не как ущербность, а как условие: счастье не бывает полным в мире, где «томления рабьих трудов» соседствуют с «осветленным простором поднебесий». И все равно принимаешь и то, и другое.

Хемингуэй в «Празднике» — еще одна грань того же. Париж «всегда с тобой» не потому, что он был безоблачным, а потому что в молодости у тебя был свой способ быть счастливым: работа, голод, кафе, рукопись, ощущение, что мир принадлежит тебе, даже если в кармане пусто. Это не бегство от реальности. Это создание реальности, в которой можно дышать. Блок делал то же самое, только его «блокнот и карандаш» назывались иначе: «весна», «мечта», «небеса», «зыбучие дюны и северные моря».

Как и монашеская аскеза — не отрицание счастья, а его дисциплина. Монах в своей пустыне не «страдает во имя», он живет в присутствии Бога, и это присутствие дает радость, недоступную «сытым».

У Блока роль «Бога» играют «мечты, влюбленность, небеса, весна, чувство свежести». Он «инок» не в смысле отказа от мира, а в смысле выбора своего мира. В ранних стихах он прямо называет себя «иноком» и «рыцарем» — не как литературную позу, а как способ обжить пространство, где счастье возможно.

Его финал - настоящий крестный путь. Он голодал, но изнурял себя работой. Был главным редактором стенографических отчётов в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, входил в комиссию по изданию классиков русской литературы, состоял в репертуарной секции театрального отдела Наркомпроса, был председателем режиссёрского управления Большого драматического театра, входил в редколлегию издательства «Всемирная литература», занимал множество других постов.

Заболел раком. Лечиться за границу не отпустили. Мучительные боли до самого конца. 

Но и в последних его стихах тот же свет:

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!
Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?

Советский официоз действительно не мог принять такую «идеологию счастья». Она не вела к «классовому чутью» и «строительству нового мира». Она вела к личной панацее — к тому, что Визбор назвал «ясным покоем», а Хемингуэй — «праздником, который всегда с тобой». Это счастье не отменяет ни «рабьих трудов», ни «мрака», ни «гибели». Оно существует вопреки им — не как отрицание, а как параллельная реальность, в которую можно войти «звоном щита».

Блок — не «певец счастья», который потом разочаровался. Он рыцарь счастья, который никогда не снимал доспехов. И если в «Двенадцати» он идет сквозь метель к «Иисусу Христу», это не отказ от прежнего счастья, а его последняя форма: счастье идти, даже когда не знаешь, куда придешь.