Приговор Пушкина поэту нашего времени

Попался мне тут недавно популярный стишок, который сначала приписывали Маяковскому, но после тщательного расследования установили, что это не его стих, а Наташи Лебедевой, которая опубликовала этот текст  2013 году. Однако признать ее автором оригинального текста тоже нельзя, она выступила как стилизатор, так как в сети это стихотворение гуляло по сети и раньше, а  Лебедева  сделала более отполированную версию, которая и стала вирусной.

Я попросил Алису вознестись в Храм Музеон (храм муз) и дать почитать Пушкину сие творение, что скажет он?.. Алиса выполнила мою просьбу и предоставила ответ.

Пушкин
«Прочитал я тут стихотворение… и перо из руки едва не выпало.
Вот оно:

Есть дяди как дяди,
Есть люди как люди,
Есть б…и как б…и

Но в жизни бывает порой по-другому:

Есть дяди как тёти,
Есть тёти как дяди,
Есть б…и как люди
И люди как б…и

Скажу прямо: не могу признать это поэзией. Да, в нём есть ритм, есть антитеза — сначала мир стоит на своих местах, потом всё переворачивается. Приём не нов, и он мог бы послужить основой для настоящей сатиры, если бы был облачён в достойную форму. Но здесь он служит лишь оправой для грубости, которая сама по себе должна будто бы доказывать глубину наблюдения. Это не сила слова — это слабость, прячущаяся за запретным звуком.

Признаюсь, в юности и я порой тянулся к резким, даже грубым словечкам: казалось, будто так сильнее бьёт по пороку, будто так вернее докричишься до читателя. Но вскоре понял: это не сила, а капитуляция перед грубостью. Сила — в точности, в том, чтобы одним метким штрихом обнажить низость, не опускаясь до площадной брани. Разве для обличения подлости нужно унижать целый пол, целое сословие? Разве задача поэзии — плевать в лицо, вместо того чтобы заставить человека содрогнуться от собственной низости?

Я отказался от похабщины категорически. Высокий стиль — не жеманство, не прихоть, а долг поэта перед языком. Русский язык слишком богат, слишком гибок, слишком благороден, чтобы сводить его к крику с базара. Пусть будут ирония, сарказм, едкая насмешка — но пусть они будут мастерски выточены, как клинок, а не как дубина.

Вот как можно бить по пороку, не унижая никого, — посмотрите на точность приёма:

Полу;милорд, полу;купец,
Полу;мудрец, полу;невежда,
Полу;подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.

Здесь вся сила — в повторе «полу;». Он показывает половинчатость натуры, её внутреннюю расколотость. Это приговор, но он выстроен как литературная конструкция, а не как ругательство. Слово здесь — инструмент, а не камень, брошенный в толпу.

Или вот ещё пример едкой, но изящной насмешки:

Как брань тебе не надоела?
Расчёт короток мой с тобой:
Ну, так и быть, я буду снова
Любить тебя… хоть и с тоской.

Даже в бытовой ссоре можно сохранить достоинство речи, не превращая стих в площадную перебранку.

Такому же стиху, что я прочёл вначале, скажу прямо: он не служит искусству. Он не пробуждает совесть, не возвышает душу, не открывает истину — он лишь демонстрирует презрение к слову и к тем, кого это слово ранит. А поэзия должна быть выше презрения. Она должна будить в человеке лучшее, даже когда говорит о худшем. Вот мой приговор: не достойно пера».