Мозг как дирижер 51

Мой мозг – не просто орган, скрытый под сводом черепа. Это полутёмный, гулкий концертный зал, в центре которого возвышается пульт. За ним, не зная усталости, стоит дирижёр – моё сознание. В его распоряжении нейронные ансамбли. Его партитура – поток восприятия, а музыканты – мои мысли и эмоции. Каждый день он взмахивает дирижёрской палочкой, чтобы из хаоса миллиардов электрических импульсов рождалась сложная, уникальная симфония моего внутреннего мира.

Утром звучит симфония “Пробуждение”.
Палочка дирижёра поднимается медленно, тяжело. Зал ещё спит в серой полутьме. Первыми вступают низкие вибрирующие контрабасы – это инерция и лень. Они тянут одну долгую, вязкую ноту, уговаривая остаться в тишине.

Но вот вспыхивает яркий, настойчивый кларнет – мысль о бодрящем кофе. К ней тут же присоединяется бодрая, но слегка суетливая флейта – воспоминание о списке дел. Дирижёр не давит. Он даёт инструментам поспорить. Кларнет ведёт свою мелодию, напоминая о грядущем удовольствии, а флейта отстукивает ритм дедлайнов. Вскоре к ним подключаются с бархатистым тембром альты – ощущение свежего белья и запах дождя за окном. Инерция контрабасов сдаётся, её партия растворяется в утреннем стакане тёплой воды. Рождается сложная, немного диссонансная, но жизнеутверждающая утренняя увертюра.

Днём звучит рондо “Рабочий поток”.
Зал залит светом. Дирижёр работает в режиме рондо – быстрой, повторяющейся структуры. Главную партию введёт стремительный виртуозный рояль – аналитическая мысль. Пальцы летят по клавишам, выстраивая логические цепочки, решая задачи.

Внезапно, без предупреждения, врывается пронзительная, режущая слух флейта–пикколо – тревога. Она берёт одну высокую дрожащую ноту: “А что, если не успеем? А что, если ошибаемся?”. Дирижёр не обрывает её. Он делает шаг в сторону и даёт вступление обволакивающим фонемам виолончелей – логике и опыту. Виолончели берут ту же ноту, что и флейта, но опускают её на несколько октав ниже, делая глубокой и безопасной. Тревога не исчезает, но она перестаёт резать слух и вплетается в общую канву, становясь топливом для концентрации. Рояль продолжает свою партию, а на фоне тихо, почти незаметно, звучит арфа – фоновое удовлетворение от решенной микро–задачи.

Вечером звучит адажио “Усталость и рефлексия”. Свет в зале гаснет, остаются только софиты. Темп замедляется до адажио. Рояль больше не играет стаккато, его клавиши нажимаются тяжело, протяжно. Это мысленная жвачка – бесконечный пересказ диалогов, которые произошли или могли произойти.

Но главную партию в этот час ведут струнные. Сначала вступают скрипки – светлая грусть по уходящему дню. Их мелодия чиста и немного печальна. Затем к ним присоединяются альты – тёплая ностальгия, вспоминающая случайную улыбку прохожего или удачную шутку коллеги. И, наконец, вступают виолончели и контрабасы – глубокое, животное чувство физической усталости. Это не печаль, это гравитация. Дирижёр не пытается их перекричать. Он просто управляет их крещендо и диминуэндо, позволяя сложной меланхоличной симфонии просто быть. Это музыка честного соприкосновения с самой собой.

Ночью в воздухе витает импровизация “Бессонница”. Усталостью сморенный дирижёр опускает палочку. Музыканты, оставшись без присмотра, начинают играть кто во что горазд. Это уже не симфония, а свободный джаз, переходящий в какофонию.

Вступает расстроенное пианино – случайная мысль о чём-то несущественном. Её тут же перекрывает бравурный, совершенно неуместный там–там – внезапная идея для проекта, которую нужно записать немедленно. На фоне воет одинокий саксофон – экзистенциальная тоска, в три часа ночи задающая вопросы о смысле бытия. Дирижёр пытается вернуться на пульт, машет руками, но музыканты его не слушают. Мысли и эмоции спорят, перебивают друг друга, создают чудовищные, но по-своему завораживающие диссонансы. Единственный способ их успокоить – не пытаться перекричать оркестр, а дать вступление монотонному, гипнотическому барабану – ритму дыхания. Медленно, очень медленно, барабан подчиняет себе импровизацию, и один за другим безумные джазисты затихают.

Внезапная буря во внутренней космее звучит как форте Гнева и Страсти. Иногда дирижёр словно сходит с ума. Он ломает палочку о пульт и начинает управлять оркестром голыми руками. В зале гаснет весь свет, сверкает молния. Это моменты предельного накала.

Вступают литавры и тарелки – вспышка гнева. Они бьют наотмашь, не в ритм, заглушая все остальные инструменты. Им вторят медные духовые – обида и уязвленное самолюбие, играющие триумфальный, но фальшивый марш. Вся эта какофония длится недолго. И тогда сквозь грохот, прорезается один–единственный обжигающий, как раскаленная лава, звук электрической скрипки – Страсти. Она берёт на себя ведущую партию. Гнев литавр становится ее ритм–секцией, а обида медных духовых – низким драматичным фоном. Из этого разрушения рождается самая мощная, самая запоминающаяся композиция – музыка перемен, после которой зал приходится долго проветривать по причине раскалённой атмосферы.

Мой мозг – и гениальный композитор. Он пишет музыку моего Я в реальном времени, не делая черновиков. И моя единственная задача – научиться не затыкать музыкантов, когда они играют фальшиво, и не требовать от контрабасов блеска флейты. Задача в том, чтобы просто слушать и слышать, как в самом сложном и прекрасном диссонансе рождается гармония одухотворённого
живого человека.

P.S. Текст написан специально от первого лица
Для программирования персонального Я.