«А вообще… Что, чёрт возьми, с тобой происходит сегодня?» — беспомощно подумала она снова, но ответа, конечно же, снова не последовало.
В ушах посвистывал лишь ветерок из окна, а боковой взгляд то и дело падал на большую руку, лежавшую на рычаге КПП. Так близко, что можно было просто... протянуть свою и прикоснуться к ней — только, чтобы проверить, настоящий ли он, или это очередной глюк её перегруженного сознания.
Но она не прикасалась. И что-то подсказывало ей, что и это — это только… «пока».
А ещё она понимала, что этот паразит обязательно продолжит сейчас болтать свои глупости…
Вот только где найти силу и выдержку слушать всё это и дальше? Ведь теперь она всеми своими фибрами чувствовала и это — видя всю эту её прямо-таки эталонную неадекватность, он непременно продолжит потихоньку измываться над ней. Медленно, с удовольствием.
Хорошо это было или плохо?..
Будто слыша этот её внутренний разброд, он вдруг повернул голову к ней, однако взгляд его был… другим. Не насмешливым. Не язвительным. Просто... внимательным.
— Всё нормально?
Она тихо сглотнула.
— Нет.
Переспрашивать дважды он не стал. Просто смотрел на неё — внимательно, без давления. Без того обычного для него лёгкого подшучивания или иронии…
Тогда она тоже уставилась на него в упор, и, показалось вдруг ей, в этом её взгляде на сей раз отразилось всё: и вся её безнадёжность, и все её два развода, и весь её Никитка, и вся её ненависть к себе вместе со всеми этими вопросами: «А что дальше-то, в конце концов?»…
— Что?
— Я виноват?
Сначала она просто нахмурилась, решив, что ещё раз ослышалась, потому что…
Ну да, она ждала ещё одного подвоха, а он вместо этого так запросто взял вину, что, в общем-то, ему даже не принадлежала, на себя, что она опять растерялась; это был ещё один странный вопрос, не вписывавшийся в прежнюю структуру её жизни...
— Нет, — холодно сказала она, изо всех сил стараясь вернуться в свою прежнюю колею. — Просто вы сами сказали мне не держать всё в себе. Я тренируюсь.
— А... Понял.
И она с неожиданной злостью поняла: услышал. Не поправил, не начал расспрашивать, не полез чинить её по инструкции. Просто… услышал. Её. И опять по-настоящему.
Почувствовав, как у неё начинают дрожать губы, она отвернулась от него к окну — только, чтобы он не заметил этого, но…
— Вот. Так что вы правы, мне действительно хреново, — скорее, просто констатировала она своё состояние, чем призналась, что с ней и в самом деле всё не так. Совсем как диктор, который говорит, что на улице дождь и, «не забудьте, пожалуйста, зонтик»...
— Но вот у вас-то тут.., — молвила глухо она, инспектируя теперь задумчиво и его автомагнитолу — только, чтобы перебороть слякоть в глазах. — Я гляжу, всё настроено, как надо, да?
— А как надо — это как?
— Ну, так, как вы вроде бы любите. То есть, — она и сама пальчиками пощупала воздух в его направлении. Настороженно так, робко и... Да, оттуда и впрямь веяло спокойствием и силой. — Потяжелее. Не?
— Нет. Тут у меня, в общем-то, ничего особенного.
— И всё же, я надеюсь, вы будете не против, если я воспользуюсь возможностью и… послушаю, короче, то, что уже давно хотела послушать.
И тут она достала свой айпод — свой секретный бункер. Свой личный ад и рай.
— Ну, — задумчиво глянув на это устройство в её руках, кивнул он на свою магнитолу тоже. — Вот — всё здесь, и думаю, что объяснять вам, что нужно со всем этим делать, мне не надо.
— Не надо.
— Ну, значит, валяйте. Слушайте, — усмехнулся он, поглядывая на неё.
А она невозмутимо возилась теперь со своим айподом и проводками и с тоской понимала: её жалкие думки становились всё стройнее и стройнее и склонялись к одному: ей стоило завязывать со всем этим. А в идеале — и не начинать вообще ничего, но...
— Это... В общем, это God Among Insects, — наконец, тихо объявила она, когда все сигналы срослись как надо, а поймав этот шикарный взгляд оторопевших авалерсовских пешек...
О, тоже это было забавное зрелище!
Однако эта музыка и представлялась ей сейчас тем единственным, что могло заглушить все эти панические крики в её голове и заменить им внешний шум…
А ещё ей очень нужно было вернуть хоть какие-то крупицы власти, и вот — наконец-то! Она видела, что по-настоящему его удивила, правда, для этого ей пришлось залезть в совсем уж тёмные углы музыки. И то, что в них обитал он сам, наверное, и было ещё одной её фатальной ошибкой…
Но, кажется, сегодня она сделает всё, чтобы закопаться как можно глубже, да?..
— Похоже, знаете их?
— Знаю, да.
— Вот и я знаю. Да и... Мне и правда поработать, общем, немного надо.
— Точно?
— О да. А то ведь... пока ведь он ещё привезёт этот, — указала она на кипу документов на своих коленках, — «талмуд» в офис, пока его донесут до меня, пока то, пока это... А он — уже вот он. У меня. И музон, вон, у меня тоже есть. Ну, чтобы и вам не было скучно.
— Ну да, — усмехнулся он непонятно. — Я вижу, у вас всё реально продумано.
— Ну, — пожала она плечами. — Да. Я же скоморох. Профессиональный. И это моя обязанность — чтобы никому не было скучно.
Он помолчал. Потом сказал:
— Да никому ничего вы не обязаны.
Сказал тихо. Спокойно. Но она всё же замерла. На мгновение. Потому что…
Да, это было, в общем-то, правдой, но при этом звучало так странно, словно кто-то раз за разом сегодня разрешал ей дышать свободно.
— Что? — тем не менее, переспросила она.
— Развлекать всех подряд, — пожал он плечами. — Не обязаны. Особенно когда вам хреново.
Она замерла над бумагами, а он уже смотрел на дорогу.
— Только, признаться, — хмыкнул он, — я и думать не думал, что на ваших подпольных тусах ещё и по музону тащатся.
— Чаще, чем вы можете себе представить.
— Надо же.
— Ну правда, — видя его мягкую улыбку, усмехнулась чуть увереннее и она сама, чувствуя, как в груди разливается что-то… тёплое. — Я хоть и не живу этим, но, говорю же, сама я аналоговая напрочь. Меня хлебом не корми, а дай поковыряться во всех этих штучках. А уж поковыряться в этих ваших... бульдозерах? — кивнула она на магнитолу. — Смею вас заверить, это тоже… то ещё извращение, — договорила она с лёгким вызовом — почти что обещанием сначала разобрать его «бульдозеры» до винтика, а потом собрать обратно так, чтобы стены пошли трещинами…
Да, теперь это была первоочередная её задача сейчас: доказать, что и она сама — не просто «девочка из радио-шоу»!
И, кажется, издав ещё один хриплый смешок, он лишь подтвердил — всё он и сам прекрасно понимал и испытывал от этого дикий кайф.
И всё же…
Ну вот смотрела она снова на свои документы, но теперь они казались ей чем-то бесконечно далёким и неважным. Весь этот бизнес, отчёты, репутация...
Всё это казалось таким мелким по сравнению с тем, как сейчас вибрировал сам воздух в этой машине — она чувствовала, как её тянуло к нему. И не только как к мужчине, но и как к человеку, который понимал язык белого шума так же хорошо, как она сама. А, может, и лучше…
Что ж, её щеки буквально пылали теперь. Настоящим таким, жарким приливом крови, который она не в силах была контролировать. Настолько, что все эти цифры и графики из «талмуда» просто плясали перед глазами. Ей хотелось одёрнуть блузку, поправить юбку — только чтобы создать между собой и этим мужиком хоть какую-то физическую преграду!..
Однако настоящей преградой и сегодня стал её профессиональный инстинкт: даже будучи в таком взвинченном состоянии от остатков Ксанакса, вибрировавших на риффах тяжёлого метала и жгучем мужском присутствии, она не просто сумела врубить «режим бизнес-леди» на полную. Она, проглатывая страницу за страницей, теперь даже представляла себе и конечный продукт их совместной деятельности.
— Да, — наконец, сказала она вслух, а оторвавшись от бумаг полностью, вдруг обнаружила и остальной «трэш» — теперь они просто стояли в пробке, динамики изрыгали все нюансы божественного тяжёлого метала, и её, разумеется, никто не услышал.
Выкрутив звук на минимум, она оглянулась и поняла — сам Марс Леонидович тоже никуда не исчез.
— В общем, да, Марс Леонидович. Мне всё нравится. Мне нравится метраж, нравится расположение, нравятся фото. А банк... Да, а банк будем считать, скажем так, шалостью пера.
— Даже так? — всё же откликнулся тот мрачно оттуда.
— Да. Деньги сейчас уже не имеют значения. Скрывать не буду, они у нас есть. Мы вообще здорово потрудились. Сейчас главное, чтобы вы сами не надорвались, потому что тащить свою идею в одиночку, да ещё от имени Терры... Ну, вы сами, наверное, чувствуете уже, что это непросто. Вот я и пытаюсь выяснить, у вас-то точно всё в порядке?
— Да. В конце концов, он прав — один ведь раз живём. Вот и у меня… Тоже, короче, есть желания вроде вертолётика на радиоуправлении, — и Марс Леонидович рассмеялся там, на своей галёрке. Так же мрачно. — Бродяга-Трэшер не даст соврать, что знает, что это такое и с чем его едят. Да, Трэшер?
— Ага. Знаю.
О, сколько спокойствия, сколько этой первобытной уверенности!..
Столько, что у неё внутри всё ещё раз перевернулось, и она хотела бы поморщиться! Но она не поморщилась, потому что знала: эти мужики... Они же если вобьют себе что-то в голову!..
Однако чаще всего бывало так, что они действительно знали, чего хотели.
Вот и эти — они тоже наверняка знали, о чём говорили. И в глубине души она…
Да, — и её зубы сжались, — она завидовала. Причём, даже не этой мужской способности просто хотеть чего-то и идти к этому, не выстраивая вокруг себя тысячи стен и фильтров. Она завидовала конкретно этим двум. Точнее, их странной способности называть свои желания вслух и не оправдываться за них, будто хотеть чего-то было преступлением, а не обычным делом.
Ей даже — впервые за долгое время! — показалось вдруг, что эта пробка — самое правильное место на земле…
А ещё ей хотелось вспылить, и очень сильно: боковым зрением она видела — взгляд их извозчика то и дело скользил по её ногам. Такой тяжёлый, плотный, почти осязаемый…
И, видимо, это тоже было предельно серьёзно: Авалерсов не просто смотрел. Он сканировал. Даже, кажется, присваивал, медленно ведя взглядом по линии её бедра и задерживаясь там, где тонкий шёлк чулка превращался в тонкое кружево, — что ж, этот предательский разрез на юбке не оставлял теперь никакого места для мужских фантазий.
У неё же внутри происходила настоящая война: она знала, что сейчас происходило, и всё в ней вопило о нарушении границ и неприличии. И особенно некомфортно это было тогда, когда они стояли на светофорах, но просто невозмутимо привести себя в порядок?..
О нет. Пусть мучается.
И посему, даже понимая, что буквы окончательно превратились в бессмысленные каракули, и воочию видя эту его нежную улыбку на его губах, она просто впитывала, как он щупал её взглядом и…
Да, это был какой-то безумный, почти мазохистский эксперимент: поразмышлять о том, насколько далеко она может зайти в своём падении, прежде чем окончательно сломается?..
Даже забавный — если вспомнить и о той тщательности, с которой она выбирала для себя эти чулки сегодня утром. Она ведь даже откровенно восхитилась собой в отражении, так прелестно она выглядела в них!..
А теперь она чуть было не жмурилась от жути того, что с ней происходило: улыбка.
Да, эта нежная мужская улыбка, которая казалась ей теперь самым опасным оружием в мире! Просто потому что она и сама во всех красках представляла себе, что сейчас происходило в его мыслях, как он оценивал этот разрез и что вообще будет, если он всё-таки протянет руку и коснётся этой тонкой ткани!..
Позорище, — усмехнулась она обречённо, готовая провалиться сквозь землю от того, насколько ей всё это нравилось!
Ну а с другой стороны, она же как будто бы знала, что сегодня с ней случится нечто… эдакое, вот и наряжалась так тщательно, но…
Нет, к такому она точно была не готова. Только не к нему. Только не к этому встречно-поперечному... Совершенно точно не к нему!..
А теперь...
И она с прямо каким-то лихорадочным рвением снова уткнулась в бумаги — только чтобы скрыть, как сильно содрогнулись снова её пальцы и…
Нет, она вовсе не хотела думать о том, что же творилось сейчас в штанах у этого красавчика!..
Однако ловила себя на том, что думала. И думала с удовольствием.
Странно, конечно, но, наверное, так оно всё и случалось: прямо среди этих надоевших ей хуже горькой редьки бумаг. Прямо посреди очень «вкусного» тяжёлого звука. Просто чтобы завуалировать стук своего сердца, которое стучало теперь, как после первого поцелуя.
«О боже, — обречённо подумала она снова, глядя сквозь строки. — Сама же знаешь — надо завязывать. Потому что всё бред. Потому что он — Авалерсов. Этот... дурацкий Авалерсов. Вкуриваешь? А-ва-лер-сов. А ты — мышь. Цифровая... Вкуриваешь? Цифровая мышь. Всё»
Мышь. Цифровая.
Полнейший оксюморон, конечно, но всё именно так и было: он был один из тех, после кого не возвращаются к прежней жизни как ни в чём не бывало, а собирают себя по частям.
А она — просто мышь. Цифровая. Которая годами сидела в своём аккуратном мирке, кликала по кнопкам и делала вид, что это и есть безопасность.
Теперь же её напряжённый взгляд скользил то по строчкам в документах, то скашивался на его пальцы, сжимавшие руль, а потом тут же возвращался к дороге перед машиной…
А потом они с ним вновь угодили друг другу глаза в глаза, и это короткое столкновение выбило из неё остатки кислорода, потому что да — чувствовать, как в нём бурлит этот адреналин, буквально слышать его ритм и понимать, что он резонирует с её собственным сердцебиением — это и впрямь заводило её сильнее, чем любой секс в её жизни.
Но пока она вновь невозмутимо вернулась к своим дурацким бумажкам, а он, сжав руль чуть сильнее, спрятал очередную ухмылку.
И вдруг она заметила их — ссадины на его костяшках.
Она замерла, чувствуя, как её взгляд приковывается к этим красным, сбитым отметинам.
Надо же, а вот это она заметила только сейчас и…
Что ж.
Кажется, это было уже не просто любопытство. Это была какая-то острая, почти физическая боль, смешанная с трепетом: видеть эти ссадины и шрамы и понимать, что они есть следы его настоящей, нефильтрованной жизни, о которой она теперь будет отчаянно много думать и так же отчаянно бояться в неё попасть, но…
Да, чёрт возьми! Кто же он есть, в конце-то концов? Что он делает в своё свободное время? Бьёт кого-то или… просто во что врезается?..
А самое главное: а что она сама-то могла теперь с ним поделать? Попросить его не делать так и тем самым выставить себя ещё большей дурой? А, может, просто зарычать на него в праведном гневе?..
Так он же и в самом деле ничего такого ещё не сделал. Он просто… молчал.
Ну и ждал, разумеется. Потому что именно так и выглядел: будто знал, что она тоже не выдержит. И очень скоро. Потому что весь его вид так и транслировал: «Сдавайся. Перестань бороться. Признай, что ты хочешь этого хаоса больше, чем своего порядка».
Отчего и напряжение в воздухе этой металлической капсулы было почти осязаемым.
Значит, она — цифровая мышь.
Правда, с отчего-то напрочь аналоговым сердцем, которое и правда отчаянно клиппило сейчас, до неузнаваемости искажая исходный сигнал.
А он — просто ждал. И был это самый громкий звук в этой чёртовой машине.
Громкий настолько, что она действительно чувствовала: она сейчас либо реально взорвётся с воплем: «Да пошёл ты к чёрту, чёртов ублюдок!», либо признает, что этот «чёртов ублюдок» уже давно был ей не просто коллегой, а тем самым rockstarish-эффектом на её слишком ровной цифровой дороге...
Ну серьёзно! Ну не просто же так всё это бывает: вроде живёшь себе живёшь, годами выстраивая свою жизнь как идеальный алгоритм: вход, выход, расчёт, профит, а потом вдруг — бац! И он, этот самый Авалерсов, просто сидит с тобой рядом — весь такой большой и невозмутимый, а из его колонок и вправду ревёт что-то такое… по-хорошему добротное и злое, а тебе самой становится всё яснее — этот «маньяк»...
Он же и вправду всё понимает: и весь этот белый шум у тебя внутри, и твои странные приступы слабости вкупе с отчаянием, и твою жажду контроля, и даже это тихое, но начинавшее мало-помалу распирать все твои внутренности желание всё взять и бросить…
Да! Просто взять всё и бросить!
Понимает настолько, что ты и сама чувствуешь себя уже совсем не королевой «Терры» с этими дурацкими папками наперевес. Ты чувствуешь себя девчонкой. Той самой — в своей любимой старенькой растянутой футболке, которая докатилась до того, что уже просто с диким отвращением прикасалась к своей привычной жизни с фирменной надписью “Get Off His Dick”…
Ну а сегодня она всё-таки сделала это — она просто взяла и выкинула её в урну и теперь действительно ощущала себя как-то... чище и легче. Даже под прямым, откровенно раздевающим её взглядом этого мужика. Даже понимая, что и ему самому было от неё, в общем-то, надо.
«Слушай, ты, — мысленно сказала она уже не самой себе, а непосредственно ему. — Авалерсов ты, блин, дурацкий. Ты ведь и это знаешь, да? Знаешь, что я уже почти согласилась?.. Да???»
Этот внутренний крик разрывал её пополам, а он, зараза, только молчал. И улыбался уголком рта...
Знает.
Конечно, знает!
Ибо основную истину она знала и сама: настоящая музыка всегда узнает своё. С одним лишь отличием: у него была куча времени принять это. Сама же она упорно от этого отказывалась. Посему теперь он мог просто ждать, а она — нет, потому что времени просто ждать у неё точно не было.
Вот его пальцы — словно в доказательство! — и отбивали лениво ритм по рулю. И взгляд его — этот его чертовски осведомлённый взгляд! — не спеша скользил по её пальцам, лихорадочно перебиравшим документы...
Да, он не просто всё это знал. Он ждал этого момента. С того самого дня, как она выставила его за дверь полтора года назад.
— Ну что, скоморошье ваше величество?.. Теперь я, кажись, и сам усёк ваш коронный бульдозерный трек.
Надо же. Ведь даже его голос был ленив!
Её же нижняя губа дёрнулась. Проклятье.
Но, конечно же, он видел и то, как лихорадочно — но совершенно неосознанно! — она пыталась поспеть за этим бешеным темпом, притопывая ему в такт…
Что ж.
Однако сетовать было поздно, посему она тоже нарочито медленно, словно пробуждаясь от транса, подняла глаза — и тут же снова пожалела, ибо его улыбка оказалась... слишком торжествующей! И — о боже! — она должна была бы его за это возненавидеть! Должна была бы включить весь свой арсенал иронии и отшить его так, чтобы он ещё полтора года помнил вкус её презрения!..
— Да ну вас опять, — фыркнула она грустно опять. — Это просто… компрессия на басу очень… удачная.
Хах.
И смешок этот его тоже был таким же низким и тёплым, как и звучавший сейчас дисторшн...
— Ага, — хмыкнул он. — То есть...
А она опять внутренне замерла.
«Тварь! Опять ведь скажешь сейчас что-то пакостное!..»
— ... слишком удачная?
— Просто нравится, — и она пожала плечами, а он...
О, а он, кажется, был просто счастлив теперь!..
— Я вижу... Вы сейчас и правда выглядите, как аутсорс-бухгалтерша на нелегальном рок-корпоративе, у которой всё же срослись все концы, — задумчиво добавил он, с деланно деловитым сосредоточением разглядывая окружавшую их дорожную обстановку, но она знала — сейчас его интересовала лишь она сама.
Вот она и кусала себе кожу во рту, ибо внимание это было для неё прямо-таки... шокирующим! Но...
Да, уголки её рта тоже предательски дрогнули в смешке. Просто потому что он — этот чёртов Авалерсов! — уже ведь просто оттачивал своё мастерство выводить её из себя, не так ли?
Да, всё именно так и было, однако эта его то ли... наглость, то ли чертовски... странная способность видеть её насквозь...
И впрямь что-то очень бодрящее!
— Ага. Значит, аутсорс-бухгалтерша. На нелегальном корпоративе.
— На рок-корпоративе. И это, — назидательно поднял он с руля указательный палец, — ключевой момент.
И её собственные пальцы, наконец, отпустили документы, и они бессильно шлёпнулись ей на колени.
— Ага, — снова буркнула она, и её голос вновь дрогнул между возмущением и чем-то таким, что было возмутительно похоже на счастье.. — А вы вообще слышите, как это звучит?
Он лишь приподнял бровь, а его ухмылка стала ещё шире.
— Конечно. Как самый настоящий хит — вот как это звучит, солнышко вы моё ясное.
Её дыхание на какое-то мгновение снова сбилось.
«Солнышко вы моё ясное»…
Наверное, именно эти слова, сказанные им с этой его невыносимой, наглой ухмылкой, и были идеальной причиной просто выскочить из этой машины прямо в пробку, но вместо этого по её телу по-прежнему разливалось какое-то странное, почти забытое тепло….
Что ж, кажется, всё и правда становилось слишком серьёзным, не так ли?
И тут в салоне внезапно стало совсем тихо — трек закончился так же резко, как и начался. И между ними мгновенно повисло что-то, что было ещё плотнее этого напряжённого воздуха и действительно напоминало ту странную, почти ватную глухоту, что возникала перед бурей, — очень странное такое ощущение.
— А вы, господин Авалерсов, действительно думаете, что можете называть меня «солнышком» и при этом остаться в живых?
Авалерсов тоже медленно повернул голову, его взгляд был пристальным, но… почти нежным, да?..
Он тоже смерил её медленным взглядом.
— Да.
О Боже...
А ведь правда нежный — и это опять пугало её больше, чем вся его наглость.
— Ну, — пожала она плечами. — Тогда да. Потому, наверное, и нравится.
— Вот видите. А говорите — бульдозер.
И именно этим бульдозерным крещендо начался очередной трек в очереди, и в этот самый момент она вдруг осознала ещё одну страшную вещь: ей же нравилось не только то, что ревело в колонках! Ей нравилось вообще всё — и его провокации, и этот его дурацкий салон, и её собственная неспособность взять контроль даже над собой. Ей нравилось даже то, что он и сам всё это знал!..
— Только я реально до сих пор не могу поверить, что вы там, в своём офисе, после всей этой... рутины голимой врубаете какой-нибудь трэш и... всё такое прочее, короче.
— А почему нет? «Мастер оф Паппетс» или даже... «Хаммер Смешт Фейс». Просто потому что.., — посмотрела она на него искоса, понимая и сама — она загнала-таки себя в ловушку. Бесповоротно.
А он и правда повернулся к ней всем корпусом, уже открыто впившись взглядом в её пылавшее лицо.
— Серьёзно? Значит, после всех этих отчётов по убыточным проектам вы включаете это дерьмо на полную и... Да ладно??? Прям вертолёты, что ли, крутите вот этим своим роскошеством??? — кивнул он на её шевелюру.
И из неё вырвался невольный, рваный смешок.
— Нет, конечно, — фыркнула она. — Просто пью кофе и...
А его улыбка становилась всё шире, заставляя её чуть ли не парить в этом напряжённом воздухе!..
— Ну правда, — ещё и буркнула она зачем-то вдогонку. — Хорошо приготовленный кофе — это же здорово. И когда орут не на тебя, а для тебя — это ведь тоже... просто приятно, не так ли?
И по салону опять раскатился его смех — низкий, тёплый, сочный. Как тот самый хрипловатый бас, который она так любила!..
— А ведь я, в общем-то, знал это всегда.
И она снова нахмурилась.
— Что вы знали?
— Что в глубине души вы — самая настоящая рокерша. И что всё это ваше «не живу этим» и тэ дэ... Милое кокетство — и только.
И это тоже было чертовски... точное наблюдение. Настолько, что она даже не сразу нашлась, что на это ответить! И всё же...
— ...А вы... Провокатор. Вот вы кто.
Правда, для него это, скорей всего, вновь прозвучало как «душка», потому что он опять тихо, но искренне рассмеялся.
— Ну вот, кажется, мы и договорились, — задумчиво кивнул он, а его пальцы уже лежали на ручке громкости. — Так что там у нас в очереди? «Мастер» или «Хаммер»?
— «Хаммер», — не раздумывая, ответила она. — Сначала — «Хаммер». Определённо. Только не обольщались бы вы так явно, блин.
— Почему?
— Потому что если бы не «Эйс Вентура».., — но она не договорила, лишь многозначительно пожала плечами.
— А, — так же многозначительно протянул он. — Понял.
И когда его первые аккорды ударили по салону, она вдруг осознала: они же с ним отныне не просто слушали одну и ту же музыку. Они чувствовали одну и ту же боль, одну и ту же жажду жизни, один и тот же ритм…
— Ну правда! Прикольно же! — вырвалось вдруг у неё и это, и она сама напугалась того, насколько искренне и просто она сейчас прозвучала: никакого фильтра, никакой «бизнес-леди», просто девушка, которой чертовски нравится этот шум!
Мужик рядом тоже впечатленно улыбался, а она с ужасом понимала, что всё было именно так, как она и думала: между ними действительно было столько общего, что даже случайная реплика о чём-то незначительном была способна занести их на целую ночь пустопорожней трепли о чём угодно!..
Правда, даже чувствуя, как между ними натягивалась эта невидимая нить, которую, наверное, уже невозможно было разорвать, не причинив себе боли, она ни на грамм не верила, что всё это происходило с ней на самом деле, однако этот его взгляд, такой спокойный. Уверенный. Почти торжествующий…
Что ж, этот поганец знал, что она уже на крючке, но не делал никаких резких движений. Он не пытался присвоить её прямо сейчас, и она уже понимала: именно эта его выдержка и сводила её с ума больше всего.
Откинувшись на спинку сиденья, она смотрела на него с каким-то обречённым, почти блаженным любопытством.
Да, она знала, что этот человек — катастрофа. Знала, что он перевернет её жизнь вверх дном, но, глядя на его спокойное лицо под рёв «Хаммер Смешт Фейс», она…
Да, кажется, она и впрямь была готова к этому обрушению, не так ли?..
«Ну давай, Авалерсов-скотина», — нежно подумала она и даже ощутила, как на её губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — «Посмотрим, кто из нас в итоге окажется более стойким»…
— Ну и? — буркнула вдруг она, и он, скорее прочитав её вопрос по губам, чем услышав в этом оголтелом гитарном скрежете, сначала поморщился, а потом просто убрал львиную толику громкости этой громоподобной музыки, и она вновь ощутила себя... беззащитной.
— М?
— Я спрашиваю: что дальше-то?
— Ну... А что, если я, — развёл он вдруг ладони, лежавшие на руле, в стороны, —Аликс, тоже предложу вдруг вам… э-эм… совместный проект. А?
— Что?..
— Да. Что-то вроде... Ага, этот ваш... экстремальный... ну вот куда вас там заносило недавно? К ненцам в стойбище ведь, да?
— Ага. Туда.
— Вот. А ведь это — тема ещё хлеще, чем все эти бульдозеры.
Еще одна пауза. Мучительная!..
Однако в её голове уже с какой-то пугающей скоростью начинали выстраиваться новые связи. Она даже звук «этот» уже «видела»: холодный ветер тундры, первобытный ритм шаманских бубнов, наложенный на индустриальный скрежет и жирный, перегруженный бас…
— Серьёзно. Без обязательств, чисто ради эксперимента.
И в воздухе опять повисло что-то опасное. Ведь было это вовсе не предложение! Это была она — очередная ловушка. А что самое страшное — ей ведь уже рисовались аранжировки!
Вот же садист — этот поганец! Ведь он же и за её профессионализм цеплял её специально!..
Потому вместо вразумительного ответа она резко выдернула свой кабель полностью — и образовавшаяся тишина ударила её как ещё одна пощёчина.
А вот сам поганец улыбался, и это делало ему честь: он победил. Снова.
— И это тоже правильно, — он даже назидательно поднял палец вверх. — И пока вы думаете над моим предложением, я вам расскажу, почему это правильно. Так вот, я ж... ну, этих вот парней, — кивнул он на магнитолу, — и сам не понаслышке знаю. Ага. Бухали с ними. В одном автобусе... В Берлине, кажется. Ага — на «Вакен» ехали. Бухие все были — аж мама не горюй. Вот честно: меня потом неделю рвало. Причём, больше от стыда, конечно.
— От стыда?
— Ну да. Потому что именно там я наконец-то понял, почему категорически нельзя запускать толпу бешеных фанаток в гастрольный автобус.
Она же медленно опустила взгляд на свои колени, где всё ещё лежали документы, и вдруг поняла — а ведь и они тоже больше не имели никакого значения. Вообще. Никакого!
Изчез даже город за окном. Остались его профиль, сбитые костяшки на руле и голос — хриплый, будто он говорил через перегруженный усилитель.
И ей опять стало жутко страшно от того, насколько внимательно она его и в самом деле слушала.
Она скосила на него грустный взгляд.
— А что, там даже посадили кого-то?
— Почти.
— Вас???
— Нет, конечно, — аж фыркнул он. — Я не настолько тупой и вовремя слился оттуда.
— А остальные?
— А остальные профи решили, что слово «трэш» — это реально всего лишь художественная интерпретация. Но, — но он не договорил. Просто развёл руками ещё шире, а она теперь тихо-тихо вкуривала и это: а ведь перед ней действительно сидел человек, который мог запросто сказать: «А я и с этими бухал». Потому что он и сам был живой архив из шрамов, ошибок и бешеных концертов.
И вот теперь этот человек предлагал и ей не только поработать вместе, но и выйти за него замуж. Причём, снова...
Странно???
Не то слово!..
— Надо же. Откровения про штурм автобуса фанатками и про рвоту от стыда... Это и правда звучит как исповедь перед венчанием.
И тут он неожиданно откровенным образом поморщился.
— Э, не, не, не… Нет. Рвота — это точно не часть моего любовного признания. Это просто урок жизни… Ага, что-то вроде: когда ты даёшь доступ к себе без границ, не удивляйся потом, что тебя просто-напросто сожрали. Причём, не из любви даже, а тупо ради адреналина.
И она опять замолчала. Посмотрела в окно. Там мелькали столбы, люди, мостовые гранитные, а в голове было пусто-пусто!..
Она медленно перевела взгляд на него.
— А мне тогда почему вы так запросто даёте этот самый доступ?
Он провёл ладонью по щетине.
— Доступ к чему?
— К себе.
— Ну... Я просто так хочу. А вы просто кабель этот дурацкий выдернули раньше времени. А ведь всё самое интересное было дальше.
— А что такого особенного может быть в очередной гастрольной пьянке с последствиями?
— Ну, хотя бы то, что не каждый день мужик со скелетами в шкафу рассказывает любимой женщине правду, потому что не хочет ей врать.
Она хмыкнула, но спрашивать его про подробности?..
О нет, она в жизни на это не решится. Просто потому что и без них было ясно: в его гастрольных автобусах и прочих тусах творилось нечто и вправду ужасное, в сравнении с чем её собственные тусы напоминали ей теперь унылый чек-пойнт перед началом сета. Впрочем, именно этим они всегда и были, и теперь ей было просто интересно: а почему, собственно, она?..
Да, почему она, «цифровая мышь», вдруг стала для него достаточно важной, чтобы он и сам решил рискнуть своим спокойствием?
— Это.., — усмехнулась она чуть слышно, — звучит очень... мило.
А он пожал в ответ плечами, а пальцами снова почесал свою щетину в задумчивости.
— А вот ни фига. Потому что в итоге оказалось, — и он хрипло рассмеялся, а она смотрела и видела: лишь его руки, сжимавшие руль до побеления в суставах, были единственным признаком того, что это его спокойствие тоже стоило ему усилий, — что какая-то часть этих фанаток оказалась мужиками в париках.
— Мужиками. В париках, — повторила-таки она, когда и до неё дошёл смысл его слов. Тот тоже разочарованно кивнул.
— Ага. Ими самыми. И... Да, каюсь, спьяну я и сам их сначала перепутал. Ну, сами ведь знаете, как это бывает — бухой в дымину идиот. Чем не горжусь, кстати. Но, — пожал он плечами, — мне повезло всё же больше — у меня уже была не липовая.
— В смысле.
— В смысле — моя не лезла никуда. Просто познакомились… Сам привёл, в общем.
А она закатила глаза так сильно, что ей показалось — её мозг и впрямь вот-вот взорвётся от градуса абсурда, с ней происходящего.
«Не липовая», значит. Которая вдобавок «не лезла никуда»…
Укол чего-то острого в груди оказался более чувствительным, чем она хотела.
Ревность? Обида?
А, может, и просто системный сбой: она-то думала, что это её жизнь сложна, а тайны глубоки, как океан. А тут выясняется, что мир Макса Авалерсова — это просто бесконечный, нефильтрованный трэш-фестиваль, где границы между реальностью и галлюцинацией стёрты напрочь.
Хотя…
Блондинка была эта «нелиповая» или брюнетка?..
Она поморщилась — да, градус безумия, кажется, уже зашкаливал.
— Однако кому-то всё же повезло меньше, и его чуть не трахнули переодетые трансы неподалёку от гастрольного туалета…
А он опять медленно поднял руки в жесте "стоп".
— Не «трансы», — поморщился он опять. — Просто придурки, которые решили, что парик и накладные сиськи — это пропуск и просто весело… Хотя мне вообще плевать, кто что носит. Просто там я услышал конкретное «нет». Даже не от бабы. От дурачка из разогрева, который незадолго до этих событий объявил.., — запнулся. Потом поморщился. — Камингаут, короче.
И тут она почувствовала сама, как её челюсть едет вниз…
Она тряхнула головой, пытаясь сбросить этот оцепенение. Раз, потом ещё.
— Стоп, — тряхнула она волосами и в третий раз. — Рокер, совершивший камингаут???
— Да… Жесть жестяная, ага?
— Не то слово.
— И это именно та история, короче. Вдогонку про границы и доступ.
— А… Ну и что там было по факту?
Он не ответил сразу. Пальцы на руле сжались сильнее.
— Ну… По факту, это, короче, была совсем не байка. Просто несколько особо… «взволнованных», — сделал он кавычки в воздухе, — решили, что пьяный музыкант в автобусе — это вещь, с которой можно делать что угодно. Особенно если он… Ну… Сделал то, что сделал.
Она перестала улыбаться. За байкой про парики, автобус и пьяный позор вдруг проступило другое: кто-то услышал «нет» — и всё равно полез дальше.
— А вы… — она не договорила. Не смогла — в горле встал ком, а перед глазами всплыл он: человек, который тоже посчитал, что имеет право на всё, просто потому что он сильнее и «главнее».
Эрвин и его «контракт».
Внутри неё опять что-то болезненно сжалось; она прекрасно знала это чувство. Чувство, когда тебя перестают воспринимать как человека, когда ты становишься просто объектом для чужого удовлетворения и чужого адреналина.
Только у неё у самой и в этот случае хватило мозгов сказать «нет»…
— А я, — пожал он плечами, но слишком резко. Она тоже замерла. — Просто успел вмешаться.
— Но где же была охрана?
— А охрана решила, что все, кто оказался в том автобусе, — очередная пьяная оргия.
— Ну а этим, в париках, просто нужен был…
— Доступ, да. К этому хомячку. Вот и всё. Никакой романтики, короче. Один лишь немецкий тестостероновый кураж — и глупость одного наивного хомячка.
Тишина. Лишь суровый, как сам мужик, гул мотора «Крузака» и…
Да, ощущение жуткой беспомощности, которую испытывают «хомячки» вроде неё с этим парнем, когда оказываются в ловушке людей, которые не хотят слышать слова «нет».
Потом она сказала:
— Ну да. Знаю. Такие не спрашивают, можно ли. Они сначала лезут, потом делают вид, что ничего не было.
— Вот и я с тех пор очень хорошо знаю: доступ без границ — это совсем не свобода.
Пауза.
— Я поняла, — опять очень тихо сказала она, и один уголок его губ опять криво дёрнулся.
— А если вообще по факту, то я просто не хочу, чтобы для вас это стало неожиданностью: именно после этого я и хотел внести в свои контракты пунктик о гендерной верификации всех, кто имеет доступ в мой гастрольный автобус.
Она же так внимательно слушала его, что опять даже не поняла сразу, о чём он говорил…
А потом в голове у неё как щёлкнуло.
Гендерная верификация???
Значит… он теперь проверял всех, кто подходит к его автобусу? К своей группе? К своей… жизни??? Чтобы больше никто не мог вот так запросто вторгаться в его личное пространство без разрешения???
Она медленно повернулась к нему.
— Простите, но вы сейчас серьёзно? Вы внесли в свои юридические документы пункт о... проверке пола всех, кто заходит в ваш автобус?
И от повторения его же слов абсурдность ситуации снова накрыла её с головой. Надо же, какая причудливая смесь мужской травмы, абсолютной честности, какой-то запредельной, почти безумной практичности и…
Да, это было просто чертовски серьёзно для человека с его статусом и уровнем свободы. Однако это же самое было настолько в его стиле, что она даже не знала теперь, смеяться ей или окончательно влюбиться уже в этого сумасшедшего!
— Не внёс. Контора, зараза, заявила, что… пережму с этим чуток, короче.
— Да-да, — отозвался Марс Леонидович с заднего сидения. — Потому что это очень плохо: и логически, и этически.
— Заткнись, душнила.
— И вот так вот всегда, — разочарованно вздохнули сзади.
Она тоже теперь смотрела на него широко раскрытыми глазами — уже не как на шута или эпатажного музыканта, а как…
— Но правила я всё же ввёл.
— Правила. И какие?
— Теперь в мой автобус попадают только по спискам. Документы, аккредитация, сопровождающий. И без бухла.
Она ещё раз хлопнула ресницами. «Без бухла».
Надо же. А вот ещё одно очень странное словосочетание, услышанное из уст самого музыканта Авалерсова…
Она посмотрела на него.
— Значит, совсем-совсем без бухла?
— Совсем-совсем. У меня своего — хоть залейся. А всё остальное — романтика гастролей, мать её. Которую я жрал полной ложкой. Нажрался. Такие вот пироги, моя прекрасная Аликс. С котятками.
Что ж.
Сначала она просто ещё раз попыталась осознать масштаб всего этого абсурда. Затем ещё раз шокировалась его прямолинейностью. Потом почему-то почувствовала острый укол жалости…
В итоге же её просто прорвало, и она, ощутив, как из неё вырывается этот хриплый, почти истерический смех, аж согнулась пополам над своими документами — только чтобы не выдать весь масштаб своего потрясения.
Впрочем, даже это мало помогло — из неё вырвался совсем не тот смех, который она использовала, чтобы казаться вежливой, хоть и на грани. Это был настоящий, надрывный смех человека, который только что понял, что вся его «сложность» и «трагизм» — просто детский лепет по сравнению с тем, через что прошёл этот безумец.
«Вы снова обесцениваете свои чувства», — так сказал бы ей сейчас её психотерапевт, но…
Да, перед человеком, который знал, что такое «мужики в париках» и «рвота от стыда», её «цифровая мышь» и впрямь выглядела… забавно.
— Вашу ж мать.., — выругалась она смачно. — Господин Авалерсов, а вы же сейчас специально подобрали самые мерзкие истории из своей биографии?
А он торжественно положил руку на сердце.
— Боженька мне свидетель — нет. Потому что... Ага. Потому что даже Боженька молча курил в сторонке, когда всё это имело место быть. Так что... Да, теперь вы официально знаете про меня самое позорное. Остальное — детали.
А она щурилась на него сквозь слёзы:
— Серьёзно? После такого вступления — и вдруг "остальное — детали"?
— Ну, если вы и деталей хотите, то.., — и он хмуро пожал плечами вновь. — Да, я после этого месяц в бане мыло не поднимал.
Она опять усмехнулась машинально — и тут же осеклась: он не смеялся.
— Простите.
— Да нормально, — сказал он слишком быстро. — Я щас сам первый над этим обычно ржу. Иначе пришлось бы признать, насколько меня тогда перекосило.
— А… В бане, значит, — повторила она почти задумчиво, но её взгляд по-прежнему внимательно следил за ним. — С мужиками.
— Ну да. С мужиками. А с кем же ещё?
— Ну...
И вдруг она осознала: а ведь он снова перевёл всё в это своё русло — в опасную, двусмысленную игру. Только теперь эта игра не казалась ей манипуляцией. Она казалась ей... спасательным кругом. Причём, скорей всего, вот так, играючи, он и прежде просто не давал ей утонуть в жалости к себе. Или же к нему. Просто сама она поняла это только сейчас.
— И что же с этими мужиками было не так?
— С этими-то всё было так, как надо, но, — и его улыбка стала вдруг совсем непонятной. — Слушайте, Аликс, это ж ведь только в душ можно сходить в обнимку с кем-нибудь... особо доверенным, правильно? А вот баня с мужиками? Это… Это реально что-то непредсказуемое.
Она медленно перевела взгляд с его рук, сжимавших руль, на его лицо и, снова заметила искорку этого лукавого любопытства в его глазах, вдруг поняла сама: она больше не боялась ни его ответов, ни его вопросов. Теперь она их просто хотела…
Да, ей очень нужно было узнать, кто этот человек вообще — за всеми своими масками. Потому что…
И она почувствовала, как её слегка перекосило снова.
Да, кажется, он и был тот единственный, кто мог бы ей помочь вернуть этот дурацкий контроль. Ну или же просто научил её наслаждаться его отсутствием — чтобы узнать, а кто же прятался и за её собственной маской.
— То есть, — склонила она голову набок, — вы утверждаете, что после всей этой... эпопеи с переодетыми мужиками вашей главной фобией стало поднимать мыло с пола в бане с обычными мужиками.
— Аж до дрожи, блин.
— Ага, — нервически буркнула она.
Впрочем, он и сам, несмотря на свою дерзость, тоже был жутко напряжён: барабанящие пальцы с головой выдавали его нервозность. И это дурацкое ощущение, что их общение — это тонкий лёд, который в любую секунду может треснуть и утянуть их в холодную воду...
Да, оно было отчётливое. Как и их очевидное безрассудство, ведь они продолжали по нему ходить.
Наверное, только поэтому она лишь сейчас заметила и то, что больше они никуда не ехали. Они опять просто стояли. И кажется, уже одному Богу известное время. На какой-то парковке. У какого-то крутого здания, где, кажется, и было расположено отделение банка. Чуть поодаль виднелись леса большой стройки. Москва-сити, кажется…
От неожиданности она пригляделась к этим стальным скелетам зданий чуть тщательнее — и вдруг поняла, что чувствовала себя сейчас примерно так же, как эти каркасы: всё старое рухнуло, а новое ещё не успело застыть.
— А что тогда насчёт... скажем, женских бань? — невинно спросила она, осторожно отстегнув ремень, но, кажется, уже совсем никуда не спеша. Даже понимая, что эта незащищенность перед ним пугала её больше, чем все его «мужики в париках» вместе взятые. — Или там вы как раз чувствуете себя в своей стихии?
И его брови тоже хитро изогнулись.
— Женские бани, значит. Где рядом со мной намыливались бы не мужики, а какие-нибудь... ну, не знаю, допустим... брюнетки. Или... Не, — поморщился всё же он. — Блондинки всё же лучше… Да?
О... Ей казалось, или он и впрямь тоже начинал напрягаться под её пытливым взглядом?..
— Да, — буркнула она, осторожно заправив ремень на место. — Пусть будут блондинки, — пожала она плечами, зачем-то таща из него эту информацию и чувствуя себя при этом полной дурой!..
А потом снова уставилась на него в упор, чувствуя, как внутри неё опять разгорается что-то жгучее: она теперь точно знала, что он делал сейчас, вызывая в ней этот бешеный приступ ревности к призракам из своего прошлого. И гастрольного — в том числе.
Нет, он не просто обсуждал свои предпочтения. Он прощупывал её и заставлял её саму измерять, насколько же глубоко он уже засел в её мозгах. И что самое ужасное — она на это велась и очень бодро.
— А. И всё-таки блондинки, значит.
— О да.
— Ну… — и она уставилась на него ещё пытливее. — А почему?
— Потому что блондинки — это очень хорошо, — улыбался загадочно и он, а она бесилась всё больше, понимая одно: чем больше он говорил, тем сильнее она запутывалась, потому что...
Да! Её уже не покидало это дурацкое чувство: несмотря на всю свою откровенность, говорил он только то, что считал нужным! В то время как сама она буквально сгорала от желания узнать, была ли та «не липовая» лучше неё? И вообще насколько она была «не лезущей»? И почему он так загадочно улыбался, зная, что она сейчас медленно сходила с ума от ревности к каким-то дурацким блондинкам из его бурного прошлого?
— «Очень хорошо», значит, — повторила она, и в своём голосе услышав эту ироничную, чуть колючую нотку. — Очень удобно. А главное, обтекаемо. Вы, господин Авалерсов, просто эталон недосказанности и… Ну серьёзно, вы же сейчас буквально наслаждаетесь тем, что я пытаюсь разгадать вашу «загадку блондинок» и прочих «нелиповых», верно?
И его ноздри вновь хищно всколыхнулись…
— Вот именно за это, — кивнул он, — я вас, женщин, и буду всегда любить — вы же мгновенно подмечаете все эти нюансы. Ну и ненавидеть соответственно, потому что душу из-за них вы способны вытрясти так, что мало не покажется.
Точно! Только то, что считал нужным — в то время как сама она хотела, чтобы он забыл про всех блондинок мира, включая тех, что в париках, и смотрел теперь только на неё!
— Но, — усмехнулся он. — Вот вам, Аликс, я так скажу: что липовые блондинки, что нелиповые брюнетки — клюква одна и та же. И лучше, блин, мыло мне в зад, чем попасть в сей бабский ад.
Она хмыкнула, по-прежнему же отказываясь верить своим ушам: он что, только что одним махом обесценил всех женщин мира, назвав их «клюквой», но сделал это так, что она опять почувствовала себя... избранной?..
Чуть подавшись назад, она откинулась на спинку сидения и скрестила руки на груди.
— А. Значит, женские бани пугают вас ещё больше.
— Не то слово.
— Почему?
— Потому что в мужской бане тебе максимум дадут по морде. А в женской сначала разберут твою личность на запчасти, а потом при тебе же начнут обсуждать, почему твоё полотенце перестало держаться на том, на чём держалось.
И она не могла сдержать лёгкой усмешки, потому что понимала его панику: женские разговорчики… Особенно когда собрались несколько женщин под парами и не важно под какими… Особенно если среди них есть те самые «королевы», которые всё знают заранее…
Чистый апокалипсис для мужского мозга. Даже для такого матёрого, как авалерсовский.
— А-а... Значит, вы хотите сказать, что, баня, полная голых мужчин, — это событие более приятное, чем баня в окружении голых женщин.
И его губы опять дёрнулись в усмешке.
— Я, милая моя Аликс, — и его голос стал нарочито приторным, — хочу сказать так: если вы так настойчиво интересуетесь моими банными привычками, то, может, нам действительно стоит перейти от теории к практике?
Ага.
Но она всё хлопнула ресницами вновь. И ещё раз…
Понимая, что это уже вошло в сегодняшнюю привычку, она посмотрела на Москву за окном — эта по-прежнему обгоняла, вон, кого-то по встречке, ругалась матом и даже, вон, покупала шаурму.
В салоне же воцарилась словно гробовая тишина, и теперь она особенно отчётливо чувствовала ту агонию, с которой в этот момент умирала в ней эта дурацкая «бизнес-леди»…
Да! Она просто сложила молча свои идеальные отчёты, аккуратно закрыла папку с документами и с позором ушла в отставку — просто потому что только это могло объяснить то, почему она теперь во всех жгучих подробностях наблюдала за тем, как он даже с места ещё не двигался, но ей всё равно казалось, что воздуха между ними почти не осталось — и ей почему-то всё это чертовски нравилось.
Потом она всё же повернула к нему медленно голову.
— Эм… Я же опять не ослышалась? Вы только что предложили мне сходить с вами в баню?
Он тоже невозмутимо пожал плечами, но пальцы его всё так же барабанили по рулю.
— Да. И тоже, скажем так... для чистоты эксперимента.
И она вновь издала звук, средний между удушьем и истерическим смехом.
— Чистоты?..
— Ш-ш, — следом же шикнул он, и его указательный палец, барабанивший по рулю, вновь поднялся вверх как перст. — Сами же начали, ну.
— Ну да.
— Вот. А ведь я... Да, я, к примеру, хотел всего лишь добавить байку о том, что наш лейбл хотел провернуть эту дебильную историю в пиар-ход с ЛГБТ-шниками. Но вот это уж точно — просто скука смертная, да?
Она опять на миг застыла. Должно быть, даже в её взгляде мелькнуло что-то очень забавное, потому что он тоже моментально хмыкнул, но…
Нет, она больше не анализировала факты, она просто слушала его.
— Ну... Да. Вы правы. Ничего нового.
— Вот, — пожал он плечами. — Но я знаю, как всё можно исправить.
Ага.
Ещё и так, значит.
«Всё можно исправить».
По факту же это вновь прозвучало как: «Да, у меня есть спички, и я уже поджёг дом, но ещё у меня есть бензин. Ну и парочка идей, как применить его эффектно».
Абсолютно безответственно. Глупо. Опасно.
Но теперь она, даже физически ощущая, как её затягивало в новый авалерсовский вираж, всё равно очень так… прилежно его слушала — просто потому что всё это и в самом деле обещало стать самым завораживающим зрелищем, что случалось с ней за последние несколько лет.
Ещё на какую-то несчастную долю секунды затаив дыхание — просто, чтобы почувствовать, как бешено колотится сердце — она посмотрела на него и тихо спросила:
— Ну и как, если не секрет?
— Никаких секретов. Просто дайте мне номер вашего телефона. И когда у меня всё будет готово, я вам позвоню.
Сначала она опять было замерла, потом...
Так что это, в конце концов, было???
Впрочем, она знала, что это был он — переход от слов к делу. Момент, когда «он» был уже просто обязан получить доступ к «ней», чтобы использовать этот доступ по прямому назначению.
— Ну да, — глухо буркнул он. — Я всегда был из тех, у кого имеется даже план Ы.
И,судя по всему, это тоже было правдой, потому что она и сама тоскливо понимала, что если сейчас всё же откажется идти у него на поводу, то навсегда останется «той самой, которая так и не узнала, что было потом»...
— Молчите? Но почему? Это ж прикольно. Особенно когда кое-то рядом умеет быть такой очаровательно прекрасной, даже вкуривая весь этот бред.
И тишина между ними сгустилась ещё больше, только теперь она была совсем другая. Не тяжёлая — ждущая. Прямо-таки островок напряжённого покоя среди безликой московской суеты.
— Ну ладно, — пожала она плечами. — Говорите свой номер. Я сделаю вам дозвон.
А он, пристально глядя на неё, просто курил и, внимательно следя за каждым её жестом, словно не верил, что она сдалась так быстро.
— Серьёзно?
Она же, молча разблокировав свой телефон, тоже задумчиво смотрела на него.
— Да. А вот вы для человека с планом Ы стали вдруг каким-то нерешительным.
А он хмыкнул.
— Просто у меня такое чувство, что мне не контактик дают, а ведут, блин, на эшафот.
— Возможно это тоже так и есть, — усмехнулась мрачно и она.
Однако ещё полминуты спустя его телефон завибрировал на приборной панели — короткий, резкий сигнал, означавший, что точка невозврата была действительно пройдена.
— Это мой личный, — сделала она последний мазок кистью над картиной этого безумия.
Он тоже посмотрел непонятным взглядом на экран своего телефона.
— Прям личный?
— Прям личный-личный… Но я всё же надеюсь, — изо всех сил она пыталась влезть обратно в свою привычную колею, — что вы не будете долбить меня пьяными звонками в пять утра.
А он мотнул с ухмылкой головой.
— Буду, — ещё и добавил он без всяких экивоков. — Но потом. После конкретики.
И из неё снова перехватило дух.
— Какой ещё конкретики? — вырывалось у неё, и она, сама услышав, как беспомощно звучал сейчас её голос, была готова провалиться сквозь землю от злости!..
— Я про баню. Как только отшлифую там всё до скрипа, так сразу и позову. Идёт?
А она уже вполне себе прямо буркнула:
— Никакой бани. Даже не надейтесь.
Он тоже усмехнулся.
— Ага. Значит, никакой бани. Никаких пьяных звонков.
— Да.
— Но номер уже в моём телефоне.
— Ну... Да. Или игра на грани фола — это не ваше?
— А-а, — аж протянул вдруг он. — Так вот оно что. А я-то думал…
— Что со мной проще, чем с вами?
— Ну… да, но… Блин, Аликс, — улыбнулся он вдруг задумчиво, — так я же для вас реально как тот самый, блин, кот, которого случайно заперли в комнате с аквариумом, а он такой: «Не-не, я просто посмотрю!», а лапу уже засунул в воду. Ага?
— Да.
— А вы отчаянная.
— Вы тоже.
— Ну да, — и он опять усмехнулся, мусоля фильтр почти докуренной сигареты.
В её же голове теперь так и пульсировал это дурацкий образ: жар бани, запах берёзового веника — и его кожа. Солёная, горячая, рельефная...
Нет, ей совсем не хотелось думать сейчас о том, как он выглядит без одежды!
Но.
Просто прикоснуться к этому голому напряжённому телу — каково это вообще?..
Она изо всех сил попыталась сглотнуть этот образ, даже прикусила почти до крови кожу во рту и теперь чувствовала, как рот наполнило металлическим привкусом крови от прикушенной щеки — только чтобы затолкать его обратно в подсознание и поглубже!..
Однако этот мужчина уже был здесь — живой, во плоти. И она дышала с ним в такт.
— Но если совсем уж серьёзно, — заговорил он снова, и его голос стал вдруг тише и даже без привычной ему хрипотцы. Она тоже почти замерла. — Чёткие границы. Вы же про это, да?
— Про ответственность ещё, — кивнула она послушно. — Да, что-то типа этого. Но ещё больше про инстинкт самосохранения.
— А, — усмехнулся он мягко. — Ну да. Понимаю.
— Точно?
— Конечно, — и его усмешка стала ещё мягче. — Но.
Он откинулся на спинку сиденья.
— Всё дерьмо, которое со мной уже случилось, объяснило мне одну вещь, Аликс, — сказал он тихо. — Границы не исчезают от желания. Но желание умеет подойти к ним так близко, что ты начинаешь спрашивать себя: это правда граница? Или просто страх?
Она замерла.
Надо же, а ведь и это красиво, гад, сказал.
Слишком красиво для человека, который ещё недавно рассуждал о верификациях, банях, планах Ы и смотрел на неё так, будто уже видел финал этой истории.
Границы.
Они всегда казались ей чёткими: вот это можно, вот это нельзя; вот здесь разум, вот там — катастрофа. А после Эрвина и вовсе научилась строить их быстро, надёжно, почти профессионально выверяя их до миллиметра — чтобы больше никто и никогда не смог зайти на её территорию без приглашения.
Но сейчас внутри было нечто совсем другое. Не прилив, который смывает нарисованные линии. Скорее трещина в стене, которую она сама годами называла неприступной.
Телефон на папке снова завибрировал. Она машинально коснулась его пальцами — и не посмотрела на экран.
«Ты же и в самом деле дала ему, такому, номер».
Да. Дала.
Не потому, что он вынудил. Не потому, что она потеряла голову. Просто дала — и теперь никак не могла перестать думать, зачем…
Наверное, просто потому что хотела, чтобы он позвонил.
Потому что хотела услышать этот голос не в машине, а ночью. В своей квартире. В своей слишком тихой комнате.
Потому что, если уж совсем честно, хотела его. Не роман на двести страниц, не клятвы, не совместную старость у аквариума с котом. Его самого — тяжело. Физиологически. Хотела его руки, его рот, его тяжёлое тело. А ещё чтобы он перестал смотреть так, будто видит её насквозь.
— А, — буркнула глухо и она. — А что после начинается она — война за территорию.., — взглянула она на него снова. — Это оно вам тоже объяснило?
Он тоже посмотрел на неё — долго, без усмешки. А потом его рука опять машинально полезла в карман на груди — за очередной сигаретой.
— Нет.
— Странно.
— Ничего странного. Война за территорию начинается там, где кто-то решил, что другой человек ему принадлежит. У меня всё проще — у меня не война, у меня голод.
Она чуть повернула голову.
— Очень вдохновляюще.
Он затянулся и выдохнул дым в приоткрытое окно.
— А. Опять не нравится? Ну… Ладно. Тогда назову это… битвой желаний. Ты путаешь голод с любовью, любовь — с правом требовать, а страх потерять — с контролем. А потом удивляешься, чего всё летит к чёрту… Говорю же: та же самая клюква, только вид сбоку.
Он повёл плечом, но взгляд у него остался тяжёлым.
— Так что, война за территорию — это немного... не то. Это когда борются за контроль. А контроля тупо нет, Аликс. Ни над людьми, ни над чувствами. Есть только выбор: врать себе или говорить как есть.
Пауза.
— Спойлер: второе дешевле.
И действительно: она смотрела на него — и видела, как в его глазах мелькала тень того самого «дерьма», что с ним уже случилось. Того самого, что за каждую попытку держать всё в руках научило его платить одиночеством, и что столь же дорого доставалось и ей самой…
— Битва желаний, — повторила она тихо, будто наматывая это новое для себя понятие на ус.
— Да… Короче, ты можешь поставить границу. Ты можешь даже поклясться себе: «ни шага дальше». А потом приходит... что-то. И это «что-то», — сделал он опять кавычки в воздухе, — заставляет тебя делать то, чего ты раньше никогда не делал. Поэтому… Признаюсь, в общем, сразу. Я ж и правда не думал, что вы пойдёте дальше банальной игры в слова. Но, — опять коротко буркнул он, глубоко затянувшись и явно стараясь не позволить своему голосу слишком измениться, а она опять внутренне ощетинилась, зная одно, — всё слишком близко, всё слишком быстро.
И сам мужик, казалось, тоже был удивлён глубиной собственного прозрения и, с улыбкой качая головой, снова перевёл взгляд на неё.
— Чёрт вас побери, Аликс. Ну правда — я даже самому себе говорю это редко, а уж вслух-то вообще говорю это впервые, но вот это вот... дурацкое чувство, когда думаешь, что уже вдоль и поперек изучил и себя, и свои желания, а потом оказывается, что это совсем не так, — это.., — и он внезапно улыбнулся — хищно и честно одновременно. — Да, это чертовски интересно.
— Это не про интерес. Это... про границы, — глухо сказала она, не понимая, зачем вообще всё это говорила. Просто потому что сама добавила перца в эту игру и, в общем-то, понимала: ещё немного — и она сама сделает шаг туда, куда так упоительно запрещала себе смотреть всё это время.
И её «личный-личный» телефон вновь разрывался в беззвучном крике…
Сама же она лишь настороженно слушала, как пальцы мужчины глухо отстукивали какой-то рваный ритм на руле в тишине. Словно разговора с нею и ему самому стало слишком много.
Затем он вдруг дёрнул уголком рта, и она вздрогнула.
— Неа. Это про соблазн, — тихо пробормотал он. — А соблазн, как известно, никогда не проигрывает.
И она тихо замерла снова.
Надо же.
Соблазн, значит. Не проигрывает, значит.
Да, она по-прежнему изо всех сил старалась вкурить смысл всех этих странных событий, но...
Соблазн никогда не проигрывает.
Мысль эта, конечно, была пронзительная. Однако…
Она медленно повернула к нему голову.
— Это же была последня угроза сейчас?
Он посмотрел на неё прямо.
— Предупреждение. Потому что именно он рано или поздно заставляет перестать врать себе. Дальше — только выбор. Ваш. Мой. Ну или общий — если повезёт.
Ага.
Выбор.
Вот так твёрдо, без иронии, без сарказма. Просто ещё один взрослый спич и...
Да, наверное, он опять сказал просто правду. Как потёртый жизнью мужчина, который вдруг понял что-то важное: и о себе, и о ней.
Только сказал он свою правду. Ту самую, которую знал сам.
У неё она тоже была. И тоже своя. Однако выбора в ней не было. В ней был он — «человек-гора со львиным сердцем и огненной душой».
Да, эти гадалкины слова она тоже прекрасно помнила.
И вот…
Кажется, всё и впрямь происходило чисто по канонам: она теперь просто видела перед собой его — такого физически массивного, с голосом как после боя, с каким-то жгучим светом внутри, который прожигал даже под слоем пепла и…
Твою мать.
Ну неужели — неужели??? — перед ней сейчас и впрямь была она, эта её самая любовь, услышав о которой тогда она лишь скептически фыркнула???
И всё же в глубине души — где-то глубоко-глубоко! — она знала: конечно же, всё это было правдой. И творилось оно между ними далеко неспроста, и она чувствовала это каждой клеткой кожи: она сейчас или снова отползёт назад, или действительно шагнёт вперёд. Прямо в этот странный свет, что совершенно определённо и обещал боль, и совершенно определённо сам был живым и пульсирующим. И…
Да, то, что она видела теперь перед собой, было столь же прекрасным, сколь и неумолимым — красивый мужчина, две его сильные и большие руки и задумчиво смотревшее на неё глаза.
Очень яркий образ. Власти которого была подчинена вся её жизнь — со всеми её мужьями и любовниками.
И вот сегодня этот образ он просто обрёл плоть, но...
Это ли лицо, оно ли?
Эти ли руки, они ли?..
Нет...
Нет! Не они. Просто потому что...
Ну да, у него — тоже другая. Которой он, несмотря на все свои правильные слова, сейчас тоже ей банально изменял, потому…
Ну право же: а было ли на этом свете что-нибудь ещё кроме измен и одиночества?..
— Короче, так, господин Авалерсов, — наконец-таки собравшись с мыслями, она вновь посмотрела на него. — Мне, в общем-то, глубоко по барабану, как вы к этому отнесётесь. Просто вы, кажется, должны знать и это: дров в своей жизни я и правда наломала очень много. И всё по одной причине: я никогда не умела налаживать отношения с вами, с мужчинами. Я же… ну боюсь вас. Просто до усрачки и... Если с отцом мне... скажем так, просто не повезло, то развод с моим первым мужем стал для меня какой-то такой точкой, после которой я не просто очутилась в полной жопе. Я возненавидела вас всех вместе взятых. Я и сейчас, прямо скажу, особой любви к вам не испытываю, но тогда это было полное мужененавистничество. И вот когда мне стукнул двадцатник, девки в качестве подарка припёрли мне эту... бабу-ягу из сказки, короче. Грязную лохматую гадалку и… наворожила она мне, короче, что в двадцать четыре я встречу любовь всей жизни. Чем и взбесила, конечно, очень сильно. И, наверное, именно поэтому эта информация настолько крепко застряла у меня в башке, что я все эти годы пыталась доказать самой себе, что она... ошиблась, — развела она руками. — Представляете? Вся моя никчёмная жизнь подчинена теперь тому, чтобы опровергнуть эту... установку, что ли. И тут ко мне приходите вы... Хотя нет. Вы не просто приходите, вы прямо-таки с ноги выбиваете дверь в мою жизнь и говорите мне всё это. А мне двадцать четыре. И мне известно… Ну, то, что известно, короче. Понимаете теперь, что я чувствую сейчас?
Сначала он просто молча пускал дым в окно.
Потом его губы опять тронула чуть заметная усмешка, и она отчего-то тут же осеклась, и впрямь как заворожённая глядя на это лицо, — лицо мужчины зрелого возраста, суровое, с резкими чертами, кажущееся более правильным из-за того, что... обрело плоть, но...
Да, это был он, тот самый образ, который прежде лишь витал в воздухе, а теперь...
«Человек-гора со львиным сердцем и огненной душой, которой покровительствует само Солнце»...
Именно так та баба-яга и выразилась.
Однако ещё тягостнее было то, что теперь и он сам больше не улыбался. Он просто задумчиво смотрел на неё.
— Понимаю. Потому что примерно то же самое в своё время сказали и мне: я встречу любовь своей жизни, когда достигну возраста Христа. И что вы думаете? — развёл он руками и сам, а у неё что-то стеснилось в груди, словно её сердце и впрямь готово было разорваться. Все её существо то пронизывал холод, то его охватывало чудесное тепло, ибо это ощущение, что с нею происходило нечто страшное и вместе с тем прекрасное...
Нет, оно уже не покидало её.
— Именно свой тридцать третий день рождения я и справлял тогда... ну, где-то там, на Ибице. Ага. Где-то близ Святой Эулалии. И теперь вы говорите мне всё это... Сами-то иронию чувствуете?
Она попыталась глубоко вздохнуть, но не смогла. Её снова бросило сначала в холодный пот, потом в жар, и ей показалось, что ещё немного — и она снова потеряет сознание!..
— Чувствую, просто... зачем? Это же... Да, вы же и сами уже понимаете, что это всё не по-настоящему. Это просто дурацкие установки, которые не имеют ничего общего с реальностью…
— Ну почему же не имеют? — пожал он плечами. — Имеют. И самые такие... животрепещущие. Хотя бы потому что теперь я точно не собираюсь вас никуда отпускать. Ага. Всю такую… готовенькую почти, так что — нет, Аликс. В таком случае только дурак будет щёлкать клювом, ну а я? Да, я больной. Да, безбашенный. Да, одержимый, но не — я не дурак точно.
Надо же, сколько страсти. Чувства. Боли?..
Да, и пусть она действительно чувствовала, что их что-то роднило. Странное такое, болезненное, но...
— Да, я уже знаю: вы — бенефициар.
— Я-то?.. Тоже не совсем правильно, моя прекрасная Аликс. Потому что я не просто бенефициар, не, — и он опять глухо усмехнулся. — Я — просто лютый бенефициар.
Она сжалась было в горошину снова, но... все эти ужасные и странные разговоры!..
Кажется, она сама уже не мыслила себя без них, верно?..
— Так и я — такая же. И все мои проблемы с мужиками именно из-за этого. Моё должно быть моим, а если оно чьё-то ещё, то мне такое не нужно. А так как в окружающей меня среде это... в принципе невозможно, то...
Твою мать.
Она что, сама говорила весь этот бред? Или... Кто-то другой говорил за неё всё это?..
По крайней мере, она и думать не думала, что способна на подобное безумие!..
А посмотрев на него снова, она опять увидела: улыбался.
Она невольно тоже, ибо эта улыбка... Да, она завораживала.
— Аликс, а ведь вы — реально чудо какое-то неземное. И, разумеется, вы знаете: и вам, и мне сказали правду. Поэтому теперь я говорю вам совершенно осознанно: стоп.
— Что?
— Я говорю «стоп». Потому что сам-то я никуда больше не денусь, а вот вы сейчас точно не в том состоянии, чтобы делать какие-то красивые, но роковые, мать их, глупости.
— А.
— Ага. Вас, вон, трясёт. Ваш телефон разрывается. Вы только что вывалили на меня кусок своей жизни, от которого у нормального человека поедет крыша. Так что… нет. Ну или не сегодня. И уж точно не потому, что вам страшно. М?
Что ж.
Она знала это ощущение — это было так, как если бы в самом пике безумного рейва кто-то внезапно выключил звук. Резкая, оглушительная тишина. Только эта тишина опять стала самым громким, что она только услышала за весь этот безумный день.
Основной же лейтмотив этого безумия был теперь кристально ясен: они с ним действительно были всё равно что две стороны одной и той же монеты. И эта чертова химия между ними — это тоже была вовсе не случайность. Это было нечто… свыше.
Предопределение, например.
Ага.
А вот и оно — то самое слово, от которого она ощутила новую порцию ужаса, потому что да — сегодня она ещё более жёстко, чем всегда вкуривала все эти гадалкины слова. Особенно про «любовь всей твоей жизни».
Надо же, «любовь всей твоей жизни»…
Как красиво!..
И идиотски, ведь ещё она прекрасно припоминала, как — о боже, как! — ей нравилось тешить себя в глубине души мыслями про эту самую «любовь всей своей жизни»! Просто потому что это они и были — те самые мечты о нежности, безопасности, теплоте…
Да!
Да! Ведь было то время, когда она просто грезила о них (пусть в глубине же души и понимая, что так никогда не будет)! Было!..
И прошло. Потому и том, что она просто придёт к ней да ещё в таком виде, она, конечно же, всерьёз никогда и не думала.
А она…
Она не просто пришла. Она просто ввалилась без стука, уселась напротив и заняла всё пространство. В виде здоровенного мужика с коронным взглядом короля, и самого затравленного каким-то прямо-таки образцовым одиночеством, в которое уже давно не впускал никого из живых...
Пафосно???
Не то слово!
Но, кажется, именно этого ей и не хватало всегда: знать, что кто-то рядом так же сломан и одинок, как и она.
А теперь они были словно два потерянных спутника, которые внезапно поймали один и тот же сигнал в пустоте космоса — странное ощущение. Жуткое ощущение!..
Однако с этим тоже нужно было что-то делать, но пока она просто уставилась перед собой ещё тщательнее.
— А если я и правда скажу «нет»?
— Это…
Пауза.
— Допустимо, но нереально жестоко по отношению к мужику, который уже пару лет точно мечтает отвести деву в ЗАГС, — и он с нежной улыбкой развёл руками.
Она тихо-тихо сглотнула.
— И что, мне нужно заплакать теперь?
— Нет. И более того: не вздумайте сдавать позиций, потому что вы, Аликс, — просто потрясающая девушка…
Она же разочарованно мотнула головой.
— Неа.
— Почему?
— Потому что мне кажется, что вы и сами ещё не понимаете до конца, на что мы только что подписались.
— Да?
— Да. Потому что теперь я тоже знаю ваш номер.
Какая прелесть...
Следом же и экран телефона вновь подёрнуло вспышкой очередного звонка.
Что ж, внешний мир — стоило только обратить на него внимание — тоже прямо-таки рвался обратно. Он вопил: «Эй! У тебя уже сорвалась уйма деловых встреч! Хватит!», «Это — чужой!», «Не глупи!»…
А что делала она?
А она творила уже полную чушь, ибо — вон — даже этот суровый мужик лишь усмехнулся впечатленно, тоже настороженно вкуривая эти её безумные действия, а потом словно промурлыкал:
— Надо же. Это опять прозвучало как угроза. М?
— Ну…
Она снова машинально сжала в руке этот дурацкий телефон — и, перевернув его экраном вниз, вдруг аж съёжилась.
А ведь правда — ну вот, к примеру, позвонит она ему посреди ночи, то…
Ну вот как он поступит сам, увидев её номер на ночь глядя? Прохрипит что-нибудь сонно? Замолчит от удивления? Или… Скажет, наконец, правду, мол, «те чё, делать больше нечего???»?..
А, может, он и вовсе не ответит, ведь…
Ну правда, ведь и причину появления того кольца, благополучно исчезнувшего с его пальца, так никто и не отменил. Несмотря на все эти странности и открытия.
Вот она и сидела тут — глядя перед собой, но не видя ни улицы, ни беззвучно разрывавшего от звонков телефона.
Сидела и чувствовала это во всех красках — её не просто смывает.
Она падает. Даже не физически. Внутренне: как будто земля и впрямь уходила из-под ног, но вместо паники оставляла лишь его — это странное, почти священное узнавание: это он.
И не потому что красивый. И не потому что знатный, а потому что...
Да, потому что весь этот бред тютелька в тютельку совпадал с её болью: одиночество, тоска, потеря чего-то важного, чего-то значительного...
— Блин, — мучительно усмехнулась она снова, — я, конечно, не буду делать предупреждений о пьяных звонках в пять утра, но.., — но она опять не договорила. Особенно когда снова поймала его улыбку — острую. Хищную.
— Ба, — глухо рассмеялся он. — Так вы что, ещё и сами позвонить можете?
А она, глядя перед собой, просто понимала, что теперь и сама просто жаждала узнать, как же будет звучать этот хрипловато перегруженный голос в пару и шипении воды на камнях.
— Могу, — невозмутимо пожала она плечами.
Он же, размяв шею, откинулся в кресле ещё чуть дальше назад. Словно и сам впервые увидел её по-настоящему...
Впрочем, нет, не впервые. Ведь теперь она и сама представляла себе на ощупь спрятанную под одеждой плотную фактуру его кожи. Много-много раз!..
Она уставилась на него в упор опять.
— Могу, — повторила она настолько твёрдо, что в этом слове не было уже ни тени сомнения.
А он медленно провёл ладонью по рулю — как будто и сам пытался почувствовать то ли пульс своей машины, то ли свой собственный…
А потом он внезапно коротко и хрипло выдохнул:
— Занятно.
— О нет, — мотнула она разочарованно головой. — Это не занятно. Это ужасно.
— Почему?
— Потому что… Ну вот… понимаете, нет? Ведь смотришь на вас, господин Авалерсов, смотришь — и никак не можешь понять, где же всё-таки заканчивается этот ваш грёбанный спектакль и где начинаетесь вы настоящий. И меня это бесит, потому что вместо того, чтобы… ну просто взять и перестать притворяться, вы провоцируете меня на всю эту мышиную возню. Ну а я, в свою очередь, просто не могу остаться к этому равнодушной, потому что во всей этой грёбанной неискренности я вижу себя.
Ещё одна глубокая, настороженная пауза, ибо он, кажется, и сам тихо вкуривал смысл её слов. Она и сама пыталась его вкурить! Ведь озвучила она всего лишь то, что металось в воздухе!..
А сам он чуть вздёрнул голову и молча повёл взглядом по её лицу: сначала вверх, потом вниз, а потом, не сводя с неё взгляд, тоже коротко хмыкнул.
— Ага.
Правда, в этом его «ага» она больше не слышала усмешку. Она слышала в нём... потрясение? Удивление?..
— Поэтому, — усмехнулась тихо она, равнодушно глядя на имя очередного ей звонившего. — Я хочу, чтобы вы просто знали: если вы позвоните мне в пять утра, я обязательно возьму трубку. Потому что буду знать: случилось что-то действительно ужасное.
О да, именно так она и сказала, потому что всё вокруг было сейчас слишком острым, слишком живым, чтобы быть просто правдой!..
— Ещё и так, значит.
И он опять провёл ладонью по рулю, и она знала — это тоже был не жест больше. Это была она — его первая попытка прочувствовать эту реальность и самому, ведь…
— Слушайте… а вам-то самой как это вообще всё удаётся, а?
— Что именно?
— Ну… Хотя бы взять, к примеру, эту вашу чёртову наивность. Вот скажите, а в самом-то деле, где можно её такую взять, а?
— В смысле.
— Ну… В прямом, — усмехнулся он. — Потому что… Ну серьёзно, эта ваша наивность, она же… реально настолько, блин, искренняя, что аж сердце сжимается от боли, ну.
— А.
— Ага. И… Говорите вот вы сейчас про спектакль, да? А я не играю спектакль, я… ну просто люблю вот вас. И уже давно. Ещё до… скажем так, до этой возможности поговорить с вами тет-а-тет. Ну а теперь? — и он даже развёл руки в стороны. — Да, блин, я поглощён вами… ну уже просто до кишок и готов, блин, поклясться на крови: я буду верен вам как пёс, просто… Блин, ну просто скажите уже мне «да», а?
— Ага.
— Ага. И если так вам будет спокойнее, я могу… ну землю, блин, из горшка сожрать, но поклясться, что даже пальцем вас не трону, потому что… ну потому что я просто рядом хочу побыть. Хоть сколько-нибудь. Чтобы воочию, так скажем, понаблюдать всю эту вашу… наивность, блин, и неуклюжесть. Потому что вы… — и он аж кивнул энергично, и сам внезапно впечатлённый до глубины души. — Ага. Вы прям как слон какой-то эксклюзивный в посудной лавке, ну. И это… настолько, блин, эксклюзивно красиво, что… Короче, — и он, явно прекратив попытки выбирать нужные слова, просто махнул рукой. — Аликс, милая, просто оставайтесь уже собой, а. Всегда.
Она замерла. Буквально. Даже дыхание перехватило где-то между рёбрами, ибо эти его слова — неожиданное грубые, неотшлифованные, без прикрас — будто обожгли её изнутри, но…
Разве не этого она хотела?
Хотела, но теперь понимала: а может, потому он и играл эти свои спектакли, ибо знал, что его искренность и правда далеко не всем по плечу? Ведь...
Ну сама подумай: он только что назвал тебя не просто слоном в посудной лавке. Он назвал тебя «эксклюзивным слоном». Ну а ты?
Ну??? Довольна??? Или всё же согласишься, что это так и есть???
И в глубине же души она понимала совершенно определённо: о да, она не просто довольна! Она, чёрт возьми, потрясена этой искренностью!..
— Значит, я — слон в посудной лавке.
— Да. Только это не про неуклюжесть. Это про… мощь. Ага. Про то, как запросто вы ворвались в мою жизнь и перевернули в ней всё с ног на голову. Одной неловкой ошибкой. Просто сдуру усевшись в мою тачку. И что самое прекрасное — вы даже не замечаете этого.
— Серьёзно?
— Абсолютно. А теперь — внимание — вопрос: как вы при всей своей проницательности сами не понимаете, что вы вообще творите?
— Ну… А что такого я сделала?
А он и сам медленно-медленно выдохнул.
— Ну, вы дали мне номер своего телефона.
— Ну… Да. И что тут не так?
— Ну… Вот об этом я и говорю — это ж просто… трындец какой-то. Вы берёте и просто.., — щёлкнул он пальцами. — Хлоп — и, вся такая красивая, раскидываете свой номер такому животному, как я. И ведь… никакого, блин, «ой, извините, я не хотела». Просто — «я могу». И… Всё, значит, тут?
— Ну… да, — пожала она плечами. — Потому что я… Ну просто могу.
— Значит, «могу», — и его голос внезапно стал ниже — словно он проговорил это слово сквозь зубы, пробуя его на вкус. — Ну серьёзно, Аликс, неужели вы и правда не понимаете что это за игра?
А она чувствовала, как воздух между ними снова сгущается — уже не в шутку, а во что-то куда более опасное.
— Это не игра, — ответила она так же тихо, но чётко.
— А что тогда?
— Эксперимент.
И он резко засмеялся сам — коротко, беззвучно, только плечи дёрнулись.
— Надо же. А я и не догадался. А тут… Ну конечно. Эксперимент, значит.
— Да.
— Ну хорошо. Только у меня тогда тоже есть условие.
— Какое?
— Эксперименты экспериментами, но только без молчаливых исчезновений, если что-то пойдёт не так. М?
— Опять угроза.
— Нет. Инструкция по технике безопасности. Помните же? «Если тебе станет страшно — скажи. Если ты передумаешь — скажи»… Ну и не пропадай, разумеется. Особенно по-английски. Я такие вещи на дух не перевариваю.
— Ясно.
— И вопрос касательно самого эксперимента: вам же… просто стало вдруг интересно: а что будет, если просто взять и…
— ...позвонить вам в пять утра? — невозмутимо закончила она за него.
А он замолчал.
— Ну, — наконец выдавил он. — Хотя бы это.
— Ну вот и скажите. Так. Навскидку. А что будет?
— Вы уже знаете ответ.
— Я знаю свой ответ. Ваш — нет.
И тут он впервые за всё это время реально вздрогнул. Не физически — нет! Но его взгляд на секунду стал другим. Определённо!
— Слушайте… А вы и правда, значит, добиваетесь этого, да?
— Чего?
— Чтобы я перестал притворяться.
Она улыбнулась.
— Разве это не очевидно?
А он смотрел перед собой, смотрел…
— Ну, — пристально вгляделся он ей в глаза снова. — Тогда… ну помните же про «тёпленький Гайюшкин бочок», м?
Что ж. Выстрел получился поистине снайперский. Но, наверное, в этом и был весь он — этот ужасный, дурацкий Авалерсов.
Она пожала плечами.
— Помню.
— Вот. Так что, мне, Аликс, совсем не нужны звонки в пять утра. Даже в качестве эксперимента. Мне нужен реальный контакт. В качестве фундамента.
А вот снайперский выстрел номер два. Причём, теперь она испытывала даже какое-то… мрачное восхищение, что ли. Ведь и сам мастер. Настоящий. Истинный.
— А, — хмыкнула она обречённо, как будто он опять целился в неё — словно контрольных двух ему до сих пор было не достаточно. — Ну да, ну да. Фундамент… Бобёр-строитель ещё. Да-да, помню.
— Во-от. Поэтому… Я ж ответил, да?
— Ну… Вы в своём репертуаре, да.
— А вот и нет. Потому что конкретно этому сценарию я пока говорю «стоп». И даже не в качестве эксперимента, а просто… Ну сами же понимаете: дева в разброде чувств… Не самая удачная, короче, тема. Даже для такого животного, как я. Поэтому… Ну просто представьте себе весь масштаб данной вакханалии: ваш этот... фолк-трипхоп-контент про оленеводов из этих ваших безумных экспедиций на Север плюс мощности моей московской студии... М?
Она тоже уставилась на него как заворожённая, но...
— Ну да, — кивнул он с нарочитой готовностью. — У вас свои эксперименты. У меня — свои.
— Эм… А давайте всё же… помедленее. Я записываю, — не нашла она более удачного ответа, чем просто процитировать фразу из известной комедии.
И он действительно почти рассмеялся. Правда, себе под нос.
— Понял. Согласен.
— И теперь давайте всё же подведём промежуточный итог: значит, теперь вы пытаетесь сбежать от близости в музыкальное производство, а мне вы суете под нос инструкции по безопасности. То есть… Сублимация так называемая. Я же опять ничего не упускаю?
— Нет. Вы — и правда… очень умная. Чем и бесите дико, кстати. Но раз уж эти понятия — «близость» и «сублимация» — всё же возникли в эфире, то… Честно? Я ж тоже всё это не просто так. Я прямо сейчас и сам пытаюсь, — повёл он плечом, — ну, просто перевести наш… контакт в формат, который я и сам… тупо умею обслуживать, короче.
— Работа.
— Ага, — хмыкнул он мрачно. — А знаете почему? Потому что нам… ну, грубо говоря, в койке какой-нибудь надо бы уже оказаться, а мы с вами всё никак доехать до неё не можем.
Она уставилась на него. Он тоже — даже не моргнул.
— Это ж я тоже щас вслух сказал, да?
— Да.
— Ну… Тогда, кажись, вы и сами уже видите: поговорить про оленеводов — это для нас куда безопаснее.
— Хам.
— Ну нет. Я просто опять стабильно съезжаю в работу.
— А-а.
— И не просто «а-а», — скривил он губы в гримаске, — а самый настоящий хит. Чуете?.. Сэмплы шаманских бубнов через дисторшн, а в припеве — реальные крики северных оленей с эквализацией под кислотный вайб...
А она лишь щурилась…
— А вы… Да, батенька, а вы, однако, и правда извращенец. Или... Серьёзно??? — уставилась она на него в полном изумлении опять. — Вы тоже забыли принять сегодня свои успокоительные таблетки???
А он, откинувшись на сиденье, вдруг искренне так расхохотался…
— Зато какой будет вайб, а. Даже наши трансовые камрады с «Вакена» нам позавидуют. И да, — в его глазах опять появилось что-то суровое, — сам я успокоительных уже давно не употребляю. Хоть и... Слышу голоса, да. Но не те, что... из головы, в общем. А те, что... витают в воздухе и говорят: "Иди — и делай".
А у неё уже была готова пара саркастических комментариев и на этот счёт, но они так и повисли в воздухе, ибо...
Ага.
Голоса, значит. В воздухе.
И она уже нисколько не теряясь, медленно провела ладонью перед собой, будто ловя эти невидимые частоты — совсем как дирижёр своей палочкой.
— То есть, вы сейчас... либо реально гениально стебёте меня, либо... сами окончательно свихнулись, либо.., — и её пальцы сомкнулись в воздухе с резким щелчком — словно в попытке остановить себя же, но — нет! Теперь и на её языке вертелось столько глупостей, что она была уже просто обязана выплеснуть их в этот самый воздух!
А он и правда — замер сам.
Вот смешной, а.
— Ну просто поверьте, я ведь и сама их слышу. Только мои.., — ещё один короткий нервный смешок, — мои орут «вырежи это, вырежи то, убери на хер все эти гребанные помехи»... Но вот это вот ваше «иди и делай»...
О да, он настороженно молчал и...
Да, выглядел он тоже, мягко говоря, странно. Словно и сам понял, что договорился до чёрт знает чего: окаменевшее внезапно лицо, явно сжатые зубы, какие-то жутко усталые глаза...
И пусть она знала его всего ничего, но она смотрела и видела в нём нечто такое, что было ему явно не свойственно. Точнее, то, чего человек этот старался не показывать явно...
Да, кажется, именно так он и выглядел, когда очень уставал. Не физически, нет, а когда попросту уставал бороться с самим собой.
А она и в самом деле смотрела на него как на один из своих психоделических кошмаров. С той лишь разницей, что сегодня он был реален настолько, что его можно было пощупать.
— Я просто понять хочу, вы... и правда предлагаете мне записать альбом там, где... люди до сих пор верят в духов???
И — тишина...
Точно — идеальная тишина. Перед бурей. Которая уже начиналась.
— Именно, — устало же кивнул он, но потом его губы вновь скривила эта непонятная улыбка. — У меня даже есть название первого трека — "Ритуал замены масла в недрах священного УАЗика".
И она опять невольно выругалась. Не издавая ни звука! Ибо...
— Эм... А, может, нам... и правда сперва в аптеку всё же зарулить, а уж потом... всё остальное, а?
— Не... Не, не, не, — неожиданно энергично замотал он вдруг головой. — Я ж приход, вон, ловлю. Зачем? Так вот, вокал мы будем писать через эффект "бутылка водки в морозилке". А... Перкуссия и прочие шаманские бубны?.. Да блин! Настоящие удары топором по замёрзшей туше кита. Или там... нерпы какой-нибудь. Ну круто же! А?
Её же лицо явно отражало все стадии принятия неизбежного, ибо...
Да, такой жар и страсть в его словах хоть и заставили её на секунду замереть, но...
Не испугали. Нет! Наоборот! Они прямо-таки взбудоражили всё её сознание! И теперь она смотрела на него со смесью изумления, скепсиса и... восхищения?
О да! Именно! Восхищения!
О Господи...
— Ну... в общем-то, да. Это либо... самый гениальный бизнес-план, какой только мне предлагали в этом городе, либо... Да, кажется, впечатления от того берлинского инцидента влияют на вас больше, чем вы думаете.
А он опять широко развёл руками.
— Тоже не видите разницу? Но если совсем честно, Берлин был провалом провалов. А тут?.. Ну чистый арт же, ну.
И — опять тишина в салоне и гул бурлившего города за его окнами. Ну и, конечно же, оно — звенящее осознание того, что это безумие может реально выстрелить, но...
О да, а она пока попросту никак не могла поверить собственным мыслям. И чтобы возразить как следует тоже никак не могла найти слова, ибо теперь в голове её царил он — хаос, а в её сознании зияло оно — огромное белое пятно.
Но...
Где-то внутри — у самого основания её аналоговой сущности! — именно это и звучало. Всегда! И было это не «Вырежи это. Вырежи! Срочно!», а...
"Иди и делай".
Да, просто иди и делай. Не думай об этом, а просто делай это.
Великолепно. Потрясающе!
— Ага. Значит, вы всерьёз собираетесь превратить тысячелетние традиции в рейв.
И на его лице вновь появилась какая-то миллисекундная микроскопическая гримаска, но…
— Не просто рейв, детка. Не. В этно-техно-экзистенциальный крик души.
— Эм... А вот это расшифруйте, пожалуйста.
— Ну... Это когда ты перестаешь спрашивать «почему?» и просто идёшь за мной в ледяной ад. Потому что там, в этом холоде, мы наконец-то сможем почувствовать, как мы на самом деле горим. Ну или… Представьте себе, короче, клип: вы — в каком-нибудь тамошнем северном парке, под северным сиянием... поёте что-то там на... северном, а за кадром — настоящие шаманы вызывают духов диджейского контроллера… М?
И они опять переглянулись, но...
— О... Какой вы, батенька, и сами наивный северный мальчик с гаечным ключом на тринадцать, однако.
— А это-то с чего бы, а?
— Хотя бы с того, что тамошние старейшины даже близко не дадут вам подойти к тамошним трансформаторам.
А он хитро щурился.
— Ба... Да было бы кого там уговаривать. Я же механик. Вот увидите — приедем мы, значит, туда, и я, такой, скажу им: «Блин, да ваш этот священный трансформатор гудит как мой бас через перегруженный овердрайв. Давайте-ка я и его вам подстрою»…
Её пальцы сжались.
— И пока, значит, старейшины будут решать, святотатец вы или просто идиот, мы всё и запишем?
— Вот. Видите? Ведь умеете мыслить как продюсер.
— И вас совсем не смущает, что нас могут выставить вон? В лучшем случае.
— А. В лучшем, значит. Ну, тогда в худшем просто запишем отличный бонус-трек. «Принесены в жертву духам за отвратительную компрессию на басу».
— Не смешно.
Он посмотрел на неё внимательнее. Улыбка у него сошла не сразу. Она же холодно продолжила:
— Там, вообще-то, не декорации для вашего клипа. И не набор звуков, которые можно вывезти в ноутбуке. Там люди. Их память. Их правила. И если они скажут «нет», вы не будете ничего записывать.
— Хорошо.
Она бросила на него быстрый взгляд.
— Это хорошо, что всё «хорошо» так быстро.
— Ну да. Я ж механик, Аликс. Если на приборе написано «не лезть» — я не лезу. Если, конечно, не вижу, что табличку повесил идиот.
— Умно.
— Вот. Ну и давайте тогда уже ближе к реальности: у них же там нефть и газ везде. Я прав?
— Да.
— Значит, про бабло они тоже всё понимают.
— Ну… Если честно, «мои», к примеру, — сделала она кавычки в воздухе, —кочевники как пасли оленей на сопках десять тысяч лет назад, так, наверное, и через десять тысяч лет будут пасти их там же. Ну, конечно, если человеки с этим самым баблом не размотают нашу бедную планету раньше.
— Однако кушать-то всем хочется уже сейчас, поэтому... Ну, в крайнем случае, предложим им роялти фифти-фифти за использование их духов в наших семплах. Уверен, даже им эта тема зайдёт как по маслу.
Что ж.
Город бурлил.
Очередная его сигарета догорала.
Сил с ним спорить не было.
Зато там — где-то далеко на Севере — древние духи уже дрожали от предчувствия…
— И всё-таки вы не понимаете.
— Я всё понимаю.
— Пока, видимо, нет.
Тогда он опять кивнул — и от этого она насторожилась сильнее.
— Тогда объясните так, чтобы понял.
— Так сказала же уже: если люди там не захотят — мы не пишем. Ещё там есть вещи, которые нельзя снимать, слушать, трогать, использовать, — значит, мы это просто не трогаем. Не потому, что нам потом прилетит по шапке, а потому что это не наше.
Он несколько секунд молчал, глядя на догорающую сигарету.
— Хорошо.
— И вы не станете предлагать им «роялти за духов».
— Не стану. Но звучит хреново.
— Это звучит как уголовное дело, проклятие и очень плохой пресс-релиз.
— Пресс-релиз я бы пережил.
— А проклятие?
— С проклятиями сложнее. Они обычно не согласовывают райдер.
— Вот, — фыркнула она против воли.
И он заметил. Конечно, заметил.
— Слушайте, Аликс, я, конечно, и сам понимаю, что звучит это всё как лютый наркоманский бред, — заговорил он вдруг неожиданно глухо снова, и она вновь вся превратилась в слух. — Но я же совсем не про ритуалы тут распинаюсь, нет, — сказал он тише. — Я про звук. Про то, как место может влезть тебе под кожу. Ветер там, снег, железо, пустота — ну и тот самый момент, когда ты вдруг понимаешь: да вот же оно и... Блин, мы же просто хотим запечатлеть это… нечто так, чтобы его можно было... ну... пощупать ручками, короче, да?
Она смотрела на него молча.
— Ну да, я кинестетик и… В общем, «пощупать ручками» — это чисто про меня.
А она, настороженно слушая его, вдруг и правда поняла, с каким же всё-таки зверем свела её эта дурацкая «нелёгкая».
Кинестетик.
Да, только этим и можно было объяснить, почему он выбирал все эти словечки.
К примеру, вот эти: звук.
Ветер.
Снег.
Железо.
Это действительно всё то, что можно «пощупать».
Не увидеть на экране.
Не прочитать в книге…
А именно — почувствовать. Кожей. Мышцами. Дыханием…
Она тоже сразу же представила:
Холодный металлический капот под пальцами.
Шум ветра в ушах.
Пустоту перед собой на пустынной дороге ночью.
Да, она знала этот момент — когда мир внезапно становится осязаемым. До мурашек по спине.
И вот…
Авалерсов Макс — и сам такая же зверюга…
Страшно???
Не то слово!
И голодно — тоже.
— Я вас услышала, — наконец сказала она. — И мы с вами ничего не хотим.
Его взгляд стал жёстче, но голос остался ровным.
— Хорошо. Вы ничего не хотите. Я тоже вас услышал.
Он затушил сигарету.
— А вот я хочу. И даже готов на риски.
— И на какие риски вы нацелены? — тихо спросила она, а он опять чуть хищно прищурился, словно сам пытался поймать её на чём-то...
А потом и сам тихо и просто ответил:
— На самые охренительные, моя прекрасная Аликс. На самые-самые.
И она опять нервически хмыкнула, будто пытаясь найти хоть один контраргумент ещё одному уверенно подступавшему приступу почти истерического веселья, но...
А ведь правда: бывал ли этот большой человек хоть когда-нибудь и хоть с кем-нибудь честен? Когда в последний раз он был самим собой? Без этих нелепых «роуд-сторис» про переодетых фанатов и запрещённых пунктов в контрактах, без этого жёсткого флирта и пронизывающего взгляда, под которым она чувствовала себя лягушкой на разделочном столе...
Ну а с другой стороны…
И она сощурилась чуть сильнее, чем нужно.
Увидеть когда-нибудь этого большого человека мокрым от пота, голым и трясущимся после ночного кошмара.
Это была ещё более невероятная мысль!..
А ещё...
Ну правда же — вот если бы он сейчас резко подался чуть вперёд, притянул её к себе и уткнулся носом ей в ключицы, то она ведь разом ощутила бы не только приятную тяжесть его тела, но и его... запах, не так ли?..
Точно! Его запах! Ибо, чёрт возьми, как же потрясающе он пах!..
Избранница. Наваждение 18
© Copyright: Лилл Байкофф, 2026
Свидетельство о публикации №226101000103
Свидетельство о публикации №226101000103
Рецензии