Тревожный Чемоданов

***
Улица была — как буря. Толпы проходили,
Словно их преследовал неотвратимый Рок.
                М. Брюсов («Конь блед»)


С таким чемоданчиком, как у него в груди, думал тревожный человек, ему ли волноваться о том, что улица – как радиоактивная буря, что дома – как гигантские языки пламени, что площади и проспекты – как поле битвы Добрыни Никитича и злого Змея Горыныча. С ним, с чемоданчиком этим, он нигде не пропадет: ни в охваченном протестами постапокалиптическом Париже, ни в стертом с лица земли ударом взрывной волны Лондоне, ни в исчезнувшем с политической карты мира ударом помощней Нью-Йорка, ни в провалившейся в тартарары Москвы. Тьфу ты, продолжал размышлять тревожный человек, вспоминая того не излечившегося от вранья врача, что прописал ему на днях горсть лиловых пилюль от тревоги, тремора и панических атак. Не о чем волноваться, совершенно не о чем волноваться, повторял он, наблюдая как мчатся повсюду космические омнибусы, радиоуправляемые кебы и воздухоплавательные автомобили. Тьфу. Давно прошло время небольших фанерных чемоданов производства Московского завода «Фанерпродукт», упакованных под завязку разношерстными, однако знаковыми для своего времени вещами из гардероба Бродского и Довлатова, Синявского и Даниэля, или чемоданов на прочном сосновом каркасе, с двумя замками и стальной ручкой, обитых отечественной кирзой, изготовленных артелями инвалидов «Октябрь» и «Коммуна». С любым чемоданом такого или подобного рода в 80-х годах XX века можно было не только отправиться в путешествие из Москвы к созвездию Кассиопеи, но и эмигрировать куда-нибудь на правах Вечного Жида в сторону одной из планет Солнечной системы (если бы только власти соизволили дать хорошенького пинка), а то и решиться на очередной великий Исход, пуститься по стопам ветхозаветных предков, озабоченных то ли поисками Земли Франца Иосифа, то ли Земли Санникова, то ли Новой Земли, ничуть не менее обетованной, чем все прочие земли. Надо сказать, что у тревожного человека, как у того мальчика, подброшенного в чемодане на крыльцо к бездетному купцу Егорову из рассказа Леонида Андреева, фамилия была тоже Чемоданов. И вряд ли бы этот Чемоданов согласился с заявлением МЧС, что в наше тревожное время «тревожный чемоданчик» всегда должен быть под рукой. А что представляет из себя «тревожный чемоданчик», озадачился Чемоданов. А представляет он из себя не что иное, цитирует МЧС, как краеугольный набор вещей для выживания в экстремальных ситуациях до прибытия инопланетного отряда спасателей на неопознанном летающем объекте с проблесковыми маячками или до безопасной телепортации с поверхности терпящей бедствие планеты Земля всего населяющего эту планету человечества, сколько его там ни останется после всего того, что вот-вот грядет: затмение солнца и луны ощерившимися вавилонскими небоскребами, всеобщая и окончательная тьма над земною бездной, восстание мертвецов по заветам философа Н.Ф. Федорова и прочие апокалиптические штучки природного и техногенного характера, а также – не исключающее, а более всего прочего предваряющее указанные события – появление  в качестве дикторов новостных каналов  лжепророков и лжехристов, сеющих голод, мор, войны и военные слухи посредством лживых сообщений с пометкой «Молния!» И лгут, ой как лгут те же самые «лжеспасатели», утверждающие, что правильно укомплектованный «тревожный чемоданчик» может обеспечить автономное существование человека в условиях открытого космоса, приравненных к экстремальным, когда поблизости не будет ни мишленовского ресторана (или хотя бы какого-нибудь бистро), ни супермаркетов, ни кинотеатров, ни парков отдыха и культуры, ни отелей, ни пляжей, ни горнолыжных курортов, ни площадок для гольфа, ни теннисных кортов, ни массажных салонов, ни парикмахерских, ни тем более тепла, генерируемого теплоцентралями, а самое главное – не будет крыши над головой, если не считать умозрительной крышки гроба, которая беззвучно захлопнется в свой черед далеко за пределами стратосферы: она захлопнется, когда сядет батарейка в фонарике, закончится двухдневный запас воды и скромный сухой паек (сплошь акриды да дикий мед), когда не будет греть одежда, а в легкие перестанет поступать кислород, когда остановятся часы и израсходуются все салфетки; но перед тем, как окончательно закрыть глаза и смириться с неизбежным, последней чье-то тревожной мыслью будет: Господи, а ведь ни деньги, ни документы, ни ибупрофен с парацетамолом, ни угги, черт их возьми, ни пластырь, ни постельное белье так и не пригодились. Ах, ну да, радиоприемник вот, правда, помог скоротать пару судных денечков в тщетном ожидании скорой помощи с окраин вселенной. Нет, наш тревожный человек не согласится с таким утверждением. Живя в последние годы в эпицентре разных чрезвычайных событий, осознав и смирившись, что за чередой чрезвычайных ситуаций последует еще череда и еще и не будет им ни конца, ни края, Чемоданов научился не тревожиться по пустякам и стал жить, как говорится, одним днем. Чемоданов, чтобы раз и навсегда покончить с тревогой, поставить на ней, так сказать крест, еще когда познал ярмо материального неблагополучия и, как следствие, ощутил на себе гнет физического истощения, подробно ознакомился с текстом Евангелия от Матфея, как если бы речь шла об инструкции по выживанию, где, в частности, говорилось, что Иисус учит не беспокоиться о жизни, пище, одежде и завтрашнем дне. Ибо завтрашний день, сказано, сам будет заботиться о своем. С того дня Чемоданов совсем перестал беспокоиться о чем-либо. Если, будучи Чемодановым, он чем-то и набивал себя до отказа, то этим чем-то исчерпывалось все его содержание. Он вседневно был одержим так называемым «чемоданным настроением». Правда, одержим он им был на свой, Чемодановский, лад. Он буквально сидел на самом себе, как другие сидят на чемоданах: он сидел, готовясь к отъезду в Царствие Божие, о котором ничего конкретно не мог сказать, однако чувствовал, что оно где-то внутри него, Чемоданова. Чемоданов словно ждал кого-то, кто придет за ним и покатит его бог знает куда. Казалось, чемоданов мало чем отличался от классического чемодана на колесах. Вместо двух рук у него было три ручки, одна верхняя – чтобы нести себя над морем бед и тысячами несчастий, вторая – телескопическая (выдвижная) ручка, чтобы катить себя в ту или иную сторону, вниз или вверх, смотря по обстоятельствам и в зависимости от качества дорожного полотна. Была и третья ручка – боковая; он использовал ее, лишь когда нужно было себя поднять, куда-нибудь перенести или сдать на хранение в качестве одушевленной поклажи. Стоит ли говорить о том, что в те времена, когда Чемоданову все-таки было о чем тревожиться и он, бывало, действительно тревожился обо всем на свете, он позволял себе иногда расслабиться, полежать в раскрытом виде, обнажиться, показать всем свое нутро и предъявить любому сомневающемуся, что у него нет никаких ни от кого секретов, нету никакого двойного дна, что он просто-напросто Чемоданов Илья Николаевич, 30 лет от роду, в лучшие свои годы до половины набитый чепухой и бреднями, рукописями и машинописью, книгами и журналами, человек с откидной запирающейся грудной клеткой, кодовым замком на устах, двумя колесиками вместо ног и тремя удобными ручками вместо пары рук. Да и что в те далекие, такие баснословные и постыдно мирные и беспечные годы, когда и настоящего-то повода для тревоги не было, могло такого случиться, чтобы ему, малой песчинке, кружащейся в круговороте пассажиропотока, понукаемому паровозным гудком Времени, вдруг понадобилось бы иметь при себе все то, что в наши, уже действительно тревожные времена называется содержимым «тревожного чемоданчика». Но далеко ли уйдешь с таким «тревожным чемоданчиком», о котором люди озаботились заранее, не озаботившись о самом главном – спасении души своей, и собрали в него немного того и этого, чтобы хватило на два-три дня. Спасет ли этот чемоданчик от козней дьявольских, творимых руками человеческими? Так ли необходим он на самом деле? Если открыть его и воззриться на предметы, лежащие в нем мертвым грузом, что навеют они, помогут ли как-то избавиться от насущной тревоги, вызванной адскими шепотками небесных орудий и видом огнеликого Всадника, летящего на коне бледном по баллистической траектории? Но откроется ли Чемоданов, если вежливо попросить его об этом теперь, когда он вовсе не настроен ни на какое открытие? Ежели он подумает, что вы просите его открыться из праздного любопытства, то сомневаюсь, что он откроется вам. Пусть даже, взяв за выдвижную ручку, вы приведете Чемоданова на вокзал и поместить его, Чемоданова, а не его чемодан, которого у него и не было никогда, на конвейерную ленту интроскопа, ведущую в досмотровый тоннель (в конце которого есть ли свет, нет ли света, ничего не понять), то и тогда вряд ли на экране монитора отобразится внутреннее содержание Чемоданова во всей его упорядоченной и разложенной по своим местам сути. Разве может бездушный аппарат с помощью рентгеновского излучения передать изображение чего-то сугубо духовного, исключительно нематериального, лежащего в основе Чемоданова. Но представим на минутку, что аппарат сей не настолько бездушен, чтобы на экране не высветилось, осияв лица всех присутствующих при сем чуде лучами всеоружия Божия. Так что же скрывалось там, в Чемоданове, что сделало его таким спокойным и не тревожащимся ни о чем на свете. Упакованное по всем правилам багажного искусства (тяжелое – внизу, ближе к колесам, хрупкое – в центре, ближе к поясничной области, кишечник скручен валиками, пустоты заполнены сердцем, легкими, почками, печенью, желудком и прочими не стоящими нашего внимания вещами), вот что лежало в Чемоданове: Пояс истины лежал в Чемоданове и Броня праведности, Обувь благовестия и Щит веры лежали в нем, Шлем спасения и Меч духовный. О чем же Чемоданову тревожиться, имея такой за душой багаж, о чем ему волноваться и беспокоиться? Да, собственно, не о чем. Довлеет дневи злоба его. И все-таки иногда что-то тревожно ему. Хоть убей, а тревожно.

***