Дядю Витю спросите

Рассказы из серии «Изнанка морского флота»

Два донкермана Часть 1

Предисловие.

В моём опыте встречались два персонажа, чем;то похожие на героя Шукшинского «Срезал». Оба были донкерманами: одного звали дядя Витя, другого, просто Олег.

Прости, дружище! И ты, дядя Витя, тоже прости! Знаю, мой редактор вечно ругает меня за затянутые вступления , и сейчас она была бы права. Но если интересно — читайте дальше!

Донкерман — история слова

Морской термин «донкерман» обозначает помпового машиниста на танкере. Он произошёл от английского donkeyman , дословно «человек при ослике».

В русском морском языке английское произношение трансформировалось: donkeyman превратился в «донкермана». Вероятно, на это повлияло звучание схожих голландских терминов с окончанием на «man», например, «штурман» или «боцман».

В XIX веке парусные суда сменили пароходы. Главная паровая машина отвечала за движение судна, а для вспомогательных задач — работы грузовых лебёдок, откачки воды, подъёма якорей, англичане использовали небольшой автономный паровой двигатель. Из;за сравнительно малой мощности, а также из;за своей неприхотливости и надёжности моряки в шутку прозвали этот агрегат donkey engine («ослиный движок»), а его котёл — donkey boiler.

Матроса, который обслуживал вспомогательный паровой котёл и насосы, стали называть donkeyman. С развитием наливного флота (танкеров) роль вспомогательных насосов и систем перекачки груза существенно возросла. В англоязычном флоте специалистов со временем переименовали в pumpman («человек;насос»), но в советском и российском морском обиходе устоялось историческое название «донкерман».

Сегодня официальная должность в РФ: машинист помповой установки (или помповый машинист). Однако в профессиональной среде по;прежнему широко используют разговорное «донкерман», а также его сокращённые варианты: «доня» и «пампи».

Дядю Витю спросите.

В далёком 1983 году мне, безусому, страшно худому и невысокому кадету морского высшего инженерного училища, предстояла морская практика на настоящем судне. Им оказался продуктовоз «Пётр Алексеев» — танкер дедвейтом чуть больше 20 000 тонн. По тем временам это было солидное судно, а сейчас такие размеры уже не кажутся внушительными.

Быть практикантом было невыгодно, и каждый из нас стремился хоть немного подзаработать. Рейс выдался трудным, долгим и опасным, а главное, малооплачиваемым для штатной команды. В результате экипаж оказался недоукомплектован: многие моряки не хотели идти в рейс по самым разным причинам, порой даже надуманным.

Не подумайте, что дело было в трусости. Всё решали выгода и возможность нормально жить и если есть возможность выбора, то выбирали где пожирнее, вот вам и недокомплект. И тут, нате вам, на борту несколько практикантов: молодые, дерзкие, наивные и, прямо скажем, совсем небогатые ребята, готовые работать ради хоть какой;то зарплаты, а не только крошечной стипендии.

Нас, практикантов, было четверо, а вакансия матроса, всего одна. Старпом нашёл выход: должность боцмана, которая оставалась свободной из;за того, что штатный, матёрый боцман не захотел идти в рейс, предложили одному из опытных, хоть и своенравных матросов. А нам, юнцам, предложили поделить между собой две вакантные должности матросов второго класса, по половине ставки на каждого.

Казалось, идеальный вариант: полдня работаешь, полдня учишься, чем не решение? Мы, конечно, согласились: и время на учёбу остаётся, и зарплата капает.

Груз, дизельное топливо, взяли в Одессе. Тогда это ещё был «наш» город, хотя и казался мне крайне неприятным и даже токсичным. С тех пор моё негативное мнение о нём только укрепилось. А сам рейс выдался неблизким и непростым: через Атлантический океан, Панамский канал, и дальше в Тихий океан, в его юго-восточную часть бункеровать рыболовецкий флот прямо в открытом океане. Это у нас было лето, июнь, июль и август, обычное время практики студентов ВУЗа, а там на другой стороне земного шара сами понимаете зима, с ее непогодой и штормами.

В том рейсе половина экипажа была опытной и надёжной, а вторая, сплошь юные «желторотики», ещё толком не «оперившиеся». В эту вторую половину входил и я, студент третьего курса. Мы мало что понимали в морской работе, а уж тем более, в обязанностях матроса второго класса, самой что ни на есть рядовой должности.

Казалось бы, тут просто необходим наставник. Но это был не боцман — его только недавно произвели из матросов, и он свято верил, что всё держится на строгости, контроле и дисциплине. Мы с ребятами его не уважали, и его распоряжения обходили довольно успешно, и об этом я ни разу не пожалел.

А настоящим нашим наставником стал донкерман дядя Витя.

Этот моряк был лет сорока пяти, вдвое старше нас, и каждому из четверых практикантов он запросто мог бы стать отцом. Но он был совсем не таким, как можно было бы ожидать от строгого «отцовского» авторитета. Такие люди встречаются редко, и о них обязательно нужно рассказывать. В чём;то он напоминал персонажей Шукшина вроде героя рассказа «Срезал», хотя, пожалуй, был мягче и человечнее.

У дяди Вити было среднее техническое образование морского училища, он числился младшим инженером. Но вместо того, чтобы идти по механической карьерной лестнице, он сознательно выбрал рядовую должность донкермана, узкого специалиста по системам перекачки груза. И в этом выборе чувствовалась его суть: ему было важнее делать настоящее дело, чем гнаться за званиями по статусной лестнице.

Профессия донкермана во многом уникальна, это как быть слесарем высочайшего класса: уметь и гайку отвинтить, и сложный мотор починить. А техническое образование придавало дяде Вите особый вес: по многим вопросам с ним мало кто мог поспорить, включая самого старшего механика, человека очень образованного и при этом прекрасно понимавшего ценность дяди;Витиной работы.

Мы, юнцы, конечно, видели эту разницу в экипаже, будто говорил сам его облик, и потому никогда его не обманывали в отличие от боцмана, человека злобливого и, как нам казалось не умного, всегда старающегося строгостью и порицаниями нас воспитывать. Мы естественно старались держаться рядом с дядей Витей, работать плечом к плечу, потому что понимали: он умён, опытен, интересен, бескорыстен, и самое главное не любил нашего боцмана, понимая всю ущербность его личности.

А дядя Витя с нами, зелёными сопляками, был неизменно вежлив и терпелив. Он словно держал над нами невидимый щит: вовремя предостерегал от опасностей, которых на корабле хватает, и при этом всегда находил время для спокойной беседы, рассказывал о настоящей морской профессии, без прикрас и без пафоса. Было видно, что он искренне любит своё место в экипаже и никуда не стремится, ему хватало того, что он делает, и тех, кому это может пригодиться.

Но была у дяди Вити одна особенность, о которой никак нельзя промолчать.

После тяжёлого рабочего дня все, как водится, шли в душ, моряки ведь каждый день моются после трудов праведных, да и рабочий комбинезон меняют каждое утро. А тех, кто этим пренебрегал и начинал попахивать, жёстко «учили», и, честно говоря, правильно делали: на судне чистота — не прихоть, а необходимость.

До ужина в 19:30 оставался целый час, и все знали, где его провести: в курилке. Да кстати вы ведь не знаете, что курение на корабле строго регламентировано и курить можно только в специально отведенном помещении: курилке, где как раз и протекал досуг моряков. У офицеров для этого была кают-компания, тоже в принципе курилка. Но не просто так туда ходили моряки, чтобы посидеть и подымить, — там кипела своя жизнь: разговоры, споры, шутки, розыгрыши и, конечно, игры. Не могу не добавить, что в последние годы моей работы на флоте курение из нормы стало моветоном, девяносто процентов мужчин моряков больше не курят, на и не пьют тоже, работа не позволяет.

Игрушек было немного, зато проверенных годами. В домино рубились командами, они не менялись месяцами, а королями там были мотористы. Для любителей одиночной схватки, нарды или они же шеши-беши: вот в них я и предпочитал играть. А для самых неприхотливых хватало игры двух костей «Тропа удачи», кидали кости и фишки идя по кругу, пока кто;нибудь не доходил до заветной конечной цифры.

Все три игры шли одновременно, в воздухе висел густой синий дым, слышался стук костяшек домино, перекат костей шеши-беши и весёлый гомон. И среди этого шумного братства был один человек, который ни в одну игру не играл, дядя Витя.

Он принципиально не садился играть, но при этом в каждой партии успевал дать совет, и всегда удивительно точный, будто видел расклад на пять ходов вперёд. Нас это искренне удивляло. Порой кто;нибудь из моряков подначивал: «Да садись, дядя Витя, покажи класс!» А он лишь снисходительно отмахивался: «Что мне с вами играть, вы же все слабаки!» И ни разу, ни единого раза не принял участия в игре.

Но самое поразительное начиналось, когда разговор уходил от костей и домино к чему;то большему, к устройству мира, природе, физике, естествознанию. Тут у дяди Вити всегда находились свои «пять копеек», и каждая монета, в самую точку. Даже мы отличники, студенты вуза, довольно подкованные и начитанные, ни разу не смогли подловить его на ошибке или на пустом слове. Казалось, он обо всём имел своё чёткое, выверенное представление, и умел его ясно объяснить.

Об этом уже ходили легенды: кто же такой этот дядя Витя? Мы пытались подловить его каверзными вопросами, хотели «срезать», но ничего не выходило. Дядя Витя, чуть помедлив, всегда давал верный ответ или меткий комментарий.

Из;за этого в команде то и дело вспыхивали жаркие споры, особенно когда его не было рядом. Версий хватало, и все они были разными. И вот однажды я не удержался и бросил морякам:

— А я его срежу, вот увидите!

Так мы и договорились. Оставалось только ждать завтрашнего вечера.

На следующий день, в 19:30 наступило обычное время для ужина. Рядовая команда, человек двадцать, мерно стучала вилками и ножами, поедая то, что сегодня приготовил повар. А приготовил он, как это часто бывало, макароны «по;скотски»: видно, ленился особо трудиться. Блюдо это в команде не жаловали.

В столовой стояла тишина, и я решился рискнуть.

— Дядя Витя, тут у нас возник вопрос, а без вас его никак не решить, интернета;то тогда не было. Вот скажите: какова мощность космической ракеты в лошадиных силах?

Вилки разом замерли. Моряки напряжённо прислушались, всем не терпелось услышать ответ. В столовой повисло звенящее молчание: все ждали, что скажет дядя Витя.

Дядя Витя слыл экспертом во всём и никогда не ошибался. Но тут он вдруг крепко задумался, взял паузу и, остановив вилку на полпути ко рту, неожиданно произнёс:

— А я и не знаю, Серёжа!

Для всей команды, которая ждала ответа, зная наш вчерашний спор, а для меня особенно, это стало настоящим шоком. А потом раздался дружный хохот, скорее от разочарования, чем от веселья, НЕ СРЕЗАЛ!

Никто в тот вечер не проиграл: ни я, задавший непростой, почти каверзный вопрос, ни дядя Витя, который честно признался, что не владеет этой информацией. И, как ни странно, от этого его авторитет только вырос.

«Не знаю — так не знаю, и точка. Не стыдно не знать. Стыдно делать вид, что знаешь!» — словно говорил его спокойный, прямой ответ.

Как ни странно, дядя Витя совсем не обиделся, он прекрасно понимал, что это был своего рода розыгрыш. Он был умным человеком, ничуть не злобливым и не самовлюблённым. У него я впоследствии, и не только в этом рейсе, многому научился. А рейс и правда выдался и трудный, и опасный.

Постепенно дружный матросский хохот стих, и, как водится, наступила тишина. Дядя Витя доел ещё три вилки макарон «по;скотски», медленно положил вилку на салфетку, молча отнёс грязную тарелку к стопке немытой посуды. При этом он, как всегда, сделал всё аккуратно: не поставил тарелку поверх другой, чтобы не испачкать донышко, чего страшно не любил наш второй повар.

Выдержав значительную паузу, он обвёл всех шутников долгим, чуть пронзительным взглядом и, наконец, посмотрел прямо на меня произнес:

— Это было очень интересно. Пойду-ка я поищу ответ, и направился к нашей скудной библиотеке. Но перед этим обернулся и добавил:

— А ты, молодой, иди-ка со мной. Нам есть о чём поговорить!

Конечно, в нашей небольшой библиотеке, не больше пятидесяти томов книг советского периода, мы так и не нашли ничего про космос. Но эти два, а то и три часа, проведённые с дядей Витей в беседе, оказались невероятно интересными. За это время я многое понял о жизни.

У него был блестящий ум, из тех, что сродни Циолковскому: способность глубоко мыслить, видеть суть вещей… И при этом он так и не был по-настоящему оценён в своё время.

Вскоре мы прибыли в район южной части Тихого океана. Рассказывать обо всей той работе только тратить время, которого у вас точно нет. Об этом я расскажу как-нибудь в другой раз. Но…

Дядя Витя сам, не спрашивая ни нашего разрешения, ни согласия, взял над нами кадетами шефство. Он обучал нас сложным и порой опасным приёмам морской профессии, терпеливо, я так не умею, строго, без лишней суеты. И, честно говоря, не факт, что все мы вернулись бы домой в добром здравии, если бы не его чуткое руководство и зоркий глаз.

Кстати, у него была очень харизматичная и необычная русская фамилия, такую и нарочно не придумаешь: дядя Витя по фамилии Крузе!

Прошли годы, я вырос до старпома. У меня появился шанс набрать новый экипаж для очередного трудного рейса, и вдруг среди соискателей я увидел знакомую фамилию: Крузе!

Он заметно поседел: его черные и курчавые волосы уже не были такими упругими, как прежде. Но ум, твёрдость и самоуважение остались при нём, будто и не было всех этих лет. Похоже, это был его завершающий рейс, финал морской карьеры. (Слово «крайний» я не люблю, одна женщина;филолог как;то строго заметила: «Крайней бывает только плоть, а работа, оконченной или завершенной!»)

Я искренне наслаждался тем, как он работает. Он был настоящей скалой: умный, сильный духом, из тех редких специалистов, к которым хочется подойти и просто спросить совета. И, слава богу, он был не один такой.

А теперь про другого донкермана, про Олега…но об этом следующий рассказ.