Глава 16 Тот, кого я забыла

Мне было двадцать два, когда я познакомилась с Марком — на дне рождения общей подруги, в компании, где все были молоды, беспечны и уверены, что у них впереди целая вечность, чтобы успеть всё важное.
Он был из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя легче, чем обычно, — высокий, светловолосый, с привычкой смеяться запрокинув голову, будто каждая шутка была первой в его жизни. Мы проговорили весь вечер, не замечая времени, а через месяц уже не представляли дня друг без друга.
Он работал инженером на стройке, мечтал однажды строить мосты, настоящие, большие — а пока проектировал склады и автомойки, посмеиваясь над несоответствием мечты и реальности. Я училась тогда на последнем курсе, собиралась стать учителем, и он всегда говорил, что из меня выйдет лучшая учительница на свете, потому что я умею слушать так, будто каждое слово собеседника имеет значение.
Через полтора года он сделал предложение — не пышно, без помпы, просто однажды вечером, за кухонным столом, протянул мне кольцо и сказал: «Я не умею красиво, но я точно знаю, что хочу прожить с тобой всю жизнь». Я плакала и смеялась одновременно, и мы начали планировать свадьбу на следующее лето.
А за месяц до назначенной даты мы поссорились.
Я сейчас уже не помню в подробностях, из-за чего — кажется, из-за ерунды, из-за списка гостей, который разросся вопреки нашим планам, из-за того, что он забыл какую-то важную мелочь, которую я просила его сделать. Ссора была глупой, мелкой, из тех, что в нормальной жизни забываются через день. Мы повздорили на вечеринке у общих друзей, я хлопнула дверью машины, он сел за руль, разозлённый, обиженный, и мы поехали домой в тяжёлом, звенящем молчании.
Шёл снег, дорога была скользкой. Он что-то говорил мне — я не отвечала, глядя в окно, демонстративно обиженная, — а потом, кажется, он всё-таки повернулся ко мне, чтобы договорить, чтобы помириться раньше, чем мы доедем до дома, не желая везти эту ссору домой.
В эту секунду навстречу вынесло машину на встречную полосу.
Дальше я помню только грохот, вспышку боли, и темноту.
Очнулась я уже в больнице, через двое суток, с переломами, с сотрясением, и первое, что спросила, едва пришла в себя, — где Марк. По лицам людей, окружавшим мою кровать, я поняла ответ раньше, чем кто-то решился произнести его вслух.
Его хоронили без меня — я ещё лежала в больнице, не могла встать. Мама потом рассказывала, что на похоронах было очень много людей, что все плакали, что было очень красиво и очень, невыносимо грустно.
 Я вообще почти ничего не помню из тех месяцев — только бесконечную, вязкую темноту вины, которая накрывала меня каждый раз, стоило мне подумать: если бы я не хлопнула дверью, если бы не отвернулась к окну, если бы ответила ему хоть слово, он бы не повернулся ко мне, он бы смотрел на дорогу, и ничего бы не случилось.
Психолог, к которому меня водила мама, говорил, что это типичная реакция выжившего — искать свою вину там, где её, строго говоря, не было, хотя бы потому, что человеческий разум предпочитает чувствовать себя виноватым, а не беспомощным перед случайностью.
Через месяц, в один из особенно тяжёлых вечеров, я попросила маму — умоляла, кричала, рыдала — никогда больше не говорить о нём. Убрать все фотографии, никогда не произносить его имени, сделать так, чтобы боль прекратилась любой ценой, даже ценой памяти.
Через три года я встретила Геннадия. И влюбилась снова, по-настоящему, зная уже, что способна любить и после того, как любовь однажды отняли у меня так жестоко.
Я не забыла Марка. Такое не забывается — ни через три года, ни через пятнадцать, ни через всю оставшуюся жизнь. Просто я научилась не пускать его в свои мысли, закрывать эту дверь каждый раз, стоило ей приоткрыться, потому, что помнить было невыносимо больно, и единственным способом жить дальше казалось мне не вспоминать нарочно, сознательно, усилием воли, снова и снова, пока это не стало почти рефлексом.
Я никогда не лгала Геннадию. Просто никогда не открывала эту дверь при нём — ни разу за двенадцать лет, — убеждая себя, что раз я не вспоминаю, значит, этого будто и не было, хотя где-то очень глубоко я, конечно, прекрасно знала: было. Было, и до сих пор живёт во мне, просто запертое на все замки, какие я сумела найти.