Глоток

В нашу первую брачную ночь я сама вложила свои пальцы в его зубы.
Он просидел напротив меня целый день: молодой царь, неделю как покончивший с войной против родного отца — войну эту он вёл молниями и переколол ими отца, как врага. Сидел, положив руки на колени, как подсудимый. Стражу отослал. Вина не велел подавать. Светильники приказал зажечь все до единого. Я разделась, сложила одежды на скамью, сняла серьги и всё, что могло зацепиться. Потом взяла его лицо в обе ладони, отвела нижнюю губу и вложила четыре пальца в его зубы.
— Ешь, — сказала я. — Меня. Целиком и живой.
Он заплакал. Вот чего я никак не ждала от победителя. Царь, накануне скрутивший отца и упрятавший его под медную тишину Тартара, плакал так, как плачут о деле правом, к которому никак не подступиться с кровавыми руками.
Чтобы рассказать дальше, надо коротко поведать про наш род.
Род моего мужа пожирал родню испокон века. Прадед, старое небо, прятал новорожденных детей в теле их матери: толкал их обратно, в тёплую глубину, и был этим доволен. Дед, выношенный в этой тесной утробе и знавший мир только с изнанки, подстерёг прадеда из засады с серпом и одним взмахом лишил его всей порождающей силы: срезал под корень и бросил в море. Море вскипело пеной; пена отстоялась и вышла на берег прекрасной богиней. С тех пор у нас принято купаться перед свадьбой — чтобы помнить, из чего всё вышло.
Отец моего мужа получил пророчество: его превзойдёт родной сын. Он рассудил просто и стал съедать своих новорожденных. Жена рожала — он подносил младенца ко рту и проглатывал. Пятерых он сожрал таким образом. Шестого, моего будущего мужа, мать подменила: завернула в пелёнки камень, и камень был проглочен, а младенца отнесли тайком на дальний остров и выкормили козой. Козу эту до сих пор чтут наравне с богинями. Камень потом исторгли и поставили в горном святилище: его умащают мёдом, и мёд уходит в него весь, до капли.
Война длилась десять лет — у нас все войны длятся десять лет, иначе мы не умеем. Кончилась она, как кончаются все наши семейные войны: победитель напоил побеждённого горьким снадобьем, и побеждённый, вырвал всех, кого носил, — целых, выросших, отвыкших от света. Отца изгнали, братья вышли в мир, а теперь моему мужу была назначена судьба быть превзойдённым собственным сыном. Пророчества у нас вещь постоянная; переменам подлежат только судьбоносные имена.
Есть на краю мира такая — самая старшая. Она выкармливала первых богов, когда те были ещё тёплыми и слепыми; все пророчества рождаются у неё в доме: она их читает, она их и пишет. Цари ходят к ней поколение за поколением, а она пережила столько царей, что различает их с усилием. Зовут её Прежней, и это единственное имя, которое она носила всегда: более раннего никто не выдумал.
Муж спросил у неё, как удержать царство. Она ответила одним словом:
— Глотай.
— Что? — спросил он.
— Всё, — сказала Прежняя.
Знаю я это доподлинно, потому что до него приходила туда я. Меня выдали за него при дележе после войны; брали меня, полагаю, за единственное моё умение — находить выход из положений, в которых нет двери. Я спросила у Прежней, как это быть женою царя, которому обещано падение. Она сказала:
— Изнутри.
Вот почему свадьбу мы сыграли тихо, в самом узком кругу. Вот почему в брачную ночь я раздвигаю ему губы.
Он взял мои пальцы губами бережно, как берут дорогую чашу, из которой страшно расплескать драгоценное зелье. Зубы у него оказались небольшие — у младших богов всегда небольшие зубы; у старших они растут буйно. Дальше я расскажу то, чего снаружи не видел никто.
Мир сузился до тёплой глотки; потом до кишки; потом исчезло всё. Я вошла в него, как входит сон в засыпающего: легла внутрь и легла внутрь самой себя. Сквозь всю его толщу я слышала, как он снаружи дышит: часто, потом глубоко. Так дышат, принимая в себя другое тело.
Первое, что я узнала о богах: изнутри они просторнее, чем снаружи. Я ждала узилища — у родни моего мужа было принято превращать свои внутренности в тюрьмы. Вышло иначе: Тепло. Влажно. Безветренно. Ни верха ни низа. Далеко внизу стучало его сердце, большое, как солнце. Я оглянулась наверх, туда, откуда упала: высоко-высоко медленно сходилось золото его нёба. Он закрывал рот.
— Ну вот, — сказала я темноте, — и поженились.
Темнота молчала
Снаружи он потом девять суток не спал.
Сперва он спустился под тронный зал вселенной, где на дне всех вещей гнездится яйцо, а в яйце — тот, кто родился прежде всех рождённых: свет, свёрнутый зародышем, первенец всякой первой мысли. Ночью, никого не предупредив, муж проглотил его. Свет не сопротивлялся. Свет, по-моему, ждал этого всю свою бессонную старость.
Снаружи до сих пор спорят, что именно ушло с тем глотком внутрь. Одни говорят: старик-первенец целиком, со всеми его крыльями. Другие: семя света — то самое, что когда-то вышло из под серпа деда и что не всё упало тогда в море; часть, мол, легла на дно всех вещей и ждала, кому достанется по жребию. Изнутри отвечаю: там было и то и это. Спорьте снаружи; снаружи любят спорить.
А дальше он глотал всю неделю без остановки.
Он проглотил реку — и река не заметила смены места: по ней плыли лодки, сети тянули улов, улов не убавился. Он проглотил леса вместе с их живностью. Он проглотил гору — и гора внутри него продолжала держать небо, которое тоже уже внутри. Он проглотил море, и море улеглось вровень со своими берегами, и берега легли рядом. Он проглотил мёртвых — они легли там, где их застали, и стали досматривать свои сны. Он проглотил живых певцов, и пение пошло у него в крови, как хмель. Прорицатели приносили ему будущее пригоршнями, и он отправлял его внутрь кувырком, как бросают в колодец монету на счастье.
На девятые сутки он лёг поперёк всего сущего и уснул. Снаружи решили, что уснуло само мироздание, и притихли. Иногда по нему проходила волна, и всё внутри качалось: это он смеялся.
С той поры о нём говорят разное. Спросишь снаружи: кто царь? — Он. Спросишь: что такое мир? — Он же, только меньше. Я слушала эти песнопения сквозь его сон и не находила, где поправить певцов.
Так началась моя жизнь внутри — и расскажу я о ней, потому что больше некому.
Внутри моего мужа всегда вечер: ласковый, без ветра, с гулом в отдалении. Ночь здесь никогда не кончается и никогда не наступает; она неизбывно есть, как вода в воде. Расстояний здесь нет — только соседства. Реки текут, обнимаясь с горами; мёртвые досматривают сны живых; будущее дремлет, свернувшись в ногах у прошлого. Здесь всё касается всего — как было, рассказывают, до всякого отделения, когда верх ещё не поднялся вверх, а имена ещё никто никому не успел присвоить. Всё проглоченное помаленьку приучается друг к другу, как попутчики в дальней дороге.
Свет, съеденный первым, так и остался цел. Он вошёл мужу в грудь и горит там поныне. Снаружи это выходит вот каким боком: когда муж по ночам склоняется над морем, море начинает светиться. Люди думают — нерест. А это его грудь: это первенец переворачивается во сне.
Дитя я внесла с собой. Дочь. Месяц она росла у меня под сердцем, а потом в одну ночь я недосмотрела: девочка встала и ушла вверх по тёмной лестнице хребта, туда, где всего тише, — дети выбирают тишину, как кошки выбирают тепло. Поселилась она у него в черепе.  Выйдет она однажды через его темя, собранная, в светлом облачении, с ясными глазами. Муж потом будет всем рассказывать, что дочь — вся в него, и первым в роду скажет правду.
Иногда он просыпается и говорит в темноту:
— Мне слышно, как я думаю.
Я не спорю.
С тех пор как он меня съел, он думает более глубоко. Речи его стали умнее его самого; приближённые видят в этом признак царственности и купаются в свете его мудрости, как в воде. Мне эта мудрость знакома на слух: она продиктована изнутри. Я — его вторые мысли. Порой мне кажется, что первых давно уже нет. Власть, о которой он спрашивал у Прежней, досталась ему исправно; только носит он её в темени и в крови, и кто кого носит, снаружи не разберёшь, а изнутри не скажешь.
Близость у нас теперь такая. Иногда ночью он кладёт ладонь себе на грудь, туда, где свет, — и я просыпаюсь от тепла его ладони сквозь всю его толщу, как просыпаются на голос за стеной. Он думает, что держит руку на собственном сердце. Я не поправляю его. Из всех наших супружеских тайн эта самая нежная.
И про сына. Вам, конечно, пересказали про сына — снаружи любят пересказывать про сына. Пророчество верно и поныне: сын его превзойдёт. Но сына нет. Он даже не зачат. Он спит у меня в горсти, маленький, горячий, возможный до последней степени. Пока я держу ладонь сжатой, у мира нет продолжения. Каждый вечер я сжимаю кулак — у меня это вместо молитвы. Иногда мне хочется раскрыть ладонь — просто услышать, как ахнет небо. Тогда я вспоминаю, что небо теперь здесь, внизу, со всеми своими облаками и парусами спит, — и ладонь сжимается сама.
Вчера в полночь он встал и пошёл.
Походку его я знаю. Он шёл долго. Я спросила у него через сердце: куда. Он не ответил — разговаривать со своим содержимым он почитает неприличным. Дочь стучала у него в черепе, как заведённая; свет вспыхивал у него в груди; мёртвые, реки, боги и будущие поворачивались в глубине, пропуская его самого сквозь самого себя. Он шёл к краю себя — туда, где внутреннее кончается и начинается Прежняя, где губы его рта. Всё, что он когда-либо съел, он съел через этот порог.
На краю собственного рта он остановился, запрокинул голову к тому, что было до всего съеденного, и открыл.
Изнутри это выглядит так. Белый горизонт зубов. За ним — великая тьма, намного древнее его тьмы и моей. Она не давит и не зовёт. Она стоит, как стояла до всякого начала, и края у неё не разглядеть — виден только самый ближний край, мой, из зубов.
Он стоял под ней с открытым ртом, и весь был сразу дом, храм, город и родня. Может, он молился. Может, ему под утро стало одиноко до того, что захотелось, чтобы съели и его: при его родне это было бы по-семейному.
А я поднялась к его губам.
Я поднялась по тёмной лестнице его хребта, миновала два последних ребра и встала у самого порога. Дочь стучала сверху. В моей горсти, в темноте сомкнутых пальцев, дышал ещё не начавшийся.
Я стояла на краю его рта и смотрела в то, что было до всего.
Потом я подняла ладонь.
И тьма за зубами придвинулась ближе.