Возвращение Пиковой дамы Глава 31 Сюрприз

Глава 31. Сюрприз

А утром их ожидал еще один сюрприз. В дверях показался посыльный.
  – Для госпожи Лизы и господина Германа, – сказал он, протягивая свёрток.
  Лиза развернула его.
  – Герман, смотри, что нам принесли! Это – журнал «Библиотека для чтения», номер два.
И в нем повесть Пушкина «Пиковая дама». Что-то еще. О, тут карта – Пиковая дама. Это та самая карта, которая была у тебя в руках во время той игры. Она вернулась. В рамочке и под стеклом. Значит, Пушкин решил с ней расстаться!
– Господин Пушкин не смог прийти лично, – сказал посыльный. – Но просил передать, что история, рассказанная ему, не должна была пропасть. И он надеется, что теперь она окончена.
Герман взял в руки журнал.
– Нет, – сказал он тихо, – Теперь она только началась.
Лиза посмотрела на него и улыбнулась.
– Но уже не как игра, – добавила она.
За завтраком Герман сказал:
– Лиза, теперь, я должен тебя кое о чем спросить.
– О чём?
–Куда ты хочешь поехать в свадебное путешествие?
Он стал перечислять – осторожно, будто проверяя, не навязывает ли свою волю: Париж, Италия, может быть Крым. Он говорил – а сам наблюдал за её лицом.
Лиза слушала, не перебивая.
– Нет, – сказала она, наконец. – Я хочу в другое место.
Он удивлённо посмотрел на неё.
– В Германию, где прошло твое детство. В тот город. И в тот дом, который ты считал родительским.
– Там… нечего смотреть.
– Именно поэтому, Я хочу увидеть тебя таким, каким ты был, когда ещё ничего не знал и ничего не требовал.
Он помолчал, потом кивнул.
– Хорошо. А «Пиковую даму» возьмем с собой. Будем в свободное время читать вслух…
Город детства оказался меньше, чем он помнил. 
Или, может быть, он просто вырос. Улицы были узкие, дома – низкие, и всё казалось чуть сдвинутым, как воспоминание, которое долго носили в себе. Дом стоял на прежнем месте. Он остановился перед ним и не сразу решился войти.
– Здесь я жил, – сказал он.– Я думал, что это родительский дом. Здесь меня учили читать и писать. Здесь мне впервые сказали, что я должен всего добиться сам.
Лиза слушала, не задавая вопросов.
– Я был благодарен, а потом понял, что благодарность – это тоже форма зависимости.
В тот же вечер он встретил одного из приятелей.
– Герман! Не может быть!
Это был Карл – приятель, с которым они когда-то делили книги и первые мечты.
– Ты вернулся? – Карл смеялся, тряся его за руку. – Да ещё и с супругой?
Он поклонился Лизе.
– Вы приехали вовремя, – продолжал он, – послезавтра моя свадьба. Приходите!
– С кем? – спросил Герман, уже зная ответ.
– С Терезой.
Он посмотрел на Лизу. Она не отвела взгляда.
– Мы придём, – сказала она за него.
Тереза изменилась.
Она стала спокойнее, строже, красивее какой-то иной, взрослой красотой. Когда она увидела Германа, то не вздрогнула и не побледнела – лишь слегка улыбнулась, как человеку, которого давно простила.
– Я рада, что вы приехали, и что вы счастливы.
Лиза заметила: она не сказала «что вы вернулись».
На свадьбе всё было просто. Без лишних слов, без недосказанностей. Тереза смотрела на своего жениха с уверенностью человека, который дождался – но не напрасно. Позже, когда музыка стихла, она подошла к Лизе.
– Герман был моей первой любовью, – сказала она без вызова. – Но не моей судьбой.
Вы – его судьба. Это видно.
Лиза кивнула.
– Спасибо, – сказала она. – За то, что вы его отпустили.
– Я не отпускала, он ушёл сам…
Возвращались они поздно.
– Ты не ревнуешь? – Он взял её руку.
– Нет…
«Пиковую даму» читали по очереди, не спеша.
– Смотри, Герман, Пушкин меня назвал бедной воспитанницей, робкой, безответной.  Это неправда.
– Не совсем, – сказал Герман.
– Нет, неправда, – упрямо повторила она, – он делает из меня тень. Я была компаньонка и получала зарплату. Это надо поправить. А тебе приписал три злодейства. Слушай: «Этот Германн, – продолжал Томский, – лицо истинно романтическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести, по крайней мере, три злодейства.» Ну-ка, признайся, что за злодейства?
– Это вранье надо убрать! И зачем он сделал Томского внуком графини? Это тоже неправда.
– Ты слишком многого хочешь. Это ведь художественна книга, а не протокол.
– И он нередко путается во времени. Недаром в повести нет ни одной точной даты. И в подробностях. Некоторые вещи просто не могли происходить так, как он пишет. И вот это зачем? Четыре сына у графини. К чему они? Их же нет в истории. Они нигде не действуют, ни на что не влияют. – Герман усмехнулся. – Я понял, затем, чтобы ни один настоящий сын не узнал себя.
Лиза посмотрела на него.
– Ты думаешь…?
– Я уверен, один сын – слишком прозрачно. Два – уже риск. А четыре – расплывчато. Никто не скажет: «Это я». Никто не пойдёт жаловаться. Ни в цензуру, ни в суд. Он постучал по журналу.
– Пушкин опытный писатель. Он пишет о живых людях так, чтобы каждый мог себя узнать – и никто не мог доказать.
– Значит, он нарочно ошибается?
– Не ошибается, он страхуется.
Они снова замолчали. За окном медленно темнело, и шум улицы доносился глухо.
– Всё равно, – сказала Лиза тише, – мне не нравится, как он меня понял.
Герман кивнул.
– А мне – как он понял меня.
Он закрыл журнал
– Самое любопытное, что он остановился ровно там, где история только начинается.
После этого, всё было куда сложнее. И важнее.
Она посмотрела на него внимательно, словно впервые увидела в нем не персонажа, а человека. – Тогда, – произнесла она медленно, – нам стоит с ним поговорить.
– С кем?
– С Пушкиным.
Герман задумался.
– Он все может исправить?
– И продолжить, – добавила Лиза, – но лучше, чтобы продолжение он услышал от нас самих. Мы напишем обо всем, что произошло после Обуховской больницы и отнесем к нему.

О смерти Пушкина Герман узнал на улице. Сказали это вполголоса, не ему, а рядом, – и он услышал раньше, чем понял. Имя прозвучало просто, без эпитета, и от этого сделалось холоднее, чем от ледяного ветра.
Он купил «Санкт-Петербургские ведомости» от 31 января 1837 года и прочел: «Вчера, в 3-м часу пополудни, скончался Александр Сергеевич Пушкин».
Они опоздали.