Луна

Я люблю Луну по причине, которую не могу объяснить без риска показаться глупым. Когда я смотрю на неё, мне кажется, что между мной и всеми людьми, когда либо жившими на Земле, существует тайное соглашение. Люди умирали, не успев закончить свои дела, оставляли дома, письма, детей и слова, о которых жалели. Одни боялись Бога, другие не верили в него, третьи не успевали задуматься о подобных вещах. Но все они, если хотя бы однажды поднимали голову ночью, могли увидеть Луну.
Я не знаю, что чувствовал человек, смотревший на неё сто тысяч лет назад. Возможно, боялся, что она упадёт ему на голову, или принимал её за глаз существа, следящего из темноты. Возможно, ему было холодно и хотелось есть, а Луна вовсе его не интересовала. Я не вправе требовать от умерших романтического отношения к небесным телам.
И всё же мне нравится думать, что однажды кто-то посмотрел на неё с тем же чувством, что и я. Что он забыл, куда шёл, остановился, не сумев объяснить почему. Его позвали, он не ответил. Тогда его позвали снова. Уже сердито. Он обернулся, извинился и пошёл дальше, так и не узнав, что в эту минуту произошло с ним нечто, чему он не смог бы дать название.
Мы никогда не встретимся с этими людьми. Даже если бы это было возможно, я едва ли узнал бы кого-нибудь из них. Они говорили на языках, которые показались бы мне бессмысленными звуками, а мои слова признаками болезни. Между нами лежат тысячи поколений, исчезнувшие города, высохшие реки и столько могил, что сама земля, должно быть, устала их хранить.

Но Луна осталась.

Иногда я думаю, что именно поэтому она меня тревожит. Она видела людей, уверенных в особенном значении своей жизни, тех, кто считал себя последним человеком на свете и тех, после кого мир якобы не сможет продолжаться. Все они ошибались, но Луна не сочла нужным никого поправлять. Возможно, в этом её жестокость. Она ничего не обещает и не утешает. Не подтверждает, что мы жили правильно, что наши страдания были необходимы или что кто-нибудь вспомнит наши имена. Она просто появляется над крышами, лесами и домами, где люди спят рядом и всё равно остаются одинокими.

Я люблю её за то, что она не знает моего имени. И за то, что, не зная его, всё-таки смотрит на меня так же, как смотрела на тех, чьи имена уже некому произнести.

Иногда мне хочется верить, что время не разделяет нас окончательно, а лишь рассаживает людей по разным комнатам одного огромного здания, где никто не знает расположения остальных дверей. Если однажды ночью я подойду к окну, а человек, живший сто тысяч лет назад, поднимет голову в своей темноте, мы на короткое мгновение окажемся не так далеко друг от друга.

Нам не понадобится общий язык. Нам даже не понадобится знать о существовании друг друга. Достаточно будет того, что мы оба посмотрим вверх. Хотя я не могу этого доказать. А если бы мог, вероятно, перестал бы выходить к окну.

Человек склонен портить самые прекрасные вещи, едва получает возможность объяснить их до конца.