Спецназовец

Знаете, о чём думаешь за пять секунд до команды «Штурм»? Ни о Родине, ни о долге, ни о великой справедливости. Ты думаешь о том, что у тебя жутко чешется правая лопатка под бронежилетом «Корунд-ВМ» пятого класса защиты, и почесать нельзя, физически невозможно. В правой руке автомат АК-105 с тактической рукояткой и коллиматором, левая намертво вцепилась в плечо впереди стоящего Серёги. На тебе тридцать пять килограммов веса: титановые плиты, спаренные изолентой магазины, гранаты РГД-5, рация, нож, тактический фонарь и медицинский жгут-турникет на левом плече, закреплён так, чтобы зубами можно было сорвать, если руку перебьёт. И если ты сейчас шевельнешься, Серёга почувствует рывок, а Серёге сейчас точно не до твоей лопатки. У него дома дочка три дня назад ходить научилась, он мне видео в казарме показывал, сорок раз показывал, одно и то же, как она ползет, падает, встает, делает шаг и смеётся беззубым ртом… Вот мы стоим в узком, глухом бетонном мешке чужого подъезда на одиннадцатом этаже. Типичная шестнадцатиэтажная «панелька», снизу, из лифтовой шахты, тянет сквозняком, сыростью и старой кошачьей мочой. Обычный вторник. За стеной люди смотрят телевизор, отчётливо слышно, как бубнит какое-то вечернее ток-шоу, люди ужинают. А перед нами, серая стальная дверь с дешевым китайским замком, который клинит от малейшего перекоса. За ней забаррикадировались трое, с укороченными «ксюхами» и двумя заложниками. У них внутри перегорели все предохранители, им терять нечего, а у нас секундная стрелка, бьющая прямо в виски, Тик-Так, Тик-Так, Тик-Так. Киношники думают, что спецназ это терминаторы со стеклянными красными глазами. «Вижу цель, ликвидирую цель». Элегантный взрыв, картинный влёт через окна, дым рассеялся, все злодеи лежат, герои курят. Ага, сейчас. Внутри каждого из нас в этот момент кричит маленький, испуганный мальчик: «Мама, зачем я здесь?!», но снаружи этого не видно, снаружи чёрная маска, балаклава, которая стягивает лицо так, что видны только глаза. И слава Богу, потому что в этих глазах, дикая звериная концентрация. Город вообще не прощает ошибок, город это ад из углов, дверных проёмов, рикошетов и замкнутого пространства. Бетон безжалостен, пуля калибра 5,45, ударив по касательной в армированную стену, летит по дикой, непредсказуемой траектории, собирая всё на своем пути. В коридоре шириной в метр ты не маневрируешь, ты идёшь лоб в лоб. Командир даёт знак пальцами, три, два, один, взрыв пластика! Тяжелая дверь улетает внутрь вместе с куском несущей стены и косяком. Грохот такой, что зубы крошатся, даже сквозь активные наушники «Пелтор». В лицо бьёт фонтан известковой пыли, крошеного гипсокартона и едкой пороховой гари. Фонари на стволах прорезают эту серую взвесь, и сразу крик, срывающийся на хрип: «Работаем! Спецназ! На пол, сука, на пол!». Влетаем в проём, я второй номер, моя задача держать правый сектор, из темноты коридора три вспышки, вслепую, спесивые, сухие щелчки короткого ствола. Пуля бьет Серёге прямо в грудь, в бронеплиту, его отбрасывает спиной на меня, ощущение, будто тебя с размаху стукнули бревном. Мы едва не валимся, но удерживаем шаг, в этот же миг из глубины квартиры дикий, истошный женский визг. Заложники, самый страшный звук на свете, значит, чистого сектора нет, значит, стрелять на силуэт нельзя. Время превращается в густой, липкий кисель, я отчётливо вижу, как из-за дверного косяка ванной высовывается рука с чёрным пистолетом. Время замедляется настолько, что в голове успевает промелькнуть дурацкая, бытовая мысль: «Блин, я же Машке обещал в субботу обои на кухне переклеить, клей уже купил, немецкий, дорогой…». Мой палец работает сам, рефлекс вбитый на полигоне до кровавой рвоты и ночных судорог. Короткая очередь, три выстрела, сухой стук, человек за дверью обмяк, глухо завалился на линолеум, выронив оружие. Всё, тишина, Серёга тяжело, со свистом дышит подо мной, матерится, пытается встать, плита выдержала, только дыхание сперло и синяк будет размером с тарелку. Трое на полу, заложники целы, сидят в углу, забившись под стол среди битого стекла, и смотрят на нас, как на демонов, спустившихся из преисподней. А через неделю твой отряд срывают и бросают в «зеленку», горно-лесистая местность. Ты стоишь посреди бесконечного леса и думаешь: какое там «замкнутое пространство»? В городе пространство измеряется секундами и метрами, а в горах часами молчания и километрами боли, там ты не штурмуешь двери здесь ты штурмуешь уже саму природу её необъятные прастры. Ты прёшь вверх по раскисшей глиняной тропе, где подём под сорок градусов. На тебе тот же бронежилет, но вместо тяжелого шлема, пропотевшая, просоленная панама, а за спиной рейдовый рюкзак на сорок литров. Сухой паёк, спальник, боекомплект, вода, рация «Азарт» с запасными батареями. Каждый шаг как маленькая казнь, ноги гудят, легкие со свистом выплевывают воздух, изо рта идёт пар, а из-под тяжелых ботинок летят скользкие камни. И тишина, особая, горная, звенящая тишина, от которой уши закладывает. Лес стоит густой, буковый, окутанный серым туманом, ты идёшь в цепи, дистанция между бойцами пять метров. Ты не смотришь вперёд, ты смотришь строго под ноги, ищешь глазами тонкую, едва заметную натянутую леску, ржавую проволоку, свежевырытую землю под прелыми листьями. Ошибся, наступил и прыгающая мина ОЗМ-72 взлетит на уровень пояса и сделает из твоей группы дуршлаг. Там врага не видно, он может сидеть в замаскированном блиндаже в двадцати метрах, смотреть на тебя через оптический прицел, пить горячий чай и ждать, пока ты дойдешь до нужной точки.И когда начинается обстрел, это не штурм, это хаос, хлеёсткие, сухие звуки из-за деревьев, резкое щелканье срезаемых пулями веток, фонтанчики земли вокруг. Ты падаешь лицом в мокрую хвою, в грязь, зарываясь носом в прошлогодние листья, и судорожно пытаешься понять, откуда бьют. Нас зажали в низине, сверху, со скальника, повалил плотный шквальный огонь, хлещут пулемётные очереди, щелкает снайпер, методично, сухо, как бухгалтер на счетах. Земля вокруг вскипает фонтанами, справа слышу крик: «Гриф-2, у меня «триста»! Игорь «тяжелый»!». В этот момент калькулятор в голове отключается, включается ярость, командир орет в рацию: «Гриф-1, прикрой! Подавить пулемёт!». Наш пулеметчик Ромка даёт длинную, оглушительную очередь в сторону скал, срезая кустарник под корень. Ребята швыряют дымы, белая, густая завеса начинает затягивать лощину. «Двинули, двинули! Работаем!» хрипит рация, мы поднимаемся из грязи. Шаг, выстрел, уход за ствол дерева, снова шаг, автомат АК-105 бьёт короткими, злыми отсечками. Вижу вспышку за валуном выше по склону, там засел их стрелок. Мы с Серёгой берём его в клещи, Серёга бьёт фронтом, отвлекая внимание, я обхожу справа, через колючий кустарник, сдирая лицо в кровь. Прыжок за поваленный ствол бука, вскидка, короткая очередь прямо под срез валуна, силуэт в чужом камуфляже дергается и валится навзничь, выпуская из рук дымящееся оружие. Слева Ромка из пулемёта засаживает остатки короба прямо в амбразуру их замаскированного блиндажа, стены из бревен крошатся, оттуда летят щепки, крики, грязь. Серёга подбегает вплотную, срывает с разгрузки РГД-5, выдёгивает чеку и швыряет гранату точно в тёмный зев блиндажа. Глухой, утробный взрыв, из амбразуры вырывается столб чёрного дыма, всё наверху затихло. Бой длился от силы минуты четыре, а показалось вечность, огонь подавлен, боевики уничтожены, но радоваться не получается от слова совсем. Потому что дым рассеивается, и ты вспоминаешь про Игоря, ты бежиш обратно, скользя по окровавленным камням и раскисшей глине, обдирая локти. Игорь лежит у корней огромного векового дуба. Глаза открыты, смотрят в чистое небо, а сквозь пальцы, прижатые к животу, хлещет густая, тёмная кровь. Ты рвёшь на нём разгрузку, клеишь гемостатический бинт, зажимаешь рану со всей силы, до хруста в собственных пальцах, кричишь ему в самое лицо: «Дыши, сука, дыши! У тебя пацан в школу идёт осенью! Ему костюм купили! Слышишь меня?! Дыши!», а он бледнеет на глазах, хубы становятся синими, и это его страшное, тихое, последнее: «Холодно, брат… Сними шлем, жмёт… Холодно». Через две минуты его не стало, прямо у меня на руках, на этой безымянной высоте, среди буков и тумана. Мы тащили его тело вниз по крутому склону четыре километра, на жердях и плащ-палатках. Руки срывались, мы падали в грязь, вставали, матерились, глотали слёзы от бессилия, и снова тащили, потому что своих мы не оставляем, ни живых, ни мёртвых. Тяжело не там, на боевом выходе, там всё прозрачно: вот враг, вот друг, вот приказ, вот сектор стрельбы. Тяжело потом, когда возвращаешься в пункт постоянной дислокации, заходишь в серую, прокуренную каптёрку, а там на вешалке висит куртка Игоря. Его самого уже в цинковом гробу отправили на родину, к родителям и жене, а куртка висит. В кармане у него недоеденный батончик «Сникерс» и ключи от домашней машины с брелоком-мишкой. Ты стоишь, смотришь на эту куртку и думаешь: «Почему он? Мы же вместе шли, след в след, я свернул налево, он направо, почему пуля выбрала его, а не меня? Чем я лучше?». И ответа нет, ни у Бога, ни у командира отряда, ни в боевом уставе. После таких командировок возвращаешься в мирный город, садишься в метро, вокруг люди. Девушка на каблучках бежит, громко матерится на ходу, автобус прямо перед носом упустила. Мужчина сердитый, в дорогом пальто, с кожаным портфелем, нервно на часы смотрит, на работу опаздывает, трагедия у человека. Они смотрят на твою камуфляжную куртку, на твои уставшие, выжженные, пустые глаза с лёгким бытовым раздражением. Мол, понаехали тут, военные, сумками своими толкаются, пройти мешают… В этот момент мне до безумия, до дрожи в зубах хочется подойти к этому мужику с портфелем, взять его за плечи, встряхнуть хорошенько и тихо, в самое ухо сказать: «Да радуйся ты, дорогой мой… Радуйся, что ты на работу опаздываешь! Радуйся, что автобус ушел! Ты живой! Ты сейчас поедешь в свой душный, безопасный офис, будешь пить невкусный кофе из автомата, ругать начальника, спорить о футболе… Ты понимаешь, какое это невероятное, фантастическое, незаслуженное счастье просто жить, пить кофе и ругать начальника?!». Но я молчу, Тушу окурок об подошву берца, выхожу на своей станции, навстречу дует тёплый, мягкий весенний ветер, пахнет цветущей липой, бензином и свежим асфальтом после майского дождя. Солнце бьёт по глазам так ярко, что приходится зажмуриться. Я иду по этой мирной, шумной, бурлящей улице, и вдруг замечаю, как внутри меня тот самый маленький, испуганный мальчик, который кричал в тёмном подъезде под пулями и выл над телом друга в горах, наконец-то затихает. Он успокаивается и засыпает, потому что вокруг жизнь, настоящая, глупая, суетливая, прекрасная жизнь. Девчонки смеются, целуются у фонтана, мальчишка на самокате подрезает прохожих, музыка из окон машин, жизнь идёт. И в этот момент, щурясь от солнца, ты понимаешь самое главное, ради этого всё и было, ради этого Серёга подставил свой бронежилет под выстрел в упор. Ради этого Игорь остался лежать на той безымянной кавказской высоте под буковым деревом. Чтобы вот эта конкретная девчонка у фонтана смеялась, чтобы этот пацан на самокате разбивал себе коленки, падая на асфальт, а не подрывался на растяжках. Спецназ это ведь не про то, как красиво стрелять и крутить сальто в кино. Спецназ это мы, тонкая, невидимая, штурмовая ниточка, на которой держится их хрупкий, мирный покой. И пока мы живы, пока у нас есть силы застегнуть разгрузку, поправить каску и шагнуть в темноту эта ниточка не порвётся. Я достаю смартфон, набираю Серёгу, слышу, как на том конце провода наперебой кричат чайки и шумит прибой командир выбил ему путёвку в санаторий, восстанавливать отбитые лёгкие. Живой, штурмовик? Спрашиваю, Как мелкая? А в трубке заливистый детский смех и Серёгин уставший, хриплый, но абсолютно счастливый голос: Братуха! Ходить научилась! Представляешь? Сама идёт, без поддержки! По комнате топает, только пятки сверкают! Я улыбаюсь, закрываю глаза и подставляю лицо тёплому солнцу. Перекур окончен, мужики, жизнь продолжается, работаем...