Всё Хорошо

«Всё хорошо», как же часто эта фраза слетает с губ машинально, бездумно, словно испуганная ночная птица, которая выпускается из клетки не к свету, а камнем падает в глухую, липкую темноту колодца. Человек произносит эти слова, едва заметно кивая головой, и этот кивок попытка удержать равновесие на краю бездны. Внутри в это время всё трещит по швам, слышится этот мысленный, сухой хруст ломающегося внутреннего каркаса. Каждый вдох не просто физиологический акт, а контролируемая, тяжелая работа мышц, осознанное усилие, от которого тупо ноет в груди. Каждый шаг от кровати до окна превращается в негласный, скрытый от чужих глаз подвиг, когда приходится буквально заставлять свои онемевшие, налитые свинцом ноги двигаться вперёд. Здоровье? О нём напоминают лишь разбросанные по столу блистеры от таблеток и пустые ампулы. Оно давно стало лишь блеклым воспоминанием, тусклым отблеском былой, почти мифической силы, когда тело подчинялось безболезненно и мгновенно. Теперь же пальцы рук подрагивают, когда пытаешься сжать их в кулак, а холодный пот выступает на лбу от малейшего сквозняка. Свобода? Она сжалась, усохла до размеров этих унылых четырёх стен с отслоившимися обоями, отрезок пути от двери до подоконника вот и вся доступная география. Иногда эта комната кажется тесной, удушливой клеткой, которую человек страх за страхом, сомнение за сомнением выстроил для себя сам, собственноручно заперев замок изнутри. Вся жизнь превратилась в тягучее, серое, безрадостное ожидание, глаза стекленеют, уставившись в одну точку на стене, где наползают друг на друга тени от уличных фонарей. Это ожидание чуда, тепла или просто избавления, которое если отскрести остатки надежды уже никогда не наступит. И вот, когда ледяное дно окончательно достигнуто, когда спина чувствует его шершавую поверхность, а в истощенном горле не остаётся воздуха даже на тихий, хриплый стон, пальцы судорожно впиваются в ткань покрывала. Человек собирает последние крохи воли, сглатывает подступившую горечь и произносит: «Всё хорошо». Натянутые уголки губ дрожат, создавая уродливое подобие улыбки. Это не утешение, это изощренный, доведённый до автоматизма самообман. Трусливая попытка забиться поглубже в угол, отсрочить неизбежный финал, занавесить окна от правды. А правда обжигает гортань, как чистый спирт, мы лжем себе, обходя стороной ванную комнату, чтобы лишний раз не поднимать глаз на зеркало. Ведь оттуда, сквозь мутное, покрытое каплями стекло, посмотрит блеклое отражение незнакомца человека с запавшими щеками и потухшим взглядом, в котором не осталось ничего от прежнего себя. Мы лжем другим, стоит зазвонить телефону или скрипнуть входной двери, как лицо мгновенно принимает маску благополучия. Спешно, с натянутой, искусственной бодростью в голосе мы перебиваем их встречные вопросы, мы прячем дрожащие руки в карманы. Лишь бы не обременять, не сорить своей грязной, липкой болью в их чистых, уютных жизнях. Лишь бы не видеть в ответ этот жалостливый, сочувствующий наклон головы, чужую удушающую жалость. Жалость, которая бьёт под дых сильнее любого равнодушия и ощущается хуже самой изощренной пытки. И эта ложь прорастает внутрь нас, пуская чёрные метастазы, она действует как дешевый наркотик: на пару минут притупляет фантомные боли, дарит обманчивое суррогатное облегчение, но в итоге лишь удваивает страдания, разъедая остатки души. Мы добровольно становимся заложниками собственного конвоя, пленниками картонной иллюзии, которую сами же склеили в темноте. А когда приходит финал, время окончательно замедляет свой ход, пространство сужается до размеров подушки. В комнате сгущаются холодные сумерки, и сама смерть беззвучно опускается на край постели, она встаёт так близко, что чувствуется её ледяное, неподвижное дыхание, а в её глубоких, антрацитовых зрачках можно отчетливо разглядеть собственное изможденное лицо. Воздуха в лёгких остается ровно на один, самый последний полувздох, и в этот миг, когда маски сброшены, когда скрывать больше нечего и некому лгать, помертвевшие, сухие губы привычно шевелятся, выпуская в пустую комнату едва слышный шепот: «Всё хорошо». Эта ложь остается последним, что мы успеваем выдохнуть в остывающий воздух. «Всё хорошо» финальная эпитафия, тихий, но оглушительный аккорд, в котором без остатка растворяется трагедия навсегда потерянной, растраченной впустую жизни...