Глава 1. Рождение председателя

Дачный поселок с издевательски оптимистичным названием «Новое Подворье» умирал по осени красиво, но мучительно. Это была агония цвета: буйство золотых берёз и багровых клёнов лишь подчёркивало общую запущенность бытия. Дороги здесь не ремонтировали со времён распада СССР, да и тогда, кажется, просто присыпали битым кирпичом для отвода глаз. Осенние дожди превращали главную улицу в полосу препятствий из жидкой рыжей глины, способной засосать по щиколотку даже резиновый сапог.

Заборы стояли как покосившиеся зубы во рту старика. У кого-то — гордый профнастил цвета перезрелой сливы, у соседа напротив — трухлявый штакетник, сквозь который просвечивала вся личная жизнь участка. Между этими мирами пролегала вечная идеологическая граница.

Именно на этой границе, сидя на мокрой скамейке под протекающим навесом автобусной остановки, Виктор Петрович проводил свой ежедневный экономический форум. Собеседником выступал Семён Аркадьевич, бывший инженер-конструктор, а ныне такой же пенсионер-дачник с радикулитом и обострённым чувством справедливости.

— Я тебе говорю, Петрович, всё дело в насосе! — брызгал слюной Аркадьевич, стуча узловатым пальцем по газете «Аргументы Недели». — Старый сгорел? Сгорел. Новый купили за сорок тысяч. А где вода? Где давление?! Потому что трубы ещё при Хрущёве клали! Их мыши сгрызли!
— Мыши тут ни при чём, Сеня, — меланхолично отвечал Виктор Петрович, глядя на серый горизонт. — Деньги разворовали. Вот смотри смету. Сорок тысяч насос, десять работа. Пятьдесят. А списали сто. Куда полтинник делся?
— Так это… на благоустройство! Вон, клумбу Галине Семёновне сделали. Из покрышек. Эстетика!
— Эстетика... — фыркнул Петрович. — Галина эта сама себе цветы покупает, потому что наши, из покрышек, завяли через неделю. Почва отравлена строительным мусором. Мы живём на помойке, Сеня, которую кто-то удачно назвал «Новым Подворьем», чтобы взносы собирать.

Разговор был бесконечным, как лента Мёбиуса. Он вращался вокруг одних и тех же тем каждую субботу:

Кто ворует песок со склада (под подозрением были все, включая сторожевого пса Барона).
Почему правление купило триммеры фирмы «без названия», которые развалились после первого запуска.
И почему председатель, господин Залевский, сменил уже третью иномарку за три года, хотя официально его доход — пенсия жены.

Виктор Петрович встал, скрипнув коленями. Дождь усилился. Нужно было идти домой, топить печь-буржуйку и варить макароны. По пути он решил заглянуть к мусорному баку — выкинуть пакет и заодно проверить, не выбросил ли кто годные доски.

Мусорная площадка «Нового Подворья» заслуживала отдельного архитектурного проекта. Это был бетонный саркофаг, окружённый лужами мазута и гниющей органикой. Воздух здесь имел плотность и вкус. Виктор Петрович уже замахнулся пакетом, чтобы швырнуть его в недра контейнера, как вдруг услышал звук.

Это не было мяуканьем. Это был хрип. Тихий, вибрирующий свист умирающего механизма.

Петрович замер. Среди картофельных очистков, пакетов от кефира и старого ватного одеяла копошилось нечто. Маленький, слипшийся комок сырой ржавчины. Котёнок сидел прямо в луже чёрной жижи, подтянув лапки к животу, пытаясь сохранить остатки тепла. Его трясло так часто, что казалось, будто воздух вокруг него дрожит.

Рыжий. Но не весёлый апельсиновый, а цвет застывшей крови и дешёвого керосина. Грязь превратила его шерсть в панцирь.

— Тьфу ты, пропасть, — выдохнул Петрович. — Ещё один смертничек.

Он вздохнул, поставил пакет с досками на относительно сухой асфальт, подошёл к контейнеру. Котёнок даже не попытался убежать. У него не было сил. Он только смотрел на человека снизу вверх огромными, совершенно круглыми глазами цвета старой меди. В них не было страха. Только вселенская усталость.

Петрович осторожно, двумя пальцами, взял его за шкирку. Котёнок обвис тряпочкой.
— Ну привет, брак производства, — пробормотал дачник, пряча найденыша за пазуху старого свитера. Там сразу стало очень мокро и противно. — Ладно, пошли. Не на морозе же тебя оставлять. Хотя место твое самое то, родное.


Дом Виктора Петровича встретил их запахом холодной золы и одиночества. Щёлкнул выключатель, заливая кухню безжалостным светом люминисцентной лампы. Петрович аккуратно опустил котёнка на старый коврик у двери.

— Значит так, — обратился он к существу, стаскивая грязную куртку. — Мыть руки мы не будем, там мыть нечего, сплошная зараза. Сейчас организуем санобработку.

Котёнок стоял, расставив тонкие паучьи лапки, и мелко дрожал. Вода стекала с него на линолеум, образуя рыжую лужицу.
В ход пошёл старый таз, тёплая вода из чайника и обмылок детского мыла.

Процесс мытья котёнок запомнил как акт экзистенциального насилия. Сначала его макнули в тёплое (шок). Потом начали тереть жесткой рукой, снимая слои уличной жизни вместе с шерстью (оскорбление). Он пытался сопротивляться, выставляя хилую грудь вперёд, но силы были неравны. Через пять минут в тазу плескалась тёмно-бордовая вода, а на коврике сидело создание размером чуть больше мужского кулака. Шерсть высохла и встала дыбом, сделав кота похожим на взбесившийся осенний лист. Но теперь этот лист сиял чистым, ядовитым, бензиновым огнём.

— Керосинчик, — вынес вердикт Петрович, критически осмотрев результат. — Сокращённо — Кера. За боевой окрас.

Кота накормили размоченным в молоке хлебом. Он ел жадно, захлебываясь, урча двигателем внутреннего сгорания. Когда миска опустела, он попытался поблагодарить хозяина, потеревшись о резиновый тапочек, но промахнулся и просто упал набок от сытости и слабости.

— Лежи уж, чудо, — Петрович поднял его и положил на свою лежанку — старую фуфайку возле батареи. — Спи. Завтра решим, куда тебя девать. На улице ты бы до утра не дотянул. Замёрз бы или собаки порвали. Тут у нас законы джунглей, брат. Кто первый украл тот и молодец.

Щёлкнул свет. Дом погрузился в темноту, прерываемую лишь мерным гудением холодильника и тихим посапыванием пенсионера за стеной.


Кера не спал.
Сытость принесла с собой странное, звенящее чувство. Тепло от батареи проникало под кожу, разгоняя кровь, которая раньше едва ползла по сосудам. Каждая шерстинка потрескивала статическим электричеством. Мир стал слишком громким. Гудение холодильника оказалось рокотом древнего зверя. Скрип половицы наверху — шагом невидимого гиганта.

И запахи. Господи, эти запахи. От хозяйских ботинок пахло дорогой, бензином и дождём. От самой батареи шёл сухой жар раскалённого железа. А от рук человека, которыми он его мыл, исходил сложный букет: табак, дёготь, старые газеты и что-то кислое, одинокое.

Лапы сами понесли его прочь от спасительного тепла. Ему нужен был холод. Баланс. Он нашёл ванную комнату по сквозняку из-под двери.

Здесь царил иной мир. Кафель отдавал синевой. Зеркало над раковиной тускло отражало ночь.

Кера запрыгнул на стиральную машину. Махина стояла прочно, она не качалась. Отсюда открывался вид на зазеркалье.
Он подошел к самому краю, навис над стеклом. Там, в глубине, тоже был кот. Такой же рыжий, взъерошенный, с нелепо толстыми усами. Но глаза...

Глаза отражения жили своей жизнью. Они не просто блестели — они светились. Внутри радужки метались крошечные золотые искры, похожие на капельки плавящегося металла.

Кера моргнул. Отражение повторило движение с задержкой в долю секунды. Словно давало понять: я знаю твой следующий шаг.

Кера открыл рот, чтобы беззвучно шипнуть на наглого двойника. И в этот момент горло пронзила ледяная игла. Она прошла сквозь гортань, выбив весь воздух из лёгких.

Из пасти вырвался не мяв и не шип.
Это был чистый, ясный, синтезированный звук, лишённый всякого животного происхождения.

— Система стабилизации дыхания завершена. Анализ среды...

Голос прозвучал внутри головы и одновременно снаружи, отразившись от кафельной плитки. Механический, спокойный баритон с лёгким металлическим эхом.

Кера отшатнулся от зеркала, потеряв равновесие. Лапы соскользнули с гладкой крышки стиральной машины. Мир перевернулся. Последнее, что он увидел перед тем, как удариться боком о холодный фарфор унитаза, было своё отражение. Оно улыбалось. Широко, по-человечески, обнажая в зеркальной пустоте два ряда идеально ровных, белых шестерёнок вместо зубов.

Тишина ванной сомкнулась над ним тяжёлым одеялом.
Дар речи исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя звенящую пустоту и металлический привкус на языке.

За окном «Нового Подворья» наконец перестал идти дождь. Посёлок спал, продолжая во сне спорить о краденых трубах и взносах на благоустройство. Никто не слышал, как внизу, в ванной комнате старого дома, впервые за миллионы лет эволюции подал голос маленький бог механизмов, случайно принявший облик рыжего кота.