Послание моим троюродным сёстрам – Людмиле и Вере.
Мария Николаевна Рудакова, родившаяся 10 ноября 1910 года в Оренбурге, куда незадолго до её рождения ветеринарный врач Николай Николаевич Рудаков со своей женой Екатериной Порфирьевной двадцати шести лет и двухлетней дочерью Еленой перебрался из Нижнего Новгорода, несла в себе энергетический заряд города, стоящего на стыке Европы и Азии, и синдром толстовского правдоискательства, так как её рождение произошло через три дня после смерти патриарха русской литературы, вызвавшей необычайный подъём народного единения. Льва Толстого хоронили как царя или святого, хотя он был отлучён от церкви. Можно сказать, что влияние Толстого на формирование её как личности было генетическим. Все свои поступки в зрелые и преклонные годы она соизмеряла с теми или иными высказываниями Толстого, романы которого знала почти наизусть, во всяком случае ориентировалась в них не хуже, а подчас и лучше толстоведов. Толстовское слово помогало ей в принятии решений, когда обстоятельства жизни заводили казалось бы в тупиковую ситуацию. Лев Толстой всегда был её духовным оружием. На её противоречивый, неуравновешенный и в то же время глубоко скрытный характер повлияли эпизоды гражданской войны, время от времени сотрясавшей Оренбург, через который проходили и белоказаки, и белочехи, и колчаковцы. Не разбираясь в свои неполные девять лет, кто с кем и кто за кого, она эмоционально пережила стодневную оборону Оренбурга, понаслышалась о зверствах со стороны белых и красных, когда, естественно, не щадили ни женщин, ни детей и в городе стоял крик и стон. Её старшая сестра Елена ещё успела проучиться год или два в гимназии вместе с дочерьми атамана Дутова, возглавившего контрреволюционный мятеж и вскоре погибшего, кажется, в Семиречье…, Две милые девочки, стоявшие рядом с отцом на каком-то гимназическом сборище или молебне, навсегда запомнились ей так же, как и их отец, блиставший всеми регалиями генерал-лейтенанта, Вероятно этот эпизод, оставшийся в материнской памяти, совпадает в тем периодом, когда Дутов командовал Оренбургской армией в войсках Колчака (1918-1919). Если с Дутовым ей было всё ясно, то судьба двух очаровательных девочек, с восторгом глядящих на отца, над которым уже нависла трагедия, так и осталась белым пятном в её воспоминаниях. Как многие глубоко чувствительные люди, мать моя была восприимчива к трагедии, интуитивно чувствуя трагедийность той или иной ситуации. В 1924 году Николай Николаевич Рудаков, отслужив ветврачом в красной кавалерии и отболев тифом, решил вернуться на родину в Нижний Новгород, где дружная родня Рудаковых обещала ему помощь и поддержку в его пошатнувшемся материальном положении. Скинулись все понемногу, но имеющейся суммы хватило, чтобы приобрести небольшой участок в начале Мартыновской улицы (ныне улица Семашко), как раз на спуске от Острожной площади (ныне пл. Свободы), по правой стороне. В единственной уцелевшей дедовской записной книжке сохранился чертёж этого дома. Семья деда состояла из пяти человек, кроме двух взрослеющих дочерей все эти годы неотлучно в семье находилась домработница Ефимия Степановна Жамкова, овдовевшая солдатка, которая исправно вела хозяйство ещё в его холостяцкой квартире, когда он начинал свою карьеру ветеринарного врача на Нижегородской ярмарке, при которой в начальной школе учительствовала его будущая жена Екатерина Порфирьевна Коринфская, к тому времени не только закончившая нижегородское епархиальное училище, но успев несколько месяцев проучиться на Высших вольных курсах Лестгафта в Петербурге (на базе этих курсов был впоследствии образован институт физической культуры, который до сих пор носит имя своего основателя). Курсы были закрыты по случаю революционных волнений 1905 года, курсистка вернулась в Нижний Новгород, получив родительское напутствие на самостоятельную жизнь. Вот как она рассказывала об этом:
-_Окончив епархиальное училище, я поехала в родное село Яз, где мой отец- протоиерей Порфирий Петрович Коринфский - организовал церковно-приходскую школу, в которой поочерёдно преподавали дочери батюшки, мои старшие сёстры, в частности моя сестра Мария Порфирьевна, которая окончила епархиальное училище на год раньше меня. Я была тринадцатым ребёнком в семье, т.е. самой младшей. К тому времени родители, конечно, сильно постарели и не советовали ей задерживаться в этой глуши. Прадед смотрел далеко вперёд и понимал, что патриархальная идиллия кончается. Наступают новые времена. Старших дочерей он ещё по старинке успел выдать замуж, а младшие дочки оказались строптивыми и предложенных им сельских женихов отвергли. Тогда он сказал младшим:
- Других женихов у меня нет и в этой глуши не будет. Здесь не задерживайтесь. Езжайте в город и устраивайте свою жизнь по-своему.
И тогда моя бабушка, вняв родительскому совету и прослышав по Высшую вольную школу, купила дорожный сундучок, уложила в него свои пожитки и выпорхнула в Петербург. .Это был смелый по тем временам поступок. Бабушка любила вспоминать про эту поездку, хотя не скрывала, что было ей поначалу страшновато, а когда оказалась на Невском проспекте, то оробела окончательно, но взяла себя в руки, купила карту Петербурга и , присев на ступени Исаакиевского собора, по карте нашла дорогу к Лестгафту. Её зачислили, она сняла где-то комнатку, нашла заработок (перепиской, у неё был прекрасный почерк) и стала посещать занятия, которые сводились в основном к физкультуре. Это было ново и необычно. Вероятно, они занимались чем-то вроде аэробики. Вскоре её вовлекли в какой-то кружок, где читали Карла Маркса. Потом в Петербурге начались волнения, стрельба, курсы закрылись и учение её закончилось.
В семидесятых годах я увидела в одном из залов Исторического музея в Москве скромную экспозицию, посвящённую курсам Лестгафта, вспомнила рассказ бабушки, к тому времени уже покойной, и написала стихи «Курсистка», которые ввела в состав сборника «Полнолуние» (Москва, Советский писатель, 1984 г.):
Прощай, материнское поле
И пение утренних птах.
О, Высшая вольная школа!
Её основатель - Лестгафт.
Во имя мятежного духа
Авось, одолеть я смогу
Нехитрую, злую науку
Отставку давать жениху.
В вагоне четвёртого класса
Трястись со своим сундучком.
Дивиться столице и сразу
Пройти её робко пешком.
И есть ли награда желанней,
Когда в середине пути,
Приникнув к колонне ростральной
По карте рукой провести
Свой путь по брусчатке тяжёлой…
Нет, рано ещё ликовать….
Высшая вольная школа!
Как трудно её миновать!
У же не жалеть ни о чём.
Так трудно, что легче задача
Дойти до беззвучного плача
В приветливом доме чужом.
Придти и поставить у входа
Потрёпанный свой сундучок,
И выстрелам пятого года
Подставить свой нежный висок.
Такова сила судьбы, воля века и личная сознательная необходимость подчиниться этой воле… А дальше было знакомство с ветеринарным врачом Рудаковым, венчание в церкви на Ильинке (фото мне прислали), свадьба в лучшем ресторане Нижнего Новгорода (нынешняя площадь Минина, в мои годы это был Дом партпроса), рождение дочери Елены (1908г.), первой внучки Николая Абрамовича. Торжество, о котором говорил весь город. В том же году высочайшая милость –дарование звания «Почётный потомственный гражданин Нижнего Новгорода».
Потом переезд в Оренбург на богатые хлеба и рождение моей матери Марии, которая была младше Елены на два с половиной года. Сёстры были абсолютно разные. Старшая имела сходство с Рудаковыми (внешне), младшая пошла внешностью в Коринфских, и характером они сильно отличались. Лёля была тихой послушной девочкой, но по ночам проявляла склонность к лунатизму, Ещё до рождения Маруси из Нижнего Новгорода её возили в Саров на исцеление к праведникам, после чего странности прекратились. На обратной дороге заехали в Яз к престарелым родителям Анне Яковлевне и Порфирию Петровичу показать внучку. Эта поездка двухлетней девочке запомнилась тем, что когда дедушка с бабушкой её спросили, не растрясло ли её в дороге (ехали на лошадях), она ответила: «Нет, ведь я сидела на подушках!», что, конечно, всех умилило. Этот единственный эпизод, связанный с давним и, вероятно, длительным путешествием, тётка неоднократно рассказывала уже в конце 80-х, начале 90-х годов, когда я периодически её навещала. Тогда она съехалась с младшим сыном Юрием, перевезла в свою комнату часть мебели из генеральской квартиры в доме на Садово-Спасской и редко куда выходила, а выезжала только на Ваганьковское кладбище на могилу мужа, где и была похоронена в декабре 1996 года.
В середине 80-х годов я решила посетить места, связанные с моими предками. Прежде всего я хотела отыскать Яз. По-моему, после заезда в Яз по дороге из Сарова бабушка на своей родине больше не бывала. Но память о своей малой родине глубоко берегла в своём сердце и мысленно частенько переносилась туда. Мои родители неоднократно предлагали свозить её туда на машине с комфортом, но бабушка об этом и слышать не хотела. Потом мне стало понятно: она не перенесла вопиющие следы разорения и надругательства над тем, чему служил её отец священник, человек строгих и суровых нравов. Яз в её воспоминаниях, которые она поверяла мне в детстве, навсегда остался светлой русской сказкой о житье- бытье в ладу с Богом и природой. Не без приключений добравшись до почти обезлюдевшего Яза, я убедилась, что худшие предчувствия бабушки оправдались. От церкви, построенной прадедом, ничего не осталось, кроме обгоревшего остова, там, где были могилы предков, рос репейник. Связь с некогда процветающим селом осуществлялась лишь по утрам, когда сюда зачем-то заезжал молоковоз. Пришлось заночевать в наилучшей по местным понятиям избе, где в красном углу находились иконы, спасённые из церкви при пожаре. Старинные иконы. Перед ними, наверное, молился прадед, Впрочем, хозяйка про прадеда что-то слыхала от своей девяностолетней соседки, которая успела поучиться в его школе и точно описала его внешность: низенький, рябой, с длинной бородой. Всё точно.
Тётушка мне любила рассказывать о своём детстве в Оренбурге, о тех счастливых годах, о мерине Гнедке, на котором совершали семейные выезды, о хорошо налаженном быте, где не было ни ссор, ни конфликтов. Рассказы её сестры, т.е. моей матери, были несколько другие, как уже отмечалось. Гражданская война, как домоклов меч, нависла над некогда мирным и спокойным городом. По утрам новости приносила няня Фима от дворника, которому велено было вешать то красный, то белый флаг. Моя мама была бойчее сестры и совала свой нос всюду, куда не лень. Летом она любила бегать босиком, в одних трусиках, прикрыв коротко остриженную голову азиатской тюбетейкой. Ведь в соответствии с местом рождения здесь как бы взаимодействовали центробежные и центростремительные силы Европы и Азии. Интересно, что тюбетейка довольно долго была и моим любимым головным убором, тем более, что в годы Великой Отечественной войны, на которые пришлось моё детство, вообще носили что придётся - старое, выцветшее, довоенное. Уже в конце сороковых - начале пятидесятых годов мне подарили классически расшитую узбекскую тюбетейку, которая хранится у меня до сих пор как реликвия. Может быть, оренбургское происхождение моей матери повлияло на моё увлечение культурой и поэзией Востока, пробудившееся ещё в школьные годы. Правда, тому в немалой степени содействовали ежегодные путешествия с родителями-ботаниками по заповедным местам Крыма и Кавказа, когда родители наконец-то получили материальную возможность увидеть то, о чём они могли только мечтать в молодые годы.
В Оренбурге, охваченном вихрем гражданской войны, школы были ужасные, поэтому моя мать черпала свои знания в прекрасной домашней библиотекие. Николай Николаевич, как все Рудаковы, любил хорошие книги, альбомы, репродукции, часть которых сохранилась и доставляла мне неописуемое удовольствие в детстве, когда мало- мальскую цветную открытку достать было невозможно, а тут такие сокровища… Много позже, путешествуя по музеям нашим и зарубежным, я нередко ловила себя на мысли о том, что репродукция с той или иной прославленной картины мне когда-то попадалась среди уцелевших дедовских раритетов. И в этот момент, особенно за рубежом, во мне вместе с гордостью за своих предков пробуждалось чувство сопричастности с ними, чувство ни с чем не сравнимое… Вообще все Рудаковы любили картины, альбомы, открытки. Тётя Маня привезла из своего путешествия по Италии (1914 год, за границей её как раз застала мировая война) альбом с итальянскими открытками, которые долгое время хранились у дяди Вани и я видела. Тётя Лиза даже в военные годы всегда ко дню рождения присылал мне цветную открытку, некоторые из них сохранились. То же самое делала тётя Лёля, даже тогда, когда я жила в Красногорске, несмотря на регулярное телефонное общение. Так же и Мария Михайловна из Нижнего Новгорода всегда присылала цветные поздравительные открытки мне, моей дочери Деборе, а потом и моей внучке Кате. Почти все эти чудесные послания сохранились. Так что ваша идея, дорогие сестрички, возникла генетически, как зов наших предков.
Итак, вернёмся к переезду в Нижний Новгород, где дед построил для своей семьи дом, в котором каждой дочери было по комнате и куда они привели своих мужей и откуда потом разлетелись по своим новым семейным гнёздам, а родители, выдав замуж дочерей, продали дом и на эти деньги купили неплохую комнату в старинном доходном доме, что, вероятно, и сейчас стоит в центре Покровки, боковой стеной выходящий в сад им. Свердлова (см памятник Якову Михайловичу, если он ещё сохранился), возле трамвайной остановки «Лыковая дамба»). По-моему этот дом значится под номером 22. Комната на втором этаже, выходила окном на восток. Светлая, солнечная.
Но вернёмся назад, к истории замужества дочерей. Елена закончила школу раньше Марии, училась она очень старательно и по примеру тёти Мани с детства хотела стать врачом. С этой целью она поехала в Москву поступать в медицинский институт, но не прошла, так как была явно не пролетарского происхождения. Расстроенная, она вернулась в Нижний и поступила в педагогический на факультет естествознания, не испытывая особой тяги ни к ботанике, ни к зоологии, но училась опять хорошо. В отличии от Марии, она любила молодёжные компании, где благовоспитанные молодые люди скромно ухаживапли за благовоспитанными девушками из хороших семей. Одна из её подруг, Надя Киреева, наиболее активная в вопросах о выборе профессии (лучшая профессия для женщины - удачное замужество!) проторила дорожку в военный городок (Тобольские казармы, напротив Мызинского парка и Дворца спорта, если он ещё существует), где женихов было навалом, но самым вожделенным был некий командир Фёдор Трофимович Ковтунов, человек утончённый, деликатный, обаятельный во всех отношениях. Он держался очень осторожно, в рискованные связи не вступал, хотя многие женщины мечтали его «заарканить», но он не поддавался, дальше лёгкого флирта дело не доходило. Познакомившись с Федором Трофимовичем не без помощи Нади Киреевой, Еленушка влюбилась в него с первого взгляда окончательно и бесповоротно. Это, конечно, сразу почувствовал Федя, но из осторожности значения не придал. Дело в том, как потом прояснилось, что Федя был по матери грузин, а по отцу русский дворянин, потомственный офицер, родившийся в 1896 году в крепости Алальцихе, на самой границе Грузии и Турции. Там стоял полк, в котором служил его отец. Выбор невест в этой крепости, видимо, был невелик, и некий Трофим Ковтунов женился на местной грузинской девушке, которая по-русски так и не выучилась говорить, впрочем этот факт никого особенно не волновал: женщины на Востоке безмолвны и покорны. Кроме Феди были ещё дети: Мария – редкая красавица, Антонина, рыжеватая, и, кажется, Евгений, брат, которого в отличие от сестёр, иногда наезжавших в Москву, я никогда не видела, Вероятно, старшим был Федя, которого в десятилетнем возрасте отвезли в город Гори и определили в кадетский корпус, куда, как известно, принимали только дворянских отпрысков. Все свои великосветские манеры Федя и приобрёл там. О том, как там их учили этикету, он мне частенько рассказывал, особенно летом, когда я прочно оседала в их пустой квартире, а он зачем-нибудь приезжал с дачи и всегда радовался, если заставал меня, так как его прошлой жизнью, кроме меня, никто не интересовался. Сыновья его вечно где-то пропадали, т.е. «гудели», иногда по-чёрному. Но их судить я не собираюсь, напротив, я им благодарна за то, что они мне по-свойски предоставляли генеральские апартаменты, для меня оставляли ключи у вахтёра, никогда ни о чём не спрашивая, лишь подбадривая: «живи, сколько хочешь». Разве можно забыть это ощущение полной свободы, когда великая столица шумит за окном и ты предоставлена самой себе, иди, куда хочешь, живи, сколько хочешь.
Словом эти короткие моменты общения с дядюшкой я использовала по полной программе. Он закончил кадетский корпус и школу поручиков, когда началась первая мировая война. Воевал на турецком фронте, в сабельном бою получил ранение в руку, отчего на его пухлой белой руке сохранился резкий продольный шрам. После заключения Брестского мира Грузия провозгласила независимость, началась заваруха, и он, профессиональный военный, не собирался участвовать в политических манипуляциях. Кроме того, он считал себя русским, хотя в самой России никогда не бывал. Примкнул к Деникину, охранял склады в Баку, потом Деникина прогнали, пришёл Киров и установил советскую власть в Закавказье. Федя записался в Красную армию, оказался в распоряжении Рязанского губвоенкомата, числясь старшим письмоводителем школы младшего комсостава при 17 стрелковогй дивизии МВО. Потом командир взвода, командир роты, помощник начальника штаба и т.д. и т.п. Конечно, о своём дворянском происхождении он и не заикался, как и про кадетский корпус. В последней анкете, датированной 1950 годом, когда он в чине генерал-майора был начальником курсов в Военной академии им. Фрунзе, он указывал на своё скромное среднее образование, полученное в Тифлисском реальном училище… К слову сказать анкету я получила из Подольского военного архива по заявке Центрального музея Вооружённых сил, куда я перед этим сдала ряд исторически ценных фотографий своего любимого дяди с целью поспособствовать его увековечиванию, благо, что у меня там работала тогда хорошая приятельница. Теперь, вспоминая дядюшку, я вновь чувствую в его облике жгучую тайну его жизни и те минуты, когда он со мной делился частицами этой тайны.
Вообще он как истинный человек Востока был окружён ореолом таинственности, недоговорённости, любил розыгрыши, особенно, когда ещё мы были детьми: то встав посреди дверей, не пускает в комнату и требует предъявить пропуск, то незаметно щекочет какой-нибудь веточкой, подобранной в дачном саду, и делает вид, что он не причём. Еленушке, которая прожила с ним ровно сорок лет, осталось многое неразгаданным до конца её жизни. Например, откуда он доставал в любую погоду, даже в свирепый мороз, букетики свежих живых цветов, когда ежедневно ровно в восемь вечера (секунда в секунду) он приходил в дом Рудаковых как жених. В 1928 году город, некогда богатый, жил бедно, скудно, напряжённо. И вдруг такое чудо. Командирские сапожки скрипят по снегу. Путь от Тодбольских казарм до Мартыновской неблизкий, но жених никогда не опаздывает, да ещё с букетиком. Еленушка, дочь скромного ветеринарного врача, оказалась в центре внимания всего города, даже украдкой посмотреть на неё приходили, ну и завидовали, конечно. Не обошлось и без кривотолков со стороны ближайших родственников. Тётя Лиза и тётя Маша (Мария Порфирьевна) не рады Лёлиной свадьбе. Об этом пишет Младшая сестра Маруся (моя мать) в своём дневнике от 3 сентября 1928 года: «Плохо ли ему,- возьмёт её, придёт в дом на всё готовое. Это тоже меня возмущает. Глядя на его карточку, я чувствую отвращение…Все эти посылочки, его заискивающая улыбка…Вся душа переворачивается от воспоминаний. Дома я расплакалась, представив ужас предстоящей свадьбы, а Лёля смеялась, была рада. Вечером пришёл он, принёс букет, целовал руку. Я была любезна и весела, но в глубине прежняя неприязнь не только не затихла, но даже увеличилась.» Нетрудно догадаться, что младшая сестра страдает от вполне естественной ревности к старшей сестре, которая отдаляется от неё с каждым днём всё дальше, так как вьёт своё гнездо.
Она искоса поглядывает на свою сестру, замечая новые изменения в её поведении. «Вчера Лёля накрасила губы. Когда я увидела, то точно всё оборвалось во мне. Вера в неё, кажется, пошатнулась. Точно она стала чужой, будничной и обыкновенной современной барышней. Как грустно, грустно стало, неужели и она такая, как все? Как тяжело разочаровываться, особенно в близких людях. Теперь я ещё не знаю, как мне быть. Он относится ко мне якобы по-братски. Иногда на этом основании обнимает меня и даже (как это мне всё неприятно) поцеловал. Лёля всё видит и, кажется, ревнует, хотя, конечно, не сознаётся и дала мне честное слово, что ревновать не будет. Я взяла с ним тон ребёнка. Болтаю всякий вздор, назвала его даже стриженным типом и т.д. Он, кажется, не обижается. Изменять этот тон не хочется, да и не могу пока что… Не знаю, что делать, но он завтра уезжает. Он сегодня даже заплакал за чаем, так как по-моему боится, что она ему откажет. Весь день нервно настроен, всё время говорит, что ему холодно, и глаза красны от слёз. Этот вид его возбуждает во мне чувство жалости и думаешь, как же он будет жить дальше? Когда от первой неудачи плачет, как страшно, наверное, Лёле будет с ним жить. Это просто мягкотелый моллюск. Нет, муж должен быть твёрд, уверен, настойчив. Чтобы с ним было не страшно. А видя его слёзы - испугаешься…» Дневниковая запись датирована 10 сентября 1928 года. Маруся незадолго до того вернулась из Крыма, куда ездила с «кокой», Марией Порфирьевной Коринфской, успешно осваивающей педагогическое поприще в московских школах. Она пользуется дружеским расположение и уважением своих коллег, от некоторых из них принимает не только ухаживания, но и приглашения на совместное проведение отпуска на южных курортах. В то лето с компанией учителей она поехала в Евпаторию, пригласив с собой племянницу и, видимо, не без причины. Племянница служила «громоотводом» от назойливых притязаний ухажёра. Некоторая пикантность ситуации ,конечно, не ускользнула от внимательной и чуткой семнадцатилетней племянницы: «Как-то мы катались на лодке. Был маленький серп луны. Было чудесно хорошо. Мы с ним сидели рядом. Луна на звёздном небе казалась маленькая, желтоватая. От луны по морю бежали дорожки, то правильными линиями, то ломаной светлой волной. Красноватый месяц золотил море. Было так фантастически чудесно, что я, захлёбываясь от красоты, твердила: «Ах, какая прелесть! Ну, посмотрите, как хорошо!» Лодка мчалась быстро, волны шумели у борта и казалось, что они светились.. Мы мчались в неведомую чёрную даль моря, вдали ничего не было видно, но мне не было страшно.. Вся эта красота привела меня в неописуемый восторг, мне казалось, что никто не понимает всей прелести, и мне хотелось всем кричать, чтобы все любовались и понимали красоту. Когда я сказала об этом Коке, она, смеясь, сказала, что почему же я не поцеловала Н. В ответ я обещалась, что когда ещё будет такая ночь и лодка, то я поцелую. Но всё полностью не повторяется. И вот при прощании он спросил, можно ли ему поцеловаться с племянницей. Кока дала разрешение, а я не сопротивлялась. Я сидела на лавке и откинула, улыбаясь, голову назад. Мне было жаль с ним расставаться. Он очень хороший, и я его полюбила, как водяного. Сначала я не знала, как себя держать. С Кокой я много говорила об «Этом». И вот он пришёл, и они ушли в сад. Утром она говорила, что он уже почти два года бывает у неё… Он, видимо, очень любит… И она его… Моё присутствие их поначалу смущало, и он спрашивал, что я говорю об их поведении. Вскоре он сказал, что я всё понимаю… Когда он бывал, я уходила. Я очень любила его вечерние посещения, так как было хорошо и уютно всем вместе, но это было редко Я не люблю ложь, но всё это мне нравилось и забавляло меня. Ведь всё это ново для меня - провинциалки. С нами он вообще очень весёлый. Д.(вероятно, жена) подозревает истину, но до скандала дело не дойдёт. К сожалению, на берегу она нас не оставляла ни разу.. Он с нами вообще очень весёлый, когда с Д, то молчит или ворчит Мы всегда все вместе сидели на берегу с 7 часов до 11 вечера. Я всегда лежала у Коки на коленях. Потом шли домой. Последние вечера были особенно хороши. Луна была полная, и море разлилось серебряное. Оно блестело и было прямо сказочным. По приходе домой мы с Кокой всегда садились на окно, если душно, и любовались морем. Мы всегда находили что-нибудь интересное и смешное для разговора и потом хохотали до изнеможения. Один раз я чуть не умерла от смеха, узнав, что Д. ревнует меня… Для меня всё это очень странно. Какая-то путаница. Приеду домой, расскажу маме. Как она на это посмотрит. Как право странно: мама и Кока. Совсем разные. Часто с Кокой говорила о Лёле и Ф.Т. Она против их свадьбы. Он ей не нравится… Я часто думаю о том, что хорошо бы мне измениться по отношении к нему. Мне самой тяжело, я мечтала всё время о зяте - брате, а в глубине души его не терплю. Хочется измениться, а не могу…»
Однако Марусе недолго пришлось ломать голову над странностями отношений Коки с неким Н. Неумолимая жизнь подкидывает новые волнительные события, которые требуется занести в дневник. «5 октября 1928 года в 9 часов утра Лёля зарегистрировалась с Ф.Т. Помолвка была уже давно и только 5-го совершилось то, чего я так не хотела, о чём старалась не думать. Накануне вечером у нас были друзья. Лёля была спокойна, весела, как будто на другой день не должно было случиться всё это. Разговор вертелся о погоде, об экзаменах, о военной жизни. Вечером, когда все ушли, мы сидели втроём: Лёля, Ф.Т. и я. Они сидели на стуле у печки. Лёля полулежала у него на руках. Такой невинной и хорошенькой выглядела она в своей коричневой кофточке. С большими чёрными, спокойными и блестящими глазами…И глядя на неё, я думала, зачем ей выходить замуж? Ах, зачем, зачем… И невольно вспомнились картины далёкого детства: Лёля, вечная подруга и сестра, товарищ моих игр. Когда только она успела вырасти, что можно выходить замуж.
Вошла мама и шутя стала говорить, что пока не поздно, можно подумать. Он смеялся своим сдержанным словно виноватым смехом, а Лёля, гладя его по волосам. смеялась и говорила: «Подумай, подумай»… Я ушла и легла спать, потом легла и Лёля, она достала новое бельё, всё приготовила. Мама ставила тесто, но скоро всё стихло. Эта была последняя ночь, проведённая Лёлей в девушках и со мной в одной комнате. Это был последний день, в котором у нас всё было общее, и я знала столько же, сколько и она, жизнь, и теперь между нами выросла преграда. Её интересы стали другими. Она как бы уже не наша, она женщина, а я девушка… эта ночь стала гранью между её девической жизнью и будущей.
Я спала спокойно, но меня рано разбудили. Во сне видела Тётю Лизу, Верочку, Оренбург, бойню. А Лёля видела серых кур. Мама меня торопила. (На ранний час было назначено тайное венчание в церкви Рождества Иоанна Предтечи, в Нижегородском посаде. Открыто венчаться было опасно, особенно командиру Красной Армии, вот почему такие предосторожности- прим. М.Н.) Лёля быстро оделась. В окно светило тусклое пробивающее облака солнце. Было холодно. На Лёле было одето белое платье, на шее жемчуга, привезённые Ф.Т.. Началось благословение (опять же тайно совершаемый обряд) Мама благословила Лёлю, обняла её и горько заплакала. Она прижимала её к себе, целовала, точно хотела спрятать её , слиться с ней и никому её не отдавать. Лёля плакала. Потом благословили Ф.Т. Он тоже всплакнул. Мы оделись. Вышли. Было облачно. На небе кое-где виднелись синие кусочки, но дождя не было. Шли Варваркой. Вошли в Кремль и решили идти Мининским спуском. Так ближе к церкви. Трава уже увяла. Дорожки усеяны жёлтыми листьями, которые, кружась, летели под ноги. На деревьях ещё виднелись листья: лапчатые - клёна, желтые - берёзки. Как бы всё позолотилось. Весь осенний сад красив и как-то грустен. Я сильнее прижалась к руке Лёли, ведь она последний час наша. «Лёля, о чём ты сейчас думаешь? Страшно?» «Нет, совсем спокойна. Я его очень хорошо знаю. Если бы я его меньше знала, то было бы хуже»,- ответила она. А перед глазами лента Волги всё ещё окутана утренним туманом и на той стороне маленькие жёлтые копёшки.
Быстро вошли в пустую полутёмную церковь. Сюда уже пришли кое-кто из родственников. Зажгли свечи. Тайный обряд венчания. Ведь Ф.Т. – командир Красной армии, и если об этом узнают, ему будет плохо. Я прижалась к стене, когда они вышли. Она больше не наша. Зачем она это сделала? Что-то будет? Я опять вспомнила детство, окраину Оренбурга, бойню, где мы так хорошо и дружно жили. «Зачем, зачем? - думала я, мне так стало жаль её, что я заплакала ещё сильнее. Меня успокаивали…Когда мы шли домой, был дождь. Но всё это не радовало меня. Ночью я осталась одна и долго слышала за стеной их разговоры. Их комната очень уютна. Моя неприязнь к нему не уменьшилась, что меня огорчает…»
Как показывает дальнейшее развитие событий, неприязнь смягчилась, а потом и вовсе сменилась тёплыми дружескими чувствами до конца дней. Несмотря на молодость и привязанность к родительскому крову, Лёля ко всеобщему изумлению сразу проявила себя как рачительная хозяйка, умеющая считать каждую копейку и экономно распоряжаться семейным бюджетом, тем более, что жалование красного командира было небольшое. Кроме того, в ней обнаружился властный характер, не терпящий никаких разногласий. Словом, командиром в доме стала она, которому командир Красной Армии безоговорочно подчинился и не перечил «Лёлечке» ни в чём. А Лёля меж тем училась в пединституте, зубрила химию и ботанику, зоологию и методику преподавания. Страшно волновалась перед каждым экзаменом и зачётом, хотя многие предметы сдать было плёвое дело. Особого интереса к наукам она не проявила, но заимела в институте несколько подруг, с одной из них некой Галей Губановой она общалась в во время своих послевоенных наездов в родной город. Разговоры об этой Гале и встречи с ней в нашей квартире отстоялись в моей памяти. Губанова, по-моему, где-то преподавала что-то вроде химии, поскольку химия была в те годы молодой и потому модной наукой. Институт Лёля закончила, когда уже родился первенец Владислав, Слава (16 апреля 1930 года). Имя первого внука, данное ему матерью, не нравилось православной бабушке, так как оно ассоциировалось с королевичем Владиславом, мечтавшим утвердиться на московском престоле в смутное время. Родителям хотелось, чтоб его назвали Николаем в честь деда и отца, но Лёля, конечно, была непреклонна. (Спустя почти сорок лет я с такой такой же непреклонностью отвергла предлагаемые мне роднёй имена для новорождённой дочки и назвала её, как задумала, Деборой, в честь первой поэтессы мира и библейской пророчицы). Закончив институт, она получила вожделенный диплом, который ей в жизни так и не пригодился. Она хотела быть лишь женой, матерью и домохозяйкой. (В этом опять же напрашивается параллель со мной, которая не собиралась применять свой диплом об окончании историко-фиолологического факультета университета им. Лобачевского нигде, так как хотела быть поэтессой и только, освоив со временем все жанры журналистики для регулярного заработка, что позволяло мне держаться на плаву и не жаловаться на безденежье, издавать книги, печатать статьи, очерки и т.д. Так что, несмотря на различие в образе жизни, с тёткой и, конечно, с матерью, как отпрысками рудаковского рода, у меня генетическая связь. Тётке я обязана многим и прежде всего своим именем. Моим растерявшимся и вставшим в тупик родителям, она предложила имя Маргарита, которое всех почему-то сразу устроило. Об этом она часто любила вспоминать, особенно в конце жизни, когда, навещая её, я считала своим долгом дарить ей свои новые книги и публикации. Что-то ей нравилось: слог хороший, что-то ей было непонятно: мудрёные стихи, но в целом мою деятельность она одобряла. К тому же тётка - моя крёстная, вместе с бабушкой окрестившая меня втайне от всех в ныне несуществующей Варваринской церкви ( Эта церковь , остов которой я хорошо помню, была уничтожена окончательно годах в шестидесятых, на месте её сначала было какое-то дурацкое кафе с не менее дурацким названием «Каменный цветок» или что-то наподобие этого, а уже в 70-х построено огромное здание для каких-то общественных сборищ, где в конце 80–х годов отмечалось 70-летие университета, на которое меня пригласили как выпускницу истфака). Потом, когда акт крещения состоялся, об этом было доложено моим родителям, которые к этому отнеслись вполне благосклонно. Более того, мать усмотрела в этом некий высший знак, так как в этой церкви крестили Алёшу Пешкова, умершего в год моего рождения под псевдонимом Максим Горький! А так как купели, как и прочая церковная утварь служат очень долго, то мать моя уверяла меня, что с будущим великим пролетарским писателем я крестились …в одной купели. Эту семейную легенду я поведала однажды Марфе Максимовне Пешковой, внучке писателя, с которой в 1981 году я оказалась в одной писательской группе в Испании. Это возымело действие и ко мне она по-особенному расположилась…Ха-ха!
Но вернёмся в 30-е годы, когда вскоре после рождения Славы молодая семья Ковтуновых окончательно покинула родительский кров и переехала в Кремль, где находилось семейное общежитие для комсостава. Там они получили комнатушку, где с трудом умещалось супружеское ложе и детская кроватка, но тётка уверяла меня, что она никогда не была потом так счастлива, как в этом своём первом гнёздышке. В этом доме я часто бывала в 50-е годы у своей школьной подруги, которая там жила со своими родителями-военными врачами. В 60-е годы это старинное прочное здание было искусно перестроено в концертный зал, который по-моему существует и теперь. Вскоре Маруся поняла опрометчивость своих скоропалительных выводов по поводу фединых слабостей и мягкотелости. От него пришла помощь и поддержка в тот самый момент, когда она пребывала в тяжёлой душевной депрессии после того, как, блестяще сдав все экзамены, она не прошла на химический факультет университета по социальному положению, так как она была внучкой потомственного почетного гражданина Нижнего Новгорода, т.е. классово чуждого элемента. И тут Федя устроил её преподавательницей на курсы по ликвидации неграмотности среди красноармейцев. В ней пробудились явные педагогические способности, хотя ученики были постарше своей двадцатилетней учительницы, она справлялась со своей работой, придумывая простейшие задачки по трафарету дореволюционных задачников: у купца было столько-то аршинов ситцу, когда он продал треть, то сколько аршинов у него осталось.
Иногда со своими учениками ей бывало настолько весело, что она прыскала от смеха, но в целом занятия продвигались успешно. Однажды на её занятиях побывал комиссар 17-й нижегородской стрелковой дивизии будущий маршал И.С.Конев и похвалил начинающую учительницу. Это прибавляло ей веса в социальном плане, постепенно отрывая от «классово-чуждого элемента», т.е. деда, который к тому времени скончался, и вселяло надежду на будущее. С наступлением весны стрелковая дивизия перебазировалась в лагеря, где в полевых условиях проходили тактические учения до глубокой осени. Командиры брали собой жён и детей. В их числе была, конечно, и Лёля с маленьким Славиком. Туда же в лагеря переводили и курсы вместе с весёлой учительницей, которой отведена была отдельная комнатка в домике, сколоченном красноармейцами на лесной поляне. Это были знаменитые Гороховецкие лагеря, которые, вероятно, существуют и в наше время как место расположения воинских частей. (См. ж.д.ст. Гороховец!) Проведя положенные уроки, Маруся даром время не теряла.
Влияние Чарской и Желиховской сильно повлияло на формирование творческого потенциала юной Маруси Рудаковой, она всё воспринимала отстранённо, сквозь призму рассказчика, как бы со стороны. Она сразу чувствовала драматичность ситуации, выстраивала сюжет даже тогда, когда он едва просвечивал сквозь наслоения случайных деталей. Как жаль, что Чарская и Желиховская ограничивались лишь рамками кавказских событий. А если взять Крым, который очаровал её своими мягкими нежными очертаниями, ливадийскими дворцами, уже превращёнными в санатории для трудящихся. она живо представила Ялтинскую набережную, подковой огибающую тесный курортный город, поднимающийся по склонам, зубцы Ай-Петри, стройные кипарисы, образующие аллеи, разношёрстная публика, жаждущая развлечений и новых знакомств.
Эта беспечно фланирующая публика в ней вызывала раздражение. «Ну и бараны, что это за удовольствие находят они в этом глупом гулянии? Хоть бы на море смотрели, а то какой интерес в спины? Нужно будет выбрать более подходящее место для прогулок»,- подумала она, но уже как бы от лица своего вымышленного героя. И героем этим стал молодой рабочий по фамилии Кузмин, с которым она накануне обменялась несколькими любезными фразами возле киоска, где продавалась газированная вода. Рабочий с путиловского завода, он приехал на отдых по профсоюзной путёвке, которой он был награждён за ударную работу. И хотя мимолётный диалог был ничего не значащим, Кузмин ей понравился и запал в душу. Он-то и стал героем её повести, которую она задумала. Повесть развивалась стремительно.
Решив зайти на поплавок, Кузмин начал пробиваться вперёд. Но вдруг его внимание привлекли трое: мужчина лет 60, невысокого роста, с белой окладистой бородой, в очках, в белой поношенной панаме. Столь же поношен, но аккуратно отглажен казался на нём белый чесучёвый костюм, который ловко облегал его фигуру. Он опирался на старомодную трость. Под руку с ним шла женщина в пёстром платье с низким декольте. Шею украшала длинная нить жемчуга. Маленькая шляпа прикрывала голову. Рядом шла просто одетая смуглая девушка. Лукавое скуластое лицо прикрывала соломенная шляпа с широкими полями. Оценив взглядом эту троицу, Кузмин проникся лёгким классовым презрением, свойственному советскому рабочему той поры: «Ну и семейка! Либо нэпманы, либо спец свою семейку на курорт вывез!» Однако увязался за ними и оказался в поплавке, где сел за столик и заказал чебуреки, исподволь наблюдая за семейной идиллией. Смуглая девушка ему нравилась всё больше и больше
Её нельзя было назвать хорошенькой: продолговатое скуластое лицо, прямой большой нос, но в лице её что-то было влекущее. Девушка и Кузмин смотрели в одно и то же окно, их взгляды встретились, и Кузмин впервые усомнился в известном ему выражении, что глаза - зеркало души. Зеленоватые девичьи глаза были прозрачны и далеки, словно прикрыты дымкой, защищавшей её душу от посторонних проникновений. Он продолжал следить за нею. Она улыбалась одними губами, серьёзно слушая то, что говорила ей мать, тяжело откинувшаяся на спинку стула и поигрывая японским веером. Вот улыбка соскользнула с девичьих губ. Пригладив волосы, девушка опустила руки на колени. «Да ведь локти неприлично ставить на стол», - почему-то подумал Кузмин. Вскоре семейное трио было нарушено появлением общих знакомых, все заговорили, заулыбались, куда-то засобирались. Прислушиваясь к беспорядочному разговору, Кузмин уяснил себе, что интересующую его девушку зовут Таня, а фамилия семьи - Уральцевы, и приехали они из Оренбурга целой компанией, сняли большой дом, чтобы вольготно было всем - и родителям и детям. Жили по - старинному чинно и просто. Родители отдыхали от дневной жары в тени сада, а молодёжь слегка флиртовала друг с другом, сбившись стайкой возле пианино, пела романсы, разучивала новые пьески, играла в лото или домино, а по вечерней прохладе спускалась к морю, ловила лунную дорожку и брала напрокат шлюпку у местного лодочника Юсупа. И вдруг заносчивая Таня нарушает размеренную жизнь маленькой усадьбы, отстраняется от привычной компании и встречается , о ужас, с партийцем и профсоюзным активистом неким Кузминым, человеком много старше её и по возрасту и по опыту жизни.
Познакомившись поближе, она стала называть его товарищ Кузмин. Её идеал - материальная и моральная независимость в самостоятельной жизни. Это импонирует Кузмину. Ещё девочкой Таня задумывалась, зачем люди живут на свете. Ненужели затем, чтобы умереть, не сделав ничего полезного и нужного людям? Закралась в девичье сердце и мечта о подвиге и славе. Но на каком поприще её добыть, Таня не знала. То ей мерещился зал, залитый огнями и рукоплесканиями, то она видела себя художницей, о картинах которой все говорят, и когда она умрёт, то все будут говорить о ней и никогда не забудут. Она читала массу книг, тем более, что в школе, которая образовалась из дореволюционной гимназии, немало было таких, кто зачитывался Блоком, Есениным, философией Ницше и Шопенгауэра. Кое-кто, разочаровавшись в жизни, кончал самоубийством. Были среди девочек и такие, кто мечтал о новых нарядах, пудре и прочей мишуре. Эти девочки учились плохо. Подруг у Тани, с которыми она была бы откровенна, никогда не было. Разве что приятельницы, с которыми она развлекалась весёлой, ничего не значащей болтовнёй на школьные темы. От родных Таня также была внутренне далека, хотя мать, ошибаясь, как все матери, утверждала, что хорошо знает свою дочь.
В танином доме тоже была мертвечина. Отец честно выполнял свой врачебный долг, как в мирное время, так и в революцию и гражданскую войну. Он был тем, кого называют попутчиками советской власти. Мать не могла смириться с потерей прежнего благополучия и время от времени сокрушённо повторяла: когда же это всё кончится? И понять ей было невозможно, что такое диктатура пролетариата. Эта домашняя атмосфера не могла удовлетворить Таню, и жизнь родителей ей казалась бесцельным существованием.
И южная природа только возбуждала в ней желание чего-то необыкновенного. Она ощущала прилив сил , и никем не занятое сердце жаждало любви. Знакомые с детства друзья её не волновали, хотя компании их она не избегает. И хорошо, что в эту компанию затесался Кузмин, явно не вызывая у большинства симпатии. Его за глаза называют циником и грубияном, хотя отдают должное его уму, практической смекалке, а главное уменью организовывать интересные экскурсии. Однажды Кузмин оторвался от компании и уехал навестить своих друзей, отдыхающих в Гурзуфе, в доме отдыха. Таня тоскует впервые в жизни. Поздно вечером Кузмин возвращается к Тане. Они долго гуляют, он рассказывает ей о своей жизни, гражданской войне и заводе. Всё в Кузмине ей нравится, она чувствует в нём сильного надёжного человека. Они нравятся друг другу и, простившись, каждый думает о своём: «Простая славная девушка. Весёлая, развитая, хотя речь её не слишком гладка и логична, зато при ней здравый от природы ум», - но это только на первый взгляд. Как обманчиво её поведение: сначала ему казалось, что он её хорошо понимает, но вскоре убедился, что разгадать её вовсе нелегко, особенно, когда она начинает говорить колко и насмешливо или когда она замолкает надолго и полуулыбка не сходит с её губ. Тогда она похожа на сфинкса. Таня также задумалась о Кузмине, который всё больше и больше связывался в её воображении с героем, окружённым славой. На фоне его жизни её жизнь казалась пустой и никчёмной, слабой и нерешительной. Даже, когда он её обнял и она инстинктивно почувствовала влечение к нему, она вдруг засомневалась, а правда ли она его любит, чтобы решиться на поцелуй? «Даже на то, чтобы любить его, и на это не способна,- укоряла она себя.- А где же мечта о свободной любви? Нет, я должна умереть. Теперь должны жить люди с ясной целью, умеющие работать и любить». Думая о Кузмине, Таня идёт на разрыв с другом своего детства, пресекает его разговоры о любви и замужестве, вызванные, конечно, ревностью к Кузмину.
Таня занимает примирительную позицию, предлагает всей компании покататься на лодке, чтобы полюбоваться ночным морем. Она весело и независимо болтает, смеётся, становится душой компании, выйдя на берег, договаривается с Кузминым встречать рассвет на скале у знаменитого замка «Ласточкино гнездо». Кузмин обрадовался, ему по душе экстравагантные выходки девушки. На рассвете они оказываются на скале, радостно приветствуют солнце, и тут Таня просит подержать её сумочку. Кузмин ничего не подозревая берёт сумочку, и в это миг Таня бросается в море. В сумочке было обнаружено признание в любви Кузмину и письмо родителям. Потрясённый Кузмин на другой день уезжает. Образ этой девушки ещё долго будет преследовать его, бере6дя душу и не давая покоя.
Повесть или «Роман без заглавия» моя мать написала в 1930 году.
- Сохранились записи в дневнике: «Вечером уроки. Я любила заниматься со своими наивными, умными и глуповатыми учениками. Я старалась разглядеть их души, понять их интересы, узнать их жизнь, ещё, увы, такую серую и некультурную. И медленно идёшь меж палаток после окончания уроков, когда мои ученики весело бегут к своим беленьким домикам. Беловатый месяц, повисший на голубоватом небе, освещает белые палатки воинов. Из палаток слышится говор, смех, звуки гармоники и притопованье сапог,- так проводят свой досуг после восьмичасовой работы красноармейцы. - Вот в рабфак бы поступить, а потом бы в техникум, - говорит невысокий коренастый парень, после уроков сдавая книги в библиотеку. И радостно слышать эти слова… На облитом пожаром закатном небе вырисовывались зубчатые сосны. И в моём воображении вставало море. Просыпающееся ото сна, и высоко на обрывистом берегу девушка.. Она измучена своей интеллигентской тоской, своей бесцельной жизнью, она рвётся к другой светлой жизни, но нет сил. Испугавшаяся своей любви и того, что он не понимает её, она бросается в тихо плещущие волны, измученная и непонятая. И когда вода заплескалась от упавшей в море девушки, с востока медленно поднялось багряное солнце.
Вечерами я продолжала свой РОМАН БЕЗ ЗАГЛАВИЯ при слабо мерцающей лампе. Усталая. Поздно поднималась я от стола и, сладко потягиваясь, ложилась в постель. Темно и тихо. В окна льётся ночная прохлада. Приехали наши, и моя келья ожила. Днём часто уходила в лес и там лежала на траве-мураве, читала. По дороге сидела в тени берёз и сосен. Была прелестная тёплая погода конца июля. Иногда вечером идёшь-идёшь, и вдруг невольно остановишься и не можешь наглядеться:т ак хороша картина… Днём как-то зазвенело железо, и я увидела жниц. Высоко подоткнув подол, нагнувшись, они проворно подхватывали колосья, жали рожь. И когда зазвенел серп, тоскливо сжалось сердце: прошло ещё одно лето, но уже прежнего отчаянья не было…»
Во всей этой истории не чувствуется присутствие отца, т.е. Николая Николаевича. Будто его и нет совсем, его не беспокоят судьбы дочерей. Впрочем, со старшей всё ясно: она замужем. «Баба с возу, кобыле легче». Зятем он доволен, внука любит. Но как же быть с младшей. Он, конечно, не знает ни о её РОМАНЕ БЕЗ ЗАГЛАВИЯ, ни о дневнике, полном рассуждений о смысле жизни (начиталась модного тогда Шопенгауэра), ни о том, что её тайная мечта быть писательницей. (Теперь я поняла, что очень сильные человеческие желания передаются следующему поколению, в котором чаще всего и осуществляются. Моё несерьёзное, с точки зрения непосвящённых, желание быть поэтессой, матери моей не казалось безумным, она видела в этом желании свою неосуществлённую мечту!). Но отец её предпринимал всё возможное, чтобы дочка поступила в вуз. Через бойню, на которой он нёс свою ветеринарную службу, он достал две путёвки в институты - медицинский и сельскохозяйственный, только что открытые в городе. Маруся, в отличие от Елены, к медицине была в высшей степени равнодушна. По этой причине она выбрала сельскохозяйственный, который и стал её судьбой, звездой, венцом карьеры. Дневниковая запись от 23 сентября 1931 года:
«Как–то не верится, но это так. Я поступила в Вуз. Заветная мечта последних лет исполняется. Поступила в сельскохозяйственный институт. Узнала эту новость 20 сентября в половине двенадцатого. Из дому вышла без всякой надежды. Моросил дождь. На душе было скверно и от дождя, и от безнадёжности впереди. Вышла Откосом (Верхневолжская набережная у старожилов называется Откосом), чтобы как можно дольше не дойти и не начинать хлопот. Волга была серая и туманная, пожелтевшие деревья тоскливо шумели листьями. Народу было мало. Вдруг со стороны Больничной улицы (ныне ул.Нестерова) выбежала серая кошка и побежала на Откос. «Нужно садом пересечь ей дорогу», - подумала я, как всегда суеверно, на этот раз и подавно. Но кошка оказалась благоразумна и вернулась обратно, куда же ей гулять в такую сырость!
Список висел на стене, когда я вошла. Взглянула на список. Первой попалась буква О, где-то рядом,- подумала я и отыскала Р. Вторая в списке была Я! Нынче просто не верится, что большинство моих мучений с поступлением кончилось. Словно крылья подхватили меня, и я птицей полетела к маме (Екатерина Порфирьевна тогда работала на кухне детского питания, которая находилась на Рождественской улице, т.е. под Кремлём). Я была счастлива, мне хотелось петь, плясать, обнимать прохожих. Дождь казался мне приятным, погода очаровательной. Я готова была поцеловать козла, идущего по Ивановскому съезду.»
Следующая запись от 5 октября 1931 года: «Занятия начались с первого октября. Хмурое, дождливое, грязное утро. Высокое снаружи, и низкое внутри здание поглотило меня. (Сельскохозяйственный институт с самого своего основания и до середины 60-х годов помещался на площади Минина, напротив Кремля, в здании бывшей нижегородской семинарии, где, кстати учился не только Добролюбов, о чём свидетельствовала мемориальная доска, но и родственники со стороны Екатерины Порфирьевны, т, е. её отец, братья. Эту кровную связь с институтскими стенами моя мать любила подчёркивать).
Коридор - как труба, и по этой трубе движутся студенты, чужие, далёкие лица. И вдруг А.А. (Она узнала преподавателя общественных наук, который два года назад преподавал в их школе). Первая лекция по политэкономии была его.»
Дневник заполняется всё реже и реже. Обычный напряжённый ритм студенческой жизни, зачёты, экзамены, практика. Время летело незаметно, как вдруг забрезжила на горизонте Звезда ЕЁ СУДЬБЫ. В субботу 27 мая 1933 года она записывает в дневнике: «Счастливый вечер! 25 мая вечером я дала согласие Ногтеву. С 11 мая я поступила к нему в лаборантки и с того дня у меня не было покоя. Ещё давая согласие, я думала о том, что надо уйти от него дальше, что сама качусь вниз, но к чему? Мне было страшно, но хотелось, хотелось… С зимы 1932 года, как только он у нас начал читать, я почти исключительно жила его лекциями. Я считала дни по занятиям биологии всю зиму и, когда у нас были последние его часы, я чуть не плакала. Известие, полученное по приезде с практики, о том, что он будет ещё читать, привело меня в самое радостное настроение. Я только всё время боялась, что все заметят мою радость и потому изо всех сил старалась иметь сербьёзное лицо, но, увы, это мне не удавалось. Что это было за чувство? Я всегда говорила нравится, нравится как педагог, но это Ложь. Он нравится ВЕСЬ, даже нет, не то, у меня было другое чувство. (При этом надо отметить редкую рудаковскую проницательность: когда моя мать рассказывала дяде Ване о своем впечатлении об институтских преподавателях и поделилась своим восторгом от лекций Ногтева, дядя Ваня как в воду глядел, сказав: Ну, вот тебе и жених, выходи за него замуж. При этом он про Ногтева ничего не знал!).
Но продолжим цитировать дневниковую запись: «Я помню все встречи, все взгляды. Они приносили так много радости. А когда поступала работать лаборанткой, подумала: Буду видеть его ежедневно. Он приходил каждый вечер, и я была рада. Я сидела одна в большой комнате и вдруг почувствовала себя такой счастливой. Определять словами своё состояние я не хотела. Разве я могла подумать, что он любит меня?! Конечно, нет. А расставаться с иллюзией не хотелось. Затем он провожал меня, но это я считала шуткой.
Мне всё казалось, что я такая глупая рядом с ним, что ему скучно, и он уйдёт. Ездили в Желнино, и было хорошо. Сегодня же я почувствовала, что очень сильно люблю его. Он и его отсутствие беспокоит. Он был у нас и всем понравился, и теперь я совсем счатлива. Люблю, люблю…Первый поцелуй дан ему. Вся моя любовь будет принадлежать ему и только ему. Вспоминая всех знакомых людей, скажу: пустые места. Василь и только Василь.»
Взаимное увлечение друг другом заслоняет всё остальное, порождая невольно размышления о будущем, нередко мрачные. Её терзают сомнения.
«27 июня 1933 года. Сегодня Василь не придёт вечером. Настроение хорошее, радостное, так как видела его днём. Мой родной, мой милый, - шепчу я. Люблю, люблю! Радостное и хорошее настроение, но только до тёмных дум. Я всё думаю и думаю о том,
Что, если я с ним буду жить и со временем любовь моя ещё более окрепнет, он тогда разлюбит меня. Ему будет скучно со мной, моя любовь и я надоедим, и он уйдёт. Через несколько месяцев он поймёт, что я не очень умна, и всё это не то. Я это ему часто говорю, а он смеётся и говорит, что сам глупый. »
Мои родители зарегистрировали свой брак 31 июля 1933 года. Венчались тайно в той же Ивановской церкви, где за пять лет до того венчалась Еленушка с Фёдором Трофимовичем. Хотелось бы иметь снимок этой, ныне восстановленной церкви, так как в мои годы в этом изуродованном храме был какой-то спортивный клуб.
Мой отец родился в 1889 году 31 декабря по новому стилю в селе Смирново Арзамасского района Нижегородской губернии, был старшим в семье многодетного учителя Петра Никаноровича Ногтева, уроженца Павлово-на-Оке, где Ногтевы в те времена были распространённой фамилией, так как после взятия Казани, где прославился князь Андрей Ногтев, эти приокские места были дарованы князю Иваном Грозным со всем соответственно населением, которое стало прозываться ногтевским. Ногтев, как и Когтев, или Скрябин, фамилия тотемная, т.е. оберегающая от чёрта, лешего и прочих тёмных и злых духов. Род Ногтевых, если верить дореволюционным энциклопедиям, идёт от Рюриков. В истории известен Ногтев Можайский, Ногтев Суздальский. В 60-е годы, ещё живя в Горьком, я увлекалась своей родословной и всё это выяснила и, конечно, отразила в своей тогдашней поэзии. По примеру своего отца, выпускника Поливановской учительской семинарии в Подольске, в 1905 году отец поехал в Подольск, чтобы получить учительское образование, но принял участие в каких-то революционных волнениях и был исключён с «волчьим» билетом. Остался в Москве, жил частными уроками и посещал вольнослушателем народый университет Шанявского, где преподавали лучшие профессора Московского университета: Тимирязев, Зелинский, Ферсман и другие тогдашние светила. Там-то он и «набрался» ума, который покорил мою мать, выросшую на романах Тургенева и Толстого. В 1917 году он сдал экстерном на аттестат зрелости и поступил в Московский университет уже по новым правилам. (До революции предпочтение при поступлении в университет отдавалось дворянам). Начавшийся голод выдавил его в Нижний Новгород, где жили родители, которых подкармливал один из их сыновей - Александр Петрович Ногтев, капитан по профессии, водивший до революции по Волге пароход «Александр Невский», а в гражданскую войну служивший в «Водонадзоре», потом он стал чекистом и поминается до сих, когда речь заходит о Соловках, где он был начальником этого печально знаменитого лагеря. К тому времени в Нижнем открылся университет, куда отец перевёлся из Москвы.
Окончив университет, он стал заниматься наукой, получил звание профессора и с открытием сельскохозяйственного института был приглашён туда читать лекции. Его лучшие годы жизни совпали с революциями, войнами, разрухой, голодом и т.д., что не позволило ему вовремя завести семью, на что он, наконец-то, решился в более спокойные 30-е годы. Моя мать, конечно, была идеальной тургеневской девушкой на фоне пёстрого контингента первого приёма в институт, набранного из рабоче-крестьянской молодёжи, часто малограмотной. Вскоре после женитьбы мать с отцом стали жить в отдельной квартире в доме №52 по улице Ульяновой, куда меня привезли из роддома, где мы пережили войну и откуда переехали в 1958 году в современную квартиру на проспект Гагарина (Арзамасское шоссе) в дом №36 (напротив университета).
С самого начала в эту квартиру по-родственному часто заходили дядя Ваня, дядя Миша, чья дочь Мария (тоже Маруся) к тому времени заканчивала школу и думала о дальнейшем продолжении образования. Кроме того, девушку очень интересовало скоропалительное и несколько необычное замужество двоюродной сестры за человека много старше себя, преобретшего большой вес в науке, пользующегося авторитетом среди видных учёных города. Конечно, прослышав, что двоюродная сестра вышла замуж, она побежала знакомиться с её новой ролью жены. Коренастый, плотного телосложения, моложаво выглядевший человек в очках, за которыми светились серые, слегка ироничные глаза, произвёл на неё с первого раза неизгладимое впечатление. Тёмнорусые, жёсткие, плохо поддающиеся причёске волосы над высоким лбом, простота и доброжелательность в общении - всё это расположило её к себе немедленно. Он, поинтересовавшись, чем она увлекается, предложил ей поступить на биофак университета, где одним из ведущих профессоров был уже успевший прославиться генетик С.С.Четвериков, которого он прекрасно знал (теперь имя Четверикова, пострадавшего в годы лысенковщины, увековечено на мемориальной доске, помещённой на фасаде биофака университета). Шестнадцатилетняя девушка вняла мудрому совету, блестяще закончила биофак и стала аспиранткой у Четверикова, со временем защитила кандидатскую диссертацию и проявила себя как учёный и общественный деятель. В 1990 году Горьковский сельхозинститут издал брошюру «Выдающиеся ботаники-нижегородцы. Методическое пособие.» тиражом в 500 экземпляров. Брошюра посвящена триаде учёных, представлявших нижегородскую ботанику в первой половине двадцатого века (Д.С.Аверкиев, С.С.Аверкиев, В.П.Ногтев). Очерк о Ногтеве написала Мария Михайловна Рудакова, которая имела возможность на протяжении многих лет общения с нашей семьёй составить яркое представление о личности учёного: «Профессор Ногтев был не только глубоким исследователем, но и прекрасным педагогом. Во все годы работы в Нижегородском университете, а затем в сельскохозяйственном институте он ежегодно читал курс ботаники для студентов, а в последние годы своей деятельности - и курс физиологии растений. Лектор он был замечательный. Ногтев считал себя продолжателем идей и просветительских традиций выдающихся учёных биологов, таких как Тимирязев, Прянишников, Докучаев, Вильямс и др. Отзывы о его лекциях были всегда восторженные. В студенческой аудитории он читал лекции очень эмоционально, позой, жестом, интонацией стремился выделить главные положения лекции… Василий Петрович был противником всякого формализма в преподавании. Он относился к учебному процессу творчески…» Мария Михайловна была до конца предана нашему дому, с исключительным тактом и пониманием относилась к разногласиям, возникающим среди поколений родителей и детей, любила меня искренней родственной любовью и любила гостить в моей семье, когда я уже жила в Красногорске, была в курсе всех моих творческих успехов и читала все мои книги и публикации… До конца её дней я переписывалась и перезванивалась с ней. Эта была исключительная натура по уму, таланту, душевной щедрости и отзывчивости.
Здесь уместно добавить, что в трудные для биологов послевоенные времена, когда шла оголтелая атака лысенковцев на генетиков (я поневоле со школьных лет была в курсе этой войны, так как она прокатилась по друзьям и коллегам моих родителей, не затронув их по той лишь причине, что в сельхозинституте генетика не преподавалась), отец помог Марии Михайловне устроится на работу в сельхозинститут, где стало сразу две Рудаковых и обе Марии, так как моя мать при замужестве фамилию не сменила. Помог отец и Вадиму Рудакову, который после окончания военного училища (кажется зенитного) некоторое время носил офицерские погоны, но в конце 50-х попал под хрущёвское сокращение и был уволен с военной службы. Не имея мирной профессии, он «завис». Тогда мой отец помог ему поступить на факультет механизации сельского хозяйства, который он успешно закончил и до конца дней «инженерил», доводя до ума сельскохозяйственную механизацию весьма успешно. Вообще имея доставшуюся от родителя привлекательную внешность и деликатное обхождение, он был баловнем женщин, особенно в конце войны и после, когда мужиков днём с огнём не сыщешь (либо убиты , либо сидели в ГУЛАГах). Мать мне говорила, что в середине сороковых, когда ему было лет шестнадцать, он пробовал себя и на сцене театра драмы, но, видимо, что-то не сложилось. Обладая гуманитарным складом ума, в 1948 году (это я хорошо почему-то запомнила) он пробовал поступить на только что тогда открывшийся в университете историко-филогический факультет, но провалился на вступительных экзаменах, что его сильно огорчило, так как подошёл призывный возраст и тогда он был направлен в Одессу в какое-то военное училище, что его неожиданно обрадовало, так как на море он только мечтал побывать. Вскоре он прислал фото, на котором был запечатлён в профиль сидящим на скале в позе Лермонтова. Мне это фото очень понравилось. Вообще из всей моей мужской родни Вадим мне нравился больше других, с ним всегда было комфортно, а главное интересно. Он мог поддержать разговор на любую тему, проявляя изрядную эрудицию. Кроме того он был по-настоящему красив, и я его приглашала всегда, когда у нас собиралась моя компания. Вместе с Риммой он был завсегдатаем всех наших молодёжных застолий. Кстати, Мария Михайловна тоже любила присутствовать в нашей компании, знала моих подруг, а с Людмилой Николаевной (в замужестве Врублевской), а для меня просто Милкой, дружила до последних дней жизни. Она оставила прекрасное эссе о Марии Михайловне «Мари-профессор». Это я считаю самое лучшее, что написано о Марии Михайловне. Людмила - моя школьная подруга, она училась в Институте Водного транспорта, стала кораблестроителем, кандидатом технических наук и т.п., но под влиянием Марии Михайловны увлеклась краеведением и журналистикой, в последние годы рукоделием. Прислала мне в подарок набор салфеток «Марго» (вышивка). Кроме того, она моделирует одежду (у неё врождённые художественные способности) и даже выставляла на продажу какой-то необыкновенно расшитый «Шушун» в художественном салоне весьма успешно. Это к слову!
Но вернёмся к прерванному повествованию.
Елена Николаевна вместе с маленьким Славиком уехала в Белёв, Тульской области, куда перевели по службе Фёдора Трофимовича. Там в феврвле 1938 года у неё родился сын Владимир. После чего они вскоре перевелись в Москву, где в сентябре 1940 года у неё родился младший сын Юрий. Перед самой войной дивизия дяди Феди оказалась под Тулой.
22 июня 1941 года все обитатели военного городка собрались смотреть спортивный праздник на местном стадионе, но в этот момент было сообщение о начале войны. Началась паника и неразбериха. Дядя Федя успел прислать за ними машину, чтобы погрузить вещи и добраться до станции, где их ждал эшелон, доставивший их через много дней в Караганду. Юрий, которому не было и года, чуть не умер в дороге, а от Феди, награждённого перед тем орденом Красной Звезды, о чём мои родители прочли в газете, долго не было никаких вестей. Он выбирался из окружения, в которое попал под Оршей. Не зная, где его семья, он прислал нам телеграмму. Этот момент я хорошо помню. Мать помчалась на почту сообщать, кто где находится. Бабушка плакала от радости. Мне было около пяти лет, дядю Федю и тётю Лёлю я знала хорошо, так как каждое лето наши семьи проводили вместе. Такое не забывается…
В начале 70–х годов моё внимание привлекла журнальная публикация дневников Константина Симонова «Разные дни войны», в частности следующий эпизод:
«Километра через полтора, прямо на дороге, мы встретили седого полковника, очень спокойного, и, казалось ничему не удивляющегося. Когда мы сказали ему, что по шоссе бьёт немецкая артиллерия, он пожал плечами и лениво ответил: - Очень может быть.
Мы попросили его сказать, где штаб хоть какой-нибудь дивизии. Он внимательно посмотрел на нас и после паузы сказал: - Штаб хоть какой-нибудь дивизии? Ну, так поедем в нашу.» Так писатель оказался в штабе 110–й стрелковой дивизии 61 корпуса 13 армии. Место встречи - лес в районе Могилёва при повороте на Оршу. Время действия 12 июля 1941 года. Далее Симонов пишет: «Но едва мы подошли к начальнику оперативного отделения, как вдруг началась близкая и частая стрельба из малокалиберных орудий, а вслед за этим пришло телефонное донесенеие: немецкие танки в четырёх километрах от шоссе. Седой полковник приказал всем нам, находившимся в штабе, разобрать гранаты и приготовить бутылки с бензином… стрельба всё приближалась. Потом стал слышен далёкий грохот моторов. Последнее сообщение было, что танки в восьмистах метрах от штаба. Но вдруг стрельба начала стихать и в штаб сообщили, что танки повернули обратно.»
Спустя полвека, будучи в Белоруссии, я проехала через эти места, направляясь из Минска в Витебск. Под вечер, въезжая в Витебск, серебристо-дымчатый от только что прошедшего июльского дождя, я представила себе 26 июня 1944 года, когда вся наша семья собралась у чёрной тарелки репродуктора, чтобы ещё раз услышать благую весть: «В ходе успешной Витебско-Оршанской наступательной операции войск 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов в город ворвалась 88-я гвардейская дивизия полковника Ковтунова» На наш адрес, в дом № 52 по улице Ульянова, изредка приходили и другие вести с фронта, в частности письмо, написанное неповторимом по каллиграфическому изяществу дядюшкиным почерком. Одно из них моя мать сохранила для потомства:
«16 октября 1942 г. Действующая армия.
Дорогая Маруся!
Не знаю, как и благодарить тебя за твоё ласковое письмо. Сегодня получил от тебя открыточку и вот она лежит передо мной, читая вторично, невольно вспомнил и воскресил недавно присланное тобой большое письмо, которое, как я уже писал тебе, навсегда останется в моём сознании.
Да, Маруся! Насколько радостны мне твои письма, описать не нахожу слов, могу повторить только тёплые слова из твоего письма и открыточки. И вот сегодня, в таких условиях я приехал с передовой, прочёл твою открыточку и сразу почувствовал непродолимую потребность написать тебе ответ на твою открыточку.
А с чего начать? Разве с того, что жить приятно и хорошо было мне в те годы, когда я жил под одной кровлей со всеми вами и особенно на Мартыновской и имел возможность видеть и говорить с тобой, мамой и делиться всеми радостями хорошей жизни, или же о другом?
Маруся! Писать дальше придётся прервать - дела неотложные, срочные, фронтовые. Пусть идёт то, что написал, ибо очень мало таких свободных минут, когда я могу располагать своим временем и как следует поговорить с тобой. Докончу в следующем письме..
Да, от Лёлички сейчас получил большое письмо. Страшно скучает - несколько слов уделю на её письмо.
Привет всем. Целую. Федя.
Недавно случайно сняли – послал одну карточку Лёличке и не могу обойти тебя, милая Маруся, - присылаю такую же и тебе.»
На маленькой фронотовой карточке, по размеру похожей на визитку, был запечатлён дядюшка на мотоцикле. Снимок этот, созерцание которого мне доставляло бесконечное удовольствие в детские годы, вместе с другими раритетами тех легендарных лет совсем недавно я передала на вечное хранение в Центральный музей вооружённых сил, где работала моя хорошая приятельница, талантливый историк С.А.Солнцева. Имеется опись этого торжественного акта. Себе же оставили переснимки. Ещё храню альбом для рисования в красивой красной обложке, подаренный мне дядюшкой уже после войны с надписью: «На память будущей художнице - Маргарите Васильевне Ногтевой 1947 г. 8. 10. От дяди генерала Феди.». Этот альбом был подарен мне ко дню рождения, которое приходится на 9 октября. В тот год мне исполнилось 11 лет и я увлекалась (как многие Рудаковы) рисованием. Альбом изрисован танками и пушками (сказывается влияние пережитой войны), а также зелёными полянками и бодрыми пионерами.
Но вернёмся к весточкам с фронта, которые, понятно, все ждали с нетерпением. Как только открылся второй фронт, дядя Федя тут же проявил заботу о родственниках. С фронта он прислал несколько продовольственных посылок, где, помнится, была американская тушёнка, сгущёнка, яичный порошок, из которого делали очень вкусные омлеты, а главное – какао бобы, которые толкли в ступе и заваривали кипятком. Какао-бобы я видела единственный раз в жизни, больше в природном виде эти плоды мне не встречались. Дядюшкины посылки не забуду никогда, как и его внезапный приезд на несколько дней в г. Горький, как я потом поняла, на выпуск курсантов военного училища. Всё свободное время он проводил у нас. Я не слезала с его колен, без конца рассматривая и трогая военные регалии, сверкающие на его мундире с золотыми генеральскими погонами. Особенно меня восхищал гвардейский значок! Был март, распутица. Я перестала выходить во двор играть с ребятами, которые, конечно, мне завидовали страшной завистью. Счастливее меня, наверное, в эти дни никого не было.
Обаяние дяди Феди было всесильным. Еленушка жила им и только им, хотя всегда была занята домашним хозяйством и ребятами. Она была очень скрытным человеком. Как знать, может она ревновала его к каждому лопуху или подорожнику. Когда он умер в 1968 году, моя мать всерьёз опасалась за её жизнь… Мне думается, что братские распри, закончившиеся кровавой дракой в день её похорон на поминках (чему я слава Богу не была свидетельницей, так как ушла раньше), были следствием этой всепоглощающей любви к их отцу. Вероятно, интуитивно они чувствовали себя ущербными или обделёнными. Это очень тонкие материи из области человеческого духа…
Происхождение рода Рудаковых окутано семейными легендами и преданиями, в которых всё же есть и логика и последовательность событий.
Всё началось с Нижегородской ярмарки. С низовьев Волги приплыли персидские купцы, что само по себе не диво. На ярмарке богатых гостей с Востока было предостаточно. Даже китайцев хватало. Распродав диковинные товары, они собрались в обратный путь. Но не досчитались одного пронырливого парнишки, который по какой-то причине сбежал. Возможно он что-то своровал. А может его и умыкнули. Звали его Ибрагим или Абрам. Однако на воле он погулял не долго. Вместе с другими бродягами его «замели» на уральские рудники. Получив кличку Рудак, т.е. рудокоп, он окрестился. Стал законопослушным. Ловкий, сообразительный, он понравился братьям Каменским, выбившимся в люди из крепостных крестьян князя Голицына. Братья занимались извозом и взяли Рудака в помощники. Дело спорилось. Однако Рудаку не повезло. Вскоре он погиб, оставив сиротами двух сыновей Михаила и Николая. Братья Каменские к тому времени обзавелись буксиряком, построенном на Сормовском заводе, и положили начало коммерческому пароходству на Волге и Каме. Часть средств они употребляли на благотворительность. Осиротевших мальчишек приобщили к делу, полезному для фирмы. Старший Михаил, освоившись, решил сам проторять свой жизненный путь, а младший Николай на всю жизнь связал себя с пароходством братьев Каменских, стал заведующим пассажирских пристаней, а в 1907 году по монаршей воле был удостоен звания Почётный потомственный гражданин Нижнего Новгорода.
В возрасте двадцати лет он женился на внучке польского дворянина Мишевского, казнённого вместе с несовершеннолетним сыном за участие в польском восстании 1830 года, Анне Яковлевне Бородиной. Её бабушка, вдова Мишевского, с дочерью была сослана в Вятку. Дочь удалось выдать замуж за старообрядца Бородина (старообрядцев, как и ссыльных поляков, не очень жаловало правительство). Фамилия говорит сама за себя, т.е. это потомки тех, кто вопреки петровским указам не брили бороды и придерживались старых обрядов. Конечно, со временем это всё нивелировалось. Я была знакома с ветвью Бородиных, переживших середину прошлого века в Нижнем Новгороде. Они занимали комнаты в первом этаже ветхого деревянного дома, где зимой было холодно, а летом нестерпимо душно и смрадно, так как ни воды, ни канализации в таких домишках никогда не бывало. Там жили две сестры, одна из них бедная вдова, другая незамужняя, и брат Яков, странный холостяк с длинными седыми волосами. Говорили, что он поёт на клиросе старообрядческой церкви, которая в отличии от других никонианских церквей в годы тоталитаризма почему-то не закрывалась. Моей матери и тётке они соответственно приходись родственниками по бабушке Анне Яковлевне.
В детстве и юности меня иногда по каким-то причинам к ним заводили, хотя степень родства своего с ними я почти не улавливала. Старушки казались мне привидениями из далёкого прошлого, к которому ни мои родители, ни тем более я уже не имели не малейшего отношения. А между тем они видели и хорошо помнили моего деда, столь загадочного теперь для меня, инстинктивно томящейся по азиатским просторам, по сладкоголосью персидской речи, по розе Востока, и не менее загадочную прабабушку, в жилах которой текла кровь польского повстанца. Этот генетический симбиоз меня, уже взрослую, побуждал к психоанализу, я искала в себе их черты, отзвуки какой-то иной субстанции, культур, цивилизаций. В юности я пережила сильное увлечение Востоком, его поэзией, беззастенчиво связывая по созвучию фамилию Рудаковы с поэтом тысячелетней давности Рудаки, а к потомкам польских повстанцев, выходцев из Сибири и Урала, я тяготела магнетически, вступая с ними тесные дружеские контакты по зову сердца и крови.
Ни мать, ни тётка ни дедушку, ни бабушку почти не помнили. За исключением редких наездов в Нижний Новгород они жили в далёком степном Оренбурге. С началом мировой войны эти поездки, естественно, прекратились. Вернувшись в 1924 году в Нижний Новгород из неоправившегося от смуты «киргиз-кайсыцкого» края, они деда в живых уже не застали, а бабушке оставалось жить два-три года в том самом доме в конце Большой Покровки, под крышу которого дед собрал свою разросшуюся семейку. А до этого Рудаковы жили в Канавине, в служебной квартире пароходчиков Каменских. Там родился старший Михаил (1871), вероятно наречённый в честь брата, с которым Николаю Абрамовичу пришлось делить горечь сиротства, потом через три года - сын Николай, которому угораздило появиться на свет прямо под зимнего Николу. Позже появились на свет Мария, Виталий, Лидия, Елизавета, Иван. Всего семеро. Старшим приходилось пешком топать в гимназию либо по льду зимой, либо по плошкоутному мосту через Оку. Мужская гимназия, тогда единственная в городе, находилась в старой части древнего города, напротив Нижегородского Кремля (известно, что почти восьмисотлетний Нижний Новгород, младший брат Москвы, построен у слияния Оки с Волгой. В Канавино в 1817 году была перенесена из Макарьева ежегодная ярмарка. Там поначалу селилось купечество и пароходчики. Миша, а потом Коля в своих форменных шинелях, иногда закутавшись в башлык от сильного ветра и мороза, почти ежедневно совершали этот длительный переход из Канавина на другую сторону и обратно и не жаловаплись. В семье по мере возможностей заботились о воспитании и умственном развитии детей, выписывали журнал «Задушевное слово», в котором Миша отличился тем, что попал в список активных корреспондентов журнала. В прочем, в этот список попал и некий мальчик по фамилии Колчак. Будущий Верховный правитель Сибири так же, как и Миша, вовремя присылал ответы на всякие головоломки и загадки, помещаемые в журнале. Словом, в семье поощрялись умственные и художественные занятий детей. Все имели склонность к рисованию, все любили читать и играть в настольные игры. Сам Николай Абрамович был театралом, не пропускал ни одной новой постановки в Нижегородском театре, к чему приучил и детей. Любил он блеснуть и в купеческом собрании, куда приезжал на извозчике в дорогой шубе с бобровым воротником. Этот бобровый воротник, изрядно облезлый, прилаживался к каким-то шубейкам ещё на моей памяти в суровые и холодные военный годы, при этом часто домочадцы ссылались на запасливость прадеда, который будто бы говорил: «Чтобы запасов моих внукам и правнукам хватило». Я была его правнучкой.
Кроме того он любил играть в карты, но в азарт не впадал, имущество, естественно, не проигрывал. Странную страсть к играм в карты и лото унаследовала моя тётка, его первая внучка Елена. Помню, как на даче в Удельной все вечера проходили за игрой в карты или лото на мелкие деньги. Боже, как тётка возбуждалась: глаза сверкали, из-за тридцати копеек затевался спор, переходящий в ссору. Моя мать просто диву давалась, глядя на сестру, сотрясающую своими картёжными страстями тихую, вечно полусонную Удельную.
Рудаковский род меж тем рос и креп: старшие сыновья исправно совершали свой неблизкий путь через Оку, посад и Кремль в любую погоду. Подрастали дочки. Подвергать их нежные существа подобным испытаниям старший Рудаков явно не хотел, хотя считал, что им также следует обучаться в гимназии, которая для девочек располагалась на Ильинке, т.е. также на противоположном берегу. И тогда он купил небольшой деревянный дом в конце Покровки. Внизу сдавал помещение под булочную, а на верхнем этаже жила семья. Старшие сыновья уже обрели самостоятельность: Михаил служил в банке Каменских, Николай, став ветеринарным врачом, - на городской скотобойне, размещавшейся на ярмарочной территории. Там-то он и встретил подругу своей жизни, т.е. мою бабушку, о чём уже рассказывалось мною. Дочерей он, конечно, хотел выдать замуж по старой традиции. Но в гимназии, куда он их определил, уже проникли революционные и феминисткие веяния. Девушки хотели самостоятельности и самоотверженности. Мария окончила курсы медсестёр в Петербурге и отправилась на русско-японскую войну вслед за своим женихом. Жених погиб, она же сохранила ему верность, замуж не выходила и всю жизнь проработала в лечебных учреждениях. Младшая Елизавета избрала профессию педагога-дефектолога. Работала с глухонемыми и очень любила свою работу. Где-то на периферии она встретила долговязого смуглого человека с резкими чертами лица и южным выговором, любителя морских купаний, загораний и оперных арий, Он носил казацкую фамилию Костромеев. У его предков была обязанность разводить костры на привалах… Они поженились уже после смерти родителей. У них родилась дочь Вера, у которой была своя путеводная звезда, толковый муж из внешторга и дочь Наташа. Сам Григорий Костромеев, которого в родне обычно звали дядей Гришей, без вести пропал, защищая в народном ополчении подступы к столице…
Судьба средней дочери Лидии, которой по каким-то причинам не довелось учиться в гимназии и образование которой ограничилось домашним обучением грамоте и арифметике, поначалу складывалась вполне благополучно.
В довершение к сему прилагаю отрывок из своей поэмы «Таджикская осень», написанной мною в Душанбе в 1983 году и опубликованной через год в журнале «Памир». Фамилию Рудаков я заиграла с именем древнего персидского поэта Рудаки:
Вот сам Рудаки, развернув предо мною магический свиток,
Помог мне проникнуть в священные тайны моей родословной.
В оранжевом всплеске деревьев плодовых
Есть ветвь Рудаковых…
Мой пращур суровый, над Волгой обретший могилу,
Так может быть здесь вот тебя нарекли Ибрагимом,
И юная мать, распевая под музыку саза,
Тебя сберегала от чёрного слова и сглаза.
Здесь окреп среди роз
Твой серебряный голос-бубенчик.
.там купецкая Русь
Запалила Крестителю свечку,
Потому что парнишка, отбившийся от каравана,
Оказался в приволжском краю басурманом.
Всё свершилось, как должно, во мгле православного храма,
Где с петровских времён Ибрагим обращался в Абрама.
Нет, не лезли из кож
На парадном платцу барабаны,
Нет, он не был похож
На любимца Петра Ганнибала,
Но к земле прикасаясь
В священном полёте,
Помнил песенку саза
Мой пращур далёкий.
Душанбе эта осень одела в наряд драгоценный,
И в шелках и в сапфирах танцовщица вышла на сцену.
Завиваясь, кружился листок пятипалый платана
Над театром Айни, окольцованном блеском фонтана…
Мне следить бы весь день за полётом листвы,
За потоком ретивым,
За плакучею ивой , привыкшею быть несчастливой,
Но раскрыл Авиценна гранитную книгу,
И реликтовый тис уронил свои иглы
На глыбы-страницы.
Так арабская вязь покрывает святые гробницы.
В облаках оживают и меркнут знакомые лица.
В караванную пыль раскалённое солнце садится.
Не от прадеда ли вспыхнувшая в юности моя страсть к Востоку, к его просторам, истории, культуре, обычаям… Страсть к скитаньям вдоль берегов рек и морей, к парусу на горизонте, к заснеженным вершинам гор…В республиках Средней Азии я чувствовала себя как дома, как будто я жила здесь всегда…
ПОД ФЛАГОМ «МАРИАННЫ»
Основателем рода Рудаковых на Нижегородчине был Николай Абрамович Рудаков, который вместе со своим братом Михаилом, чьи следы давно потеряны, по преданию , потеряв родителей, пользовался поддержкой и покровительством братьев Каменских, знаменитых пароходчиков, у которых к 1904 году было в наличии 10 пассажирских пароходов, совершавших ежедневные рейсы по маршруту Нижний Новгород - Пермь и обратно. Выходцы из крепостных крестьян князей Голицыных, чьи владенья были и на Урале, братья Каменские в свободное от барщины время занялись извозом и сколотили себе капитал, откупились от крепостной зависимости, успешно продолжали заниматься извозом, а потом из родной деревни Данилихи переехали в Пермь и включились в освоение нового пароходного дела, построив для начала на Сормовском заводе буксир «Работник». По традиции русского купечества первые свои большие доходы употребили на благотворительность, после чего начали развивать своё дело. Сирот Рудаковых быстро приобщили к делу. Особое усердие к службе проявил Николай, для которого пароходчики остались навсегда образцом жизненного уклада и верностью служебному долгу. Это рвение было оценено по заслугам. В 1907 году начальнику пассажирских пристаней пароходства братьев Каменских Николаю Абрамовичу Рудакову царской милостью было присвоено звание Почётного гражданина Нижнего Новгорода. Первым этого звания удостоился посадский человек Кузьма Минин. В этот знаменательный момент была сыграна первая свадьба: сын Николай Николаевич женился на Екатерине Порфирьевне. Венчались в Воскресенской церкви на Ильинке, справляли в ресторане гостиницы «Европейская», где любило пировать купечество так, как это описано Мельниковым-Печерским в романе «На горах».
А через два года свадьба дочери Лидии Николаевны с Яковом Григорьевичем Поповым, происходившим из села Слудка Пермской губернии. Слудка расположена на правом берегу Камы в устье реки Обвы. Это был грамотный хозяйственный мужик, освоивший профессию судоводителя вслед за своим отцом. В доме всегда был достаток из-за того, что без дела никто не сидел. А мать жениха была из демидовских крестьян дочерью караванного, водившего Строгановы суда до Астрахани. Это были настоящие русские люди, Их вскормили и вспоили великие русские реки.
Жених служил у Каменского судоводителем на пароходе «Марианна». Он сразу приглянулся будущему тестю. Лучшего жениха и желать было нечего, тем более что и Лидия, домоседка и вышивальщица, получившая лишь скромное домашнее образование, вспыхнула к молодому человеку первой непорочной любовью. Свадьбу играли три дня прямо на пароходе «Марианна», по случаю торжества украшенного электрической иллюминацией, что в те времена было настоящим чудом. Три дня молодых катали по Волге под звуки духового оркестра, а потом стали грузить приданое. Отец, провожая дочь в далёкую Слудку, произнёс сакраментальную фразу; Раз образования я тебе не дал, зато получай самое богатое приданое. Чего только у неё не было: и лисья доха, и ковры, и сундуки с бельём и посудой. И хоть немаленькие были хоромы в Судке, но едва втащили, а то, что не лезло в двери, проталкивали через окна.
Молодуху сразу зауважали. Ишь, какая богатая, да издали приехала. Знать крепко любит Якова. А Яков был молчун от природы. О чём сразу предупредил жену,- дескать, не обижайся. И в самом деле, - иногда по несколько дней не вымолвит ни слова. Но Лидию любил крепко. Щедро одаривал её подарками, имея пристрастие к редким красивым вещицам. Некоторые из них уцелели и хранятся у его потомков. Словом это был не дом, а полная чаша и не поколебалась бы эта чаша, кабы не гражданская война, когда скрестились между собой и белые и красные.
Ещё в 1913 году пароходство Каменских оказалось на грани банкротства. Спас дело пароходчик Мешков, который принял на себя все долги, став фактическим владельцем компании, хотя сохранил в ней участие Каменских. Компания удлинила своё название «Ф. и Г. Каменские и Н.Мешков». Николай Абрамович Рудаков остался управляющим пристаней, а Яков Григорьевич - капитаном «Марианны», на которой как ни в чём не бывало каждое лето Лидия плавала с мужем в Нижний Новгород и обратно в Пермь, хотя уже вовсю шла мировая война. Но на Каме и Волге было по-прежнему спокойно, спокойно было и за детей, которые оставались в Слудке на попечении бабушки и няньки. У Лидии было уже три дочери. Ничего особенного не предвещало ей и лето 1917 года. Политикой она не интересовалась. Жила интересами семьи и мужа, заботами о стареющих родителей, которые обитали всё там же в собственном доме на Большой Покровке. Прощаясь с мамашей и папашей в конце лета 1917 года, она не предчувствовала, что видит их в последний раз.
После октябрьского переворота Кама и Волга оказались в эпицентре гражданской войны. Создавались вооружённые флотилии под флагом красных или белых. Царил закон войны. Мирные реки, кормилицы народа, багровели от крови. Зверствам не было конца. Из Сибири прорывались колчаковцы. В декабре 1918 года колчаковцы захватили Пермь. Вскоре белые появились в Слудке, где старостой был семидесятилетний Григорий Иванович Попов, который только что помог бежать от белых односельчанину, служившему у красных. Собрав односельчан на площади, колчаковцы стали избивать Попова. Григорий Иванович истекал кровью, но молчал на требование офицера назвать имена односельчан, которые служили у красных. Тогда офицер рукояткой нагана выбил ему глаз . Рядом стояли жена Анастасия, сын Яков, сноха Лидия с малолетними дочерьми…
Григорий Иванович прожил ещё двадцать лет и достиг девяностодвухлетия. Отсутствие глаза не помешало ему работать капитаном на буксирном пароходишке. Родную Каму он знал вдоль и поперёк, и одного глаза ему вполне хватало, чтобы не ошибиться. Потом он работал бакенщиком, а в последние годы в рыбной артели. Ни дня не просидел, сложа руки, был надёжной опорой семьи.
А Якову пришлось удариться в бега. Дело было так. Колчаковцы сформировали военную флотилию и объявили мобилизацию всех мужчин призывного возраста. Яков был назначен старшим помощником капитана на старенький пароходишко «Александр», который использовался как госпиталь. За один рейс он принимал на борт 400-500 раненых. Не выживших выбрасывали за борт. Потом колчаковцы использовали пароход как паромную переправу для отступающей армии. Рулевым, машинистам и матросам не разрешалось покидать судна, но у Якова Григорьевича был пропуск. Электрического освещения на переправе не было, и пароход оставался на том берегу, где его заставала темнота.
Яков Григорьевич не хотел отступать с белыми и обдумывал варианты побега. В его родной Слудке не было ни красных, ни белых, но колчаковцы стояли в Ильинском, в двадцати пяти километрах от Слудки, но белые, узнав о побеге, обязательно пришлют карателей в Слудку и тогда пострадает семья. Но медлить было нельзя. При отступлении колчаковцы взорвут пароход вместе с командой и ранеными. В Перми белые уже уничтожили весь камский речной флот, в том числе и «Марианну», учинив грандиозный пожар, вылив в реку из складских резервуаров огромное количество керосина, смазочных масел и других горючих веществ. Пароходы горели вместе с людьми. Вот какая участь была уготована Якову.
Капитаном на «Александре» был сухопутный офицер, который ничего не понимал ни в технике, ни в судовождении, и Яков отправился в машинное отделение, сорвал резьбу, чтобы сальник выбило паром, потом доложил капитану, что котёл неисправен, машина сломалась из-за перегрузки парохода. Капитан рассвирепел и отправил его на гауптвахту, находившуюся в лесу на берегу. Этого ему и было нужно. Ещё на пароходе он приготовился к обыску и снял с пальца обручальное кольцо и надел его на палец левой ноги. Этим кольцом, которым он обручился со своей невестой в день свадьбы в нижегородской Воскресенской церкви, он дорожил больше всего. Плюгавых колчаковских документов, которые забрал у него дежурный офицер, ему было не жаль.
Запертый на ночь в сарае, Яков быстро сообразил, как можно выбраться. Все окрестные тропки он знал превосходно. Выбравшись к реке, он снова снял сапоги, переодел кольцо на мизинец левой руки и, засунув всю одежду в сапоги, он бесшумно подплыл к барже и забрался в привязанную к корме спасательную шлюпку, оделся, а кольцо снова надел на палец ноги. С рассветом буксир потянул баржу вверх по Каме, баржа была порожняя и через два дня Яков добрался до Слудки. Но задержаться там ему не пришлось.
-Уходи,- велел отец.- Лучше всего в Чердынь. Я подскажу, кому можно доверять. Да и денег дам. Спасайся. Меня односельчане не выдадут, не ради них ли я глаза лишился. О нас не думай. Мне 71 год, но я ещё в силе. Прокормимся».
- Ведь если я уйду, а белые узнают, так вас не пощадят. Лучше я один погибну.
- Спасайся,- настаивал отец.
Яков исчез, а через несколько минут нагрянул конский отряд. Наскоро спешившись и привязав коней к коновязи, облава вошла в дом.
- Григорий Иванович, где твой сын? = Пристали ребята к старику.
- Как ушёл в апреле, так и не виделись.
- Значит, нет его?
- Поглядите.
Хозяйка открыла все двери, амбар, подвал, открыла пустую торговую лавку для осмотра. Завела в баню и конюшню. Ребята были свои, слудские, они уважали Григория Ивановича и осмотр делали вежливо, скорее для порядка и любопытства осмотреть дом и хозяйство старосты. В результате сказали :
- Варите уху за сына. Кабы мы его нашли, то расстреляли здесь бы…
И все домочадцы ели стерляжью уху, а лошадям задали вдоволь душистого сена…
Яков всё же добрался до Чердыни. Но и здесь хозяйничали белые, и Якову пришлось перебраться подальше на север, на Печору, где и пережил зиму. Весной он узнал, что гражданская война закончилась. Установилась советская власть. В марте 1920 года Яков Григорьевич был назначен начальником Печёрской транспортной конторы. Провёл первую навигацию, потом был отозван в Пермь. По пути заехал в родную Слудку. Наконец-то свиделись, но слишком долгой и трудной была разлука. Хозяйство пошатнулось. Кормилицу лошадь и всю скотину, кроме одной коровы, отобрали на продразвёрстку. Мужиков в Слудке почти не осталось. В братской могиле лежат более восьмисот человек. Белым отступать было некуда. Вскоре Яков Григорьевич выбран членом пермского райкомхоза в отдел работников речного транспорта. Выделены средства на подъём судов, затопленных колчаковцами. Среди поднятых судов, затопленных на реке Чусовой у Левшинского рейда, оказалась многострадальняя «Марианна», которая была отведена в устье реки Часовой и поставлена к правому берегу на клетки у деревни Усть-Часовая. На этом следы «Марианны» затерялись.
А Яков пытается работать по специальности. Одно время заведует в Перми пристанью местного сообщения, потом назначается начальником пристани в Березниках, но опять ненадолго. Слудка и Ильинское пришли в полный упадок. Пристани позакрывались. Работы не стало.
Оставалось ехать в Чердынь начальником пристани. Чердынь - мрачное место. Туда «сплавляли» по рекам раскулаченных крестьян для освоения Урала, где требовались рабочие руки для фабрик и заводов. Многие были подконвойные. Как выглядели условия работы в цехах заводов, описал поэт Владимир Луговской, который в 1929 году вместе с бригадой писатель побывал на Северном Урале: «Когда в трёх шагах от тебя из чудовищной утробы земли льются тысячи пудов белого ослепительного чугуна - это перевёртывает всю психику наизнанку. Ты кричишь, ничего не слышно, ты задыхаешься в сатанинской жаре, которая оседает на теле какими-то хлопьями, ты хочешь познать брата своего - человека и видишь страшные лица морлоков в проволочных масках и смертных асбестовых халатах» Так русские мужики, согнанные со своих обжитых поколениями мест, обречены были превращаться в безмолвных роботов. Спустя несколько лет на Каме-реке в «Чердынь-голубе» побывал Осип Мандельштам в несколько непонятной роли: не то писателя, не то подконвойного:
Подумаешь, как в Чердыне-голубе
Где пахнет Обью и Тобол в раструбе
В семивершковой я метался кутерьме…
Под Обью и Тоболом подразумеваются названия встречных пароходов. Этот отрывок из стихотворения О.Мандельштама «Стансы». А вот другой отрывок из камского цикла:
Упиралась вода в сто четыре весла,-
Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.
Там я плыл по реке с занавеской в окне,
С занавеской в окне, с головою в огне.
А со мною жена пять ночей не спала,
Пять ночей не спала, пять конвойных везла.
Чернолюдьем велик, чернолесьем сожжён
Пулемётно –бревенчатый стаи разгон.
На Тоболе кричат. Обь стоит на плоту.
И речная верста поднялась в высоту.
Такова поэтически законспирированная правда о Чердыне. Понятно, что судоходство там не замирало до поздней осени. Вот где мог сыскать работу Яков Григорьевич. Но жить надо.
За ним двинулась и вся семья вместе с новорождённой дочкой. Простились со Слудкой, продали корову, навсегда оставили дом в Слудке. Через несколько лет во время коллективизации дом разобрали, чтобы построить сельсовет.
В Чердыни жили на съёмных квартирах, за всё надо было платить, денег не хватало. Яков Григорьевич от непосильных забот заболел и слёг. Лидия Николаевна снесла в комиссионку великолепный, украшенный розами ковёр, последнее, что осталось от богатого отцовского приданого. Ковёр тут же купили, чтобы выстелить кабинеты обкома партии. Постепенно уходят из жизни старики. Яков ещё держится, хотя в полную силу работать не может. Но речники не бросили его на произвол судьбы, он числился помщником начальника станции. Он скончался на второй год войны. Хорошо, что старшая Катя выбилась в люди. Закончив педучилище, она уехала в Ильинское работать учительницей начальных классов. Вскоре она вышла замуж за хорошего работящего человека Костю Симонова. Он был из Александровска, где имел дом и хозяйство.. Лидия Николаевна собрала остатки своего приданого и передала дочке последний сундучок вместе с фотоальбомом в кожаном переплёте и медными застёжками. Вскоре она с детьми переехала в Александровск к зятю… Началась новая жизнь..
«Холодным» летом 1953 года, когда ещё не утихли распри вокруг трупа Сталина, вечно сонную Удельную всколыхнуло появление уральской девушки по имени Миля, которая. окончив десятилетку в никому не известном городе Александровске, приехала поступать в Московский автодорожный институт. Она оказалась троюродной сестрой мне и моим двоюродным братьям, которые по традиции «паслись» всё лето в Удельной под приглядлом отца, матери и престарелых тётушек, одна из которых тётя Лиза приходилась родной сестрой покойной Лидии Николаевны. Она сразу признала свою внучатую племянницу и взяла над ней покровительство, уступив на ночь половину своей кровати, поскольку спать Миле оказалось негде. Но Миля всем пришлась по душе своей простотой, непритязательностью, готовностью помогать по хозяйству. У неё был милый пермский говорок и круглое улыбчивое лицо. Скучая в Удельной, я очень обрадовалась троюродной сестре, и мы подружились. Она благополучно поступила в институт, поселилась в общежитии и вступила со мной в переписку. Наезжая в Москву, я регулярно встречалась с ней, развлекаясь прогулками по Москве. Потом она успешно защитила диплом и уехала в Пермь строить аэродромы. Больше я с ней не встречалась, но всякий раз, оказываясь рядом с массивным в духе древнеегипетских порталов фасадом Московского автодорожного института, что возле метро «Аэропорт», я неизменно вспоминала про эту смелую и серьёзную девушку, о судьбе которой иногда доходили до меня кое-какие слухи: строит аэродромы, живёт в Перми, родила сына Алёшу. Казалось, ничего особенного…
Осенью 2010 года, когда я с печалью думала о том, что бесценные фотография конца девятнадцатого - начала двадцатого века, завещанные мне бабушкой, никого из моих потомков не интересуют, вдруг раздался телефонный звонок и раздался голос Мили с тем непередаваемом оттенком уральского говора, который я не слышала более полувека. Она затеяла восстановить всю историю рода Рудаковых по всем сохранившимся документам, включая, конечно, фотографии. Всю зиму мы обменивались по электронной почте фотографиями, уточняли хронологию и т.д. и т. п. Кое-что поведала и о себе: строили взлётно-посадочные полосы, облетела всю нашу страну, почётный ветеран Аэрофлота. Вгот вам и девушка из мало известного Александровска. И если дед её до конца дней был верен речному флоту, то она освоила воздушные пути. Верность традициям…
Декабрь 2010 - февраль 2013 г. Красногорск-
Предки. лебединая песнь угасшему роду
© Copyright: Маргарита Ногтева, 2026
Свидетельство о публикации №226101001727
Свидетельство о публикации №226101001727
Рецензии