Феноменология химеры. Глава 15

Глава 15. Метаморфозы химеры. Фазовые переходы. Двунаправленный компилятивный теневой максимум. Экстремальные аспекты химерического исихиазма. Одержание как патогенная форма радости. Срединная аффектация химеры нагуаля как скучание в состоянии этой аффектации Механизм рождения экклезиологии как причина экзистентного скучания в мифе.

Здесь речь пойдёт о парадигмальных аспектах работы химеры, хотя она функционирует постоянно в доступном смысловом контексте любого антропогенного сознания.
В своём теневом апексе компилятивного максимума химера гибридизируется медиативно. Это значит, что химера нагуаля в момент своего «промелька» каждый раз, в любом направлении от одного лика к другому, преодолевает две основные фазы своего преображения. Она проходит первичный аспект эклектической, искусственной сочетаемости классических форм египетских или ассирийских сфинксов, где используется принцип механической компиляции частей, и переходит ко второму аспекту, собственно самой гибридизации, где происходит частичный метаморфоз, потому что в гибриде всегда присутствует только локальный аспект диффузии первоэлементов. И здесь, именно в фазе своей частичной гибридизации, когда антропоморфные черты перемежаются с формами зверя, химера ставится перед выбором, продиктованным всей фонематической топологией субъектного прошлого, связанного с ней региона; она может остаться в спекулятивном стандарте гибридных смысловых значений своей банальной усреднённости, в пределах массового, общественного суггестивного договора об общезначимом реестре понятийности, и тогда происходит разворот обратно к трюизмам сознания по причине достижения иконологического потолка представлений, что является наиболее распространённым петлевым алгоритмом сознания, либо она совершает исихиальный прорыв из пустыни своего скучания в беспрецедентное для себя или для всех смысловое расширение своих императивов. В этом случае, повторимся, пройдя фазу промежуточной гибридизации, нагуаль преодолевает с её помощью теневую субъектность времени, потому что только тень может пройти через иной теневой аспект, выходя за его субстанциональные границы к своему Идаму. Выход к Идаму всегда является определённой формой смерти. Это либо дисциплинарное умирание в стиле «бусидо», в эмоциональном контроле своего состояния атараксии, единственным образом способным создать условия прорыва сквозь и с помощью скучания в собственной пустыне фундаментального выбора. Для тех, кто способен удерживать состояние вынесения за эмпирические «скобки» всего своего спекулятивного опыта повседневности, это является эйдетическим шансом, запредельным переживанием высшего функционального смыслового аспекта, который можно определить как тотальный пересмотр своего сознания. Этот процесс можно атрибутировать как способность длительным или просто необходимым образом выносить процесс своего умирания в ситуации, контролирующей этот процесс монотонности времени, где единственной альтернативой становится механизм летального, стихийного, уже не контролируемого «бусидо» с классическим умиранием и воссоединением через свой Идам со своим родом. (Для справки: во всех своих текстах мы сознательно дистанцируемся от понятия «бусидо» как ориентального стиля определённой этнической традиции). Состояние сознания в условиях длительности постоянно возобновляемого и дисциплинарно контролируемого процесса эйдетического выбора, что само по себе практически невозможно по чисто техническим протоколам спекулятивного шаблона сознания, можно определить как состояние химерического исихазма. Технически ксеноморфы способны создавать только паразитарные механические химеры, имитирующие фазу своей гибридизации, потому что сам принцип паразитарности исключает возможность создания бинарной фонематической памяти. Память о ксеноморфе, как память о болезни, не становится памятью самой болезни как имплицитного, естественного, сущностно переживаемого аспекта её родственности. Антропогенное сознание в своей эйдетической норме никогда не путает собственную память и наведённое на него состояние морока. Но проблема заключается в природе лжи, как и в том, что способно заставить поверить в неё как в норму. Если речь идёт о брутальных аспектах сугубо физического страдания, то здесь, как правило, антропогенное сознание не сомневается в абсолютной субстратной чуждости присутствия боли относительно того региона, на который страдание оказывает давление. Если не брать случаи очевидной одержимости, где боль становится средством самореализации, как это происходит, например, при крайних формах неврастении, переходящих границы своих протоколов акцентуации в плоскость мазохизма, то сознание способно отделять себя от своего страдания, не позволяя паразиту построить квазигибридное единство общей мотивации с антропогенным сознанием. Но когда речь идёт о возможности причинения всех возможных видов страданий другим, где появляется очевидная форма свободы от непосредственного переживания боли, здесь всё становится совершенно иным. Содержательно понимание чужой боли категорически отличается от понимания своей боли. Эта разница настолько очевидна для любого, имеющего опыт собственных соматических и психологических - так называемых душевных мучений, что является однозначным трюизмом. И тем не менее, когда возникает проблема иносубстанциональных страданий, а как правило, и чаще всего, — это ситуация вынужденного их свидетельствования, то сам свидетельствующий автоматически оказывается в ситуации выбора форм атрибуции этих болевых паттернов: либо как приносящих ему радость, либо как факторов проявления эйдетической эмпатии и сострадания. Радость от иносубъектных страданий приводит к ситуации собственной одержимости. Собственная одержимость радостью в ситуации пассивного свидетельствования чужих мучений говорит о проявлении исходной мотивационной доминанты, то есть о наличии проявления или, если речь идёт о дегенеративном акте упрощения своего мотивационного содержания, о смене зверя нагуаля с его условной нормы на дионисийский аспект, где принцип паразитарного окормления является доминирующим в конкретном биологическом виде, например, как у кровососущих. Пассивное «потакание» патологическим формам радости может быть определено как квазигибридное состояние одержимости, что отличает его от комплиментарной формы эмпатии, не способной быть гибридной по причине своего соответствия эйдетическим стандартам антропогенной природы. Симбионт способен создавать преамбулу своего «заселения» через формирование альтернативной формы отрицательно комплиментарной эмпатии, где сознание замечает уязвимость в горизонте её феноменального угадывания. Это патология интуиции, чьи возможности разворачиваются в противофазе к её эйдетическому стандарту функции, что создаёт неизбежные предпосылки для получения дополнительных ресурсов чужой боли, воспринимаемых «вьючным» как компенсаторная радость амнезии своих собственных страданий. Подобное становится возможным, потому что такова безальтернативная позиция симбионта в отношении своего «вьючного», которого он вводит в состояние искусственной амнезии своей боли в моменты наблюдения и, тем более, в моменты провоцирования чужих страданий, к чему такое «вьючное» неизбежно приходит по самой логике своего одержания. Это происходит потому, что идеалом симбионта является окормление «гаввахом» - энергиями, сопровождающими истечение крови как физической, так и «крови», имеющей метафизический характер эмоциональных страданий. Но так как никакой симбионт никогда не может сам остановиться и понятие меры причиняемого страдания для него не существует, то ему нужна боль, идущая по экспоненте своей интенсивности, а это, в свою очередь, означает создание условий для массовых страданий как паразитарной парадигмы. Если генеральное или даже частное «вьючное» оказывается неспособным создавать условия страданий, например для своей семьи, или подчинённых, или целых народов (а это особенно), если оно в силу каких – то механических причин, то есть причин, исключающих акщение, не может создавать далее или вообще условий массовых страданий, то оно, как правило, постепенно лишается рассудка за своей ненадобностью паразиту, потому что симбионт перестаёт контролировать ложную иллюзию наличия наведённой формы рассудка у своего реципиента.
Для любых гибридных систем смерть является единственным сценарием и итогом. Они нежизнеспособны, так как в природе, как правило, естественным путём появиться не могут, являясь плодом искусственной селекции. Точно так же нежизнеспособны и квазигибриды - порождения смысловых аберраций антропогенного сознания, по своей суррогатной природе вообще не имеющие права на существование.
Выход - в возвращении к Фаворскому свету, к тому, что исследовал Г. Палама [22]: во взаимодействии с Абсолютом как исходным условием взаимопроникновения, в метаморфологической трансмутации, а не в механическом трансформировании. Это ситуация, когда из двух начал рождается третье, как это происходит при исихастических прорывах, в преодолении своей химеричности из экзистенциальной пустыни скучания. На уровне химер метаморфизм – это процесс образования на мгновение перехода от образа к образу единой сущности нагуаля из нескольких исходных оснований в процессе их полного взаимопроникновения, где итогом становится полное преодоление первичной механики и исчезновение исходных компонентов в итоговом синтезе. Подобная феноменология может определяться как формирование композитной целостности. Это всегда появление новой, точнее обновлённой, природы нагуаля. Когда речь идёт о метаморфизме, то, по сути, — это процесс, который можно описать как идентичный тому, который ранее был рассмотрен в качестве медиативного аспекта гибридизации химеры. Значит, метаморфоз — это преодоление первичной механистичности с последующим преображением уже гибридной фазы со всей её промежуточной недостаточностью, компромиссной и поэтому неполной эффективностью. Завершение пути химеры нагуаля в мгновение её теневого «промелька», при возвращении химерического «маятника» к своим срединным значениям, каждый раз приводит к ситуации полного метаморфоза самой химеры. Это приводит её к своему полному завершённому воплощению с последующим распадом на первоначальные элементы.
Именно химерические основоположения образов нагуаля, сами его акциденции, создают для сфинкса постоянные вызовы в виде его собственных завершённых срединных значений. Эти вызовы заключаются в постоянно возобновляемой необходимости преодоления нагуалем его собственной классической механистичности. Подобный метаморфоз является проявлением естественной страсти нагуаля к своему, пусть и теневому, единству. По сути, здесь идёт речь о преображении гибридной химеры в эйдетический тип завершённого синтеза химеры мгновенной памяти. Экзистенция этого мгновения бытия химеры нагуаля заключается в достижении апекса абсолютной концептуальной и сущностной полноты смысла своего бытия, которого в каждый свой срединный момент достигает эйдетический тип химеры. Она бытийствует в своей теневой слитности, где в её сумеречной монотонной природе все элементы проявляют свой функциональный максимум, весь технический предел своих возможностей.
В этот момент она по своей сути уже перестаёт быть химерой и становится чем – то поистине неизъяснимым, завершённой автохтонной метаксюйностью зверя и человека –тем сфинксом, куда совершает прорыв любое откровение по пути к Предстоянию перед Престолом Господа или сатаны. Но, следуя челночной логике химерической механики, сфинкс нагуаля является ещё и терминалом нисхождения откровения Престола, становясь медиатором благодати. Это высший интенциональный адрес антропогенного ума, терминал его императивов, раскрываемых в мифе аутентичного в нём присутствия. Только полный химерический синтез сущности зверя и человека – это компилятивный синтез, по сути, всей онтологической полноты исторического опыта во времени того, что содержит в скрытом и слитом виде каждая отдельная фонема субстанциональности региона; он позволяет совершить прорыв сквозь субъективный ноэзис спекулятивной топологии интенций времени к его субъектной топологии, к его монотонной сущности, воспринимаемой из спекулятивных стандартов представления как ад «дурной» бесконечности. Этот вид бесконечности относительно себя самой выражает себя как истинный субстантив времени. Поэтому только из этого состояния, способного быть пережитым исключительно в пустыне своего скучания, можно совершить следующий прорыв к свету Фавора, к своему Идаму. В случае с химерой эйдос является в качестве приватного, личного аспекта своего сквозного, осевого бытийного времени. Он запускает процесс снятия химерой самой себя в теневой субъектности времени. Субстанция времени стремится поглотить химеру, потому что она является эйдетической, а героизм — это и есть форма хранения эйдетического смысла, становящаяся ей идентичной в своём собственном теневом максимуме природы нагуаля. Механика наложения одной тени на другую является тем, что создаёт причину переживания экзистенциальной скуки в собственной пустыне абсолютного одиночества. Это наложение одной тени на другую тень можно определить как возвращение мифа к самому себе в закольцованности временем своей ноэтической мифологемной сюжетности. Миф хранит свои смыслы персонифицированным образом, то есть в образе хранящих его парадигм героев. Степень антропоморфного олицетворения парадигм мифа, его сюжетность и ксеноморфологичность чудовищ зависят от синтаксиса конкретной, презентующей миф культуры.
Поэтому сама институциональность героизма является формой экзистенциальной консервации самой себя. Сама природа мифологического героизма несёт в себе скрытый аспект пограничности своего химерического генезиса и является художественной фиксацией состояния завершённости гибридного феноменологического паттерна.
Истинными мифологическими персонажами всегда являлись не люди и не животные, не гибридные химеры в фазе начала своего становления, а именно химеры во всей полноте своей гибридной завершённости. Это те, кто ушёл от собственной субъективности, но так и не смог или не захотел прийти к собственной субъектной универсальности Идама. Подлинными персонажами мифов, всеми Гераклами и Тесеями, были не люди, а их гибридные химеры во всей полноте своего вечного возвращения из ноэтического горизонта времени в ноэматику мифа своего истинного подсознания как места, где работают экклезиологические механизмы мифологического обновления сюжетности, хранящей смысл. Именно в мифе своего подсознания антропогенное сознание переживает процесс нарастания тенденций самоотрицания химерой самой себя с последующим возрождением её в ином, эволюционном качестве подлинного мифологического субъекта, в качестве героя мифа, бытийно расположенного в нём самом, в качестве героя как персонажа, находящегося в это мгновение во всей ноэматической полноте своего трансмифа, в ноэтико – ноэматической метафизике достижения технических пределов возможностей времени. Сфинкс каждый раз заново приходит к абсолютному этическому или квазиэтическому стандарту героической субъектности в своём аутентичном мифе.  Вот почему в мифологемах нет и никогда не будет компромиссов в области этики. Герои мифов делают свои ставки, в конечном итоге оказываясь самими собой, и это является высшей формой риска, но это же одновременно является тем, что может единственным образом оставаться в собственной пустыне экзистенции, во всей возможной полноте смысловой доступности, скрытой в этой пустоте пустыни скучания. Персонажи, герои мифов, гибридным образом синтетичны. Они целостны и вместе с тем всегда оказываются в ситуации вынужденного балансирования на грани необходимости своей максимальной сущностной идентичности с ноэмами представлений времени и одновременно с интенциональным максимумом своей собственной смысловой ноэматической формы. В мифе сама его экклезиология заключается в возвращении ноэм времени к своим ноэматическим аспектам во времени и обратно. Миф является внеположенной границей своей собственной внутриграничности, как минимум сохраняющей внутриграничную топологию терминалов самого хаоса и времени. Поэтому этот химерический синтез преодолённой гибридности остаётся героической персонификацией в своём аутентичном мифе, в основе своего сознания, потому что именно миф является фундаментальным основанием фонематического множества присутствия. Потому что именно миф в своём «бритвенном» ноэтико – ноэматическом качении создаёт экклезиологию вечного возвращения к феноменологии героического как к фактической предметности своего бытийного основания. При этом миф не переходит границы самой субъектности времени, не выпадает из её маргиналий с чистым смысловым присутствием экзистенции и того, что стоит за ней как её экзистентная плерома, как покров. Практически весь мир наполнен химерами как переходными состояниями, как потоками. Только сам эйдос, повторимся, при всех его трансформациях и слияниях принципиально целостен и неразделим. Природа гибрида совершенно иная. Это состояние нормативно только как исходник, как основа для развития. Сама по себе гибридность — это принципиальное отрицание процесса любой трансмутации исходных компонентов, отрицание потоковой эйдетической природы и, как следствие, собственного софийного вектора развития. Гибрид не развивается, он стационарен и, по сути, не способен к самостоятельным изменениям. Это именно те субстанциональные качества, которые идеально соответствуют природе мифа и требуются ей. В нормативном случае он старается превратить в своё подобие нормальные химерические процессы, остановить их и заставить вращаться в петле времени. Подлинный гибрид как стационарный феномен — это, по сути, раковая клетка, которая может «спать» в химере, а может проснуться и полностью перепрограммировать химеру под себя, изолировать и перепрофилировать её компоненты. В этой ситуации эйдетические процессы внутри гибридной химеры будут приостановлены или локализованы на уровне паттернов. Естественно, паттерны неизбежно будут страдать от невозможности реализовать свой эйдетический потенциал и искать иные творческие пути внутри гибрида.
Здесь рассматривается механизм становления и разрушения нагуаля безотносительно выбора, всегда происходящего в нулевой точке бессознательного, то есть в апексе пустыни скучания. Но существует и более значимая для антропогенного сознания проблема, как принадлежащего особым договорным образом к своей видовой специализации. Это проблема содержательного качественного плана самой химеры.
Необходимо ввести уточнённые спецификации терминов и определить два основных типа химер. Есть и третий, но о нём мы пока писать не будем. Необходимо разделить сами химеры по иконологическому аспекту их внутрихимерических связей, то есть по фундаментальному принципу их подлинной характерологии, по их итоговой типологии: на эйдетическую, условно «естественную» химеру и на её антагониста - композитную химеру. Гибридный тип химер, как было установлено ранее, является срединным, техническим аспектом медиации нагуаля в его становлении до полной синтетической завершённости в мифе своего времени. Поэтому сам по себе термин «гибридные химеры» является нейтральным и этически амбивалентным. В силу своей инжиниринговой принадлежности службам сопровождения он не может нести в себе категориально -этический смысл той неизбежной в самом времени дифференциации, которая так или иначе принудительным образом становится фатумом, неизбежностью пустынного экзистентного выбора «своего» смысла. Экзистенция ставит себя как смысл во времени, как смысл предназначения бытия самого времени в качестве хранителя смысловых мер исходного договора о бытии с Зерваном в ситуацию неотвратимости смыслового выбора, даже если это выбор безумия и симбиотической одержимости. Пути «никуда» в силу этой специализации не существует: есть только путь к каким - то смысловым определениям, избранным в точке разрыва сознания. Для ксеноморфа, как для паразита, смысл так же безусловным образом существует и не может не существовать по техническим условиям времени, потому что, повторимся, не существует ничего, кроме бесконечной стратификации смысловых живых сущностей экзистенции, то есть не существует ничего, кроме бытия, - то и выбирать приходится из того, что неотвратимо есть.
В дальнейшем искусственно сочетаемые гибриды, или композиты, будут квалифицироваться не в контексте натуральной начальной стадии трансценденции нагуаля, предшествующей любой трансмутации, а как патогенный колониальный паттерн, стремящийся к максимальному сохранению своих путей окормления страданиями твари. Для чего ему необходимо сохранение своей суррогатной формы на основе механической сопряжённости со своим «вьючным». Естественно, как уже упоминалось ранее, подлинная метафизика создаётся при коннектации паразита и его носителя. Это абсолютный метафизический аспект ксеноморфологии: несовместимость форм и квазиформ. Квазиформа создаётся на базе «перепрошитой» субъектной нормы, полностью подпавшей под влияние симбионта, который, как раковая клетка, вытесняет эйдетическую природу своего реципиента. Можно определить это «эффектом Циннобера» [23].
Паразитарный феномен в целом можно определить как трансформер, так как, в отличие от трансмутации, формы в нём могут претерпевать любые динамические перемещения, но только при одном условии - при сохранении в стагнированном, «замороженном» виде своей исходной природы. Трансформируется только внешняя граница, инструмент захвата, «хоботок» инфернальной химеры, но не её составляющие. Тут работает известный принцип: от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Это ситуация, когда время доноров принудительно остановлено; всё, что они могут, — это механически выполнять приказы самого паразита, создавая тем самым предпосылки для дегенерации вида и соответствующей иконологической программы своего зверя - нагуаля. Инфернальные химеры, в дальнейшем суррогатные гибриды, существуют за счёт установления внутри себя паразитарного стандарта связей; они используют коммуникативный алгоритм системы насекомых (инсектов), в частности термитника, где все составляющие изолированы друг от друга на информационном уровне. А уровней этих может быть, как в масонской пирамиде, тысячи.
На первичном идеальном тринитарном уровне пентады гибридные химеры, или просто гибриды, не могут проявлять свою деструктивную деятельность. Это просто начальные фазы трансценденции сознания нагуаля во времени. 
Их шанс на паразитирование появляется только на уровне рассудочной ипостаси бинарного ума-логоса. Этот аспект пентады разума связан уже не с внутриразумной творческой дискретизацией Св. Троицы, а с проявлением второй (если считать после самого триипостасного принципа) части софиологически бинарной модели ума, определяющей деятельность рассудка там, где возникает необходимость в самом рассудке, где ему становятся доступны как таковые интеллектуальные категории. Уязвимость рассудка заключается в техническом протоколе нивелирования им собственных субъектных чувств, сопровождающих понятия. Рассудок проявляет себя в игнорировании, по сути, любых чувств как не поддающихся его аналитическому контролю и поэтому вынесенных им за «скобки» самой рассудочной функциональной парадигмы. Как только мы покидаем первичную Троицу из всей пентады разума, то есть триипостасное основание всей ментальной пентады - Софию Неизречённую, феномен химеры сразу начинает подвергаться воздействию земных установок, то есть он становится доступен влиянию времени.