Феноменология химеры. Глава 14

Глава 14. Софиологическая химеричность. Феноменология Сыновнего двуединства. Химеричность как фундаментальное основание корреляции двуединства антропогенной и божественной природы в Слове. Ноэма времени как технический компромисс между гилетической схемой и рисунком. Проблема гилетической и геометрической корреляции мифологемного ноэтического топоса как смыслового пространства самого мифа. Фазы становления нагуаля.

Эйдос принципиально пластичен. Но это никоим образом не является акциденцией какой – либо приспосабливаемости или адаптации эйдоса к чему-либо. Наоборот, всё, абсолютно всё, должно приспосабливаться к нему, стремиться к нему, пытаться обрести единство и целостность, свойственные самому эйдосу. Феноменологически, сущностно, химера возникает в софиологическом дуализме. Это никоим образом не вынужденный, как происходит в антропогенном сознании, акт эйдоса. Софиологическая химера отличается от химер нагуаля тем, что не нуждается в иносубстанциональной медиации, в каком – либо посредничестве; она химерична исключительно относительно себя самой, то есть по отношению к своей сохраняющейся единой субстанциальной основе. Это означает, что здесь сам принцип химеричности полностью лишён связанной со временем характерологии. Данный прецедент не является аспектом какой – либо механической гибридизации, пусть, как в случае с антропогенным положением, и вызванной терапевтическими мотивами необходимости адаптации одновременно к хаосу и времени, что возможно только дискретным, попеременным образом в особой характерологической ритмологии зверя. Ничего подобного в Софии нет и быть не может. Софиологическая химеричность — это исключительно химеричность её функции, химеричность, связанная не с её субстанциальностью, остающейся целостной и неделимой, а с адресацией её интенциональных усилий. Только адреса её волеизъявления создают по отношению друг к другу иносубстанциональную химерическую поляризацию, где неизбежным образом будет формироваться метафизический «фронт» проблематичности, создающий драматический или трагический аспект корреляции этих адресов. Выбор антропогенного сознания лежит между нормой драматизма, отражающей усреднённый номинал состояния самого этого типа сознания во времени, поскольку технологический протокол химеричности именно драматичен, и трагичностью, являющейся также нормой, но нормой уже экстремальных стандартов антропогенного сознания, принудительно вытесненного в скучание своего расположения в пустыне свидетельствования этого сознания экзистенцией. И здесь уже выбор региона проистекает из двух событийных сценариев: либо он исходит из ситуации прорыва к интеллигентному смыслу, к исихии, сквозь свидетельствование экзистенцией; либо, при подсознательном отказе от высших аспектов иконологии сфинкса, начинается процесс свидетельствования экзистенции, где этот акт будет осуществлять симбионт, свидетельствуя экзистенцию как смысл исключительно индульгирующим образом, то есть извне его, смысла, эйдетической природы.
Два лика Софии отражают дихотомию функциональной направленности и полное субстанциональное единство интеллигенции в её экзистенциальных судьбах, в предоставляемой твари свободе смыслового исповедования. Но никакое антропогенное использование смысла, никакое его, даже самое инфернальное истолковывание, ничего никогда не сможет сделать с интеллигентной сущностью экзистенции, с невозможностью уничтожить саму субстанциальность смысла, его феноменологию бытия как безальтернативного аспекта бытия вообще. Никому не удастся сделать ничего с самодостаточной эйдетической сущностью самой субстанциальности свободы, как дара, предоставленного именно эйдетически через техническое сопровождение софиологически организованного выбора. Следующий за софиологической интеллигентной медиацией аспект разума, логос рассудка, презентует несколько иную картину специализации функций химер в судьбах двойственной его, ума, природы. Напомним, что бинарный аспект ума связан с его специфической уникальностью, поскольку сам принцип бинарности разума подразумевает необходимость софиологического посредничества. Это исключительное положение терминала пограничной зоны между метафизическим аспектом разума, то есть его эйдетическим аспектом, воплощаемым во второй ипостаси Духа, и воплощённым аспектом ума во времени. Конечно, вся пентада, по сути, по своей истинной природе, метафизична, но только относительно постсофиологического принципа организации разума как рассудка и ума, только относительно антропогенной природы, но не относительно природы сфинкса нагуаля. Внутриэйдетическая природа координированной единораздельности разума, сам принцип организации бинарного логоса ума, сам разум относительно себя и своей природы внеметафизичен, потому что принципиально внетрансцендентен. Разум, как явление во всех своих ипостасных аспектах, лежит в собственной топологической горизонтали, в принципиальном техническом равенстве своих приватных субъективных протоколов. Но тем не менее, даже имея единое сквозное энергемное единство всей своей природы, судьбы компонентов пентады разума, её носителей, различны. Они отличны друг от друга не в исходной феноменологической природе своего эйдетического основания - здесь они едины, - но только в своих антропогенных специализациях. Основная разница между характерологией паттернов, причастных к единоразличным софиологическим аспектам, заключается в способах их переходов, в логике внутренних связей и коммуникаций между ипостасями пентады. Химерические константы, упомянутые выше, сами по себе являются аспектами внутрихимерической единораздельности общей понятийной природы разума. Они позволяют устанавливать между собой внутрипентаграммные связи за пределами своей единичности, то есть вне изначальной автохтонной структуры каждого отдельного элемента. Здесь необходимо понимать, что химера функционирует по необходимости только во времени, поэтому в триипостасном аспекте Св. Троицы сама феноменология, природа и терминальное значение химеры становятся бессмысленными. Вне времени нет технической необходимости во внутриграничных химерических феноменах: границы лежат вне самой метафизической необходимости, а значит, коннектация происходит вне внутриграничного феномена нагуаля, в непосредственном интерферентном линеарном соприкосновении имяузнавания сущности. Если региональная коннектация происходит вне времени, то участие химер исключается; подобные контакты не создают маргиналий своих границ. Их смысловое расширение, построенное на понимании, ограничивается уровнем представлений, а представления, в свою очередь, создают границы своих допущений. Подобное ограничение создаёт форму, поскольку любая форма ограничена своим смыслом. Это правило не имеет исключений: оно работает и на элементарных уровнях горизонта энтропии, и в горизонте высшего эйдетического трансмифа, на тринитарном уровне воплощённого Слова, когда Предвечный Логос, Сын Божий, родился на Земле.
Когда речь идёт о гибридных аспектах сугубо антропогенной природы Спасителя, необходимо понимать, что обладание Им двойным Сыновством, отражающим как божественный, так и чисто антропогенный аспект, должно было. в силу того что Его миссия проходила во времени, коррелировать с общим антропогенным принципом химеры нагуаля. Элементарная логика принадлежности к антропогенному виду не позволяет избежать безальтернативной причастности Господа в Его земной жизни к самой химерической институциональности. Если Господь полностью воплощал в себе и человеческую природу, а сомнение в этом является хулой или просто аберрацией, то есть заблуждением, то и химерический паттерн для Его антропогенной сущности был неизбежен. Слишком много ересей пыталось обойти очевидный для феноменолога принцип химерической дискретности, свойственный попеременной акцентуации ликов нагуаля. Основным мотивом любой еретической идеи относительно двух Его природ всегда была концепция разрушения любыми путями связи двух аспектов Сыновства Спасителя. В этих попытках примирить для ересиархов непримиримое были построены концепции того, что соматический носитель Логоса, Его Пресвятое Тело, было иллюзией, совечной Предвечному Логосу, со всеми сохраняющимися акциденциями этой предвечности во времени, и что Господь на земле только по видимости был смертным, то есть Он и на кресте оставался призрачным, исключительно в своём единственном духовном, спиритуальном теле, а значит, страдал, если позволительно в этой ситуации сказать, «понарошку», имитационно, так как был неподвластен боли и страданиям. Эта трактовка Страстей Господних автоматически исключала ключевой аспект Его миссии - сам подвиг Креста и взятие на себя всех грехов мира. В любом случае все еретические попытки примирения двух природ заканчивались одним и тем же: гностическим умалением антропогенной природы и абсолютной акцентуацией божественной составляющей. Это были идеи исходного неравенства, поглощения одной Ипостаси другой Ипостасью, где сам факт воплощения ставил Логос в подчинённое Отцу положение. Здесь можно вспомнить правило филиокве (лат. filioque – «и от Сына») в католическом богословии. Одна из самых сложных богословских проблем — это вопрос о принципиальном единстве Предвечного Логоса с преображённой Им антропогенной природой, в которую Он входит. Проблема эта заключается в нахождении непротиворечивой, коррелятивной логики их гармоничного взаимодействия. И здесь только фундаментальный принцип химеричности может позволить понять логику Его Сыновнего двуединства. Вместе с тем необходимо понимать, что существует (не может не существовать) неисповедимая разница в реализации химерического принципа в его высшем эйдетическом аспекте во времени и в антропогенной природе. Божественный алгоритм реализации программы нагуаля, самой логики апелляции сфинкса, должен отличаться от чисто антропогенных стандартов. И разница эта заключается в том, что зверь апеллирует не к хаосу, не к тайнам экзистенции, а непосредственно к своему Прототипу, к самой Ипостаси Предвечного Логоса.
Внутриразумный эйдос, напомним, принципиально отрицает любые гибридные, механические аспекты коммуникаций с кем-либо и с чем-либо. Эйдос на любом уровне никогда не создаёт гибридных связей. Он не равен ничему, кроме самого себя, он модифицирует под себя любую сущность и растворяется без потери своей природы в любом своём целеполагании по отношению к любому феномену своего возможного творчества. В этом специфика и уникальность эйдоса.
Гибридизация — это процесс выстраивания относительного паритета природных компонентов без запуска процесса их трансмутации. Это создание такого формального типа коммуникативности, как машинерия, где композитным, формально - механическим образом соединяются любые элементы без малейшего взаимопроникновения и влияния. В случае с эйдосом такого паритета быть не может, за одним единственным в истории исключением. Если рассматривать тему космогенезиса, то любая предметная соматическая природа трансцендентным образом реципиентна, вторична по отношению к своему источнику, и только беспрецедентность самого факта воплощения Слова во времени буквально «взломала» то, что до этого считалось безусловным нонсенсом, создав безусловную фактичность, единственный в истории прецедент, саму возможность паритета, равенства двух сыновных аспектов, что без посредничества химеры нагуаля было бы невозможно, потому что, повторимся, прямой, непосредственный контакт этих природ во времени, в его условиях, исключён. 
Химеры появляются как явления только в реверсивном движении к хаосу.
Для паттерна человека химеры появляются позже, только в терминальной зоне, на границе сотворённого мира, где антропогенный вид обретает своё физическое тело. Проблема химер заключается в том, что номинально безграничный мир Идамов был лишён самой терминальной институциональности. Говоря иначе, он лежал вне границ экзистенции и, естественно, вне необходимости в смысловой феноменологии, то есть в том, что составляет сущность экзистенции. Отсутствие технической необходимости в границах как в том, что определяет сферы влияния, исключает потребность в наличии сопровождающих ситуацию терминов внутриграничного пространства мифологии. Идам не нуждался в мифологемах, потому что сам был аутентичным и завершённым мифом собственной наименованной формы. Идам идеален, потому что не нуждается в мифах, иных по отношению к собственному мифу имени. Явление, не испытывающее потребности в привлечении эйдетической субстанциональной ксении, самодостаточно в такой степени, что для него, как для феноменологической всеобщности, метафизики не существует. Здесь необходимо чётко определиться с тем, что такое метафизика и где пролегают смысловые границы применимости этого понятия. Для антропогенного сознания во времени метафизика является тем, что номинально расположено вне времени. Поэтому всегда существует проблема атрибуции места, где находится адрес эмоционального атрибутирования. Прежде всего, проблематичным является уже само понятие места, которое ассоциативно связано с топологией математического множества, а значит, с числом. Что само по себе исключает и цифровую феноменологию смыслового пространства экзистенции, и, естественно, хаос как область размещения чувственного экзистенциального массива данных. Следовательно, понятие метафизики в первую очередь является аспектом разграничения числового контента времени и цифрового множества хаоса. Компромиссом между числом и цифрой является природа ноэм, гилетического цифрового декора, обладающего направленностью, расположенной исключительно в области смысловых семантических ядер, лежащих вне числа. Поэтому, если рассматривать природу ноэм в качестве образов субъективных представлений времени, то они всегда гилетическим образом орнаментальны, а значит, как и любой декор, уже химеричны по причине вынужденной корреляции своей схемной цифровой несовместимости со стилевой числовой художественностью. Орнамент является единственной химерой, способной через стилизованное упрощение соединить чертёж и рисунок без потери их исходного смысла. Таким образом, метафизическая природа, по сути, является неевклидовой границей субъектности времени. Ноэтическая пространственность формируется внутренней гилетической направленностью синтагмы, создающей из себя и для себя уникальный стилевой лабиринт, сам компартимент, структурно ограниченный своим содержанием. Поэтому последующая антропоморфная сюжетность мифов и сказок запрограммирована в исходной схемной иероглифической форме. Именно это создаёт уникальность интенций времени, самой его возможности формирования своих представлений подобного химерического синтеза. Образы представлений времени уникальны тем, что их химеризация в своём роде эксклюзивна; она лишена обычной для классической химеры гибридности. Это не механическое соединение элементов, как в сфинксе нагуаля, где все исходные элементы сохраняют свою характерологию вынужденным для себя образом, переключаясь, минуя фазу своей теневой компиляции. Синтез антропогенного нагуаля, его «промельк», конечно, также в своём специализированном функциональном роде самодостаточен и целостен, но это целостность воссоздаваемой и разрушаемой тени, сумеречного иконографического силуэта. Бытие сфинкса нагуаля идёт, происходит при использовании алгоритмов эклектики. Ноэма никоим образом не эклектична; скорее, если рассматривать её в архитектурном ключе, она является аналогом стиля модерн, который полностью абсорбирует любые исторические цитаты, создавая на основе их сохраняющейся узнаваемости свою стилизованную версию, то есть свой уникальный самобытный образ. Этот стиль покоится на субъективных пристрастиях его авторов, даже если эти авторы - архитекторы. Поэтому именно субъективность времени позволяет избежать принципа механической компиляции, создавая автохтонные артефакты представлений, где исходные элементы переплавлены при условии, повторимся, их узнаваемости. Ноэтический декор времени не является знаковой системой. Его функция лишена возможности и смысла указания на нечто, лежащее вне самого знака. Ноэма всегда самодостаточна, она указывает исключительно на себя саму, что делает её символом. А символы символизируют своё собственное содержание, используя знаковую форму только для своего «визуализирования», то есть для явленности в самопрезентации. Таким образом, синтетическая химера ноэмы формируется временем как цифровой знаковый указатель на своё символическое содержание. Ноэма символизирует свой миф, выраженный в схемной знаковой форме, делая это в целях оптимизации затрат и усилий времени по интенсификации смысла в его иероглифическом пределе пространства сюжетных границ, содержащего этот смысл мифа. Сюжетность схемы воплощается в образе её синтетической художественности; логос, смысл самой сюжетности, определяется изначальным гилетическим основанием схемы как программного обеспечения аутентичности раскрытия сюжетной художественности самой стилизации во времени. Понятно, что, говоря о стилизации, необходимо понимать её как становление интенциональных стилей в рамках топологического пространства субъективности времени, то есть как скульптурное оформление мифа во времени.
Смысл бытия - в преображении и уничтожении своей гибридной, механически совмещённой, несовершенной двойственной природы. Этот долгий и мучительный процесс идёт через фазу химеры к обретению антропогенным сознанием эйдетической целостности без потери свободы. Это шанс быть или стать тем, кем мы хотим, в том числе, при желании, и химерой. Гибриды страшны лишь при отсутствии выбора; при его наличии — это просто формообразующие эстетические игры эйдоса, аспект его творческого раскрытия на уровне физических форм на границе субъективности и субъектности времени. Гибрид никогда не сможет преодолеть свою двойственность. Он несёт в себе признаки исходного генезиса, что отличает его от антропогенной химеры, способной создавать свою теневую целостность в мгновение своего «промелька» при срединном переходе от образа к образу. Здесь необходимо помнить о том, что данная проблема рассматривается исключительно в феноменологическом контексте бытия антропогенного сознания. Парадокс химеры антропогенного региона заключается в том, что исходно она категорически разделена, то есть не является гибридом. Химера нагуаля минует фазу механического сочетания аутентичных паттернов, гибридизируясь при этом в механический аспект диффузии соответствующих признаков только ситуативно, промежуточно преодолевая эту механику теневым образом. Гибриды во времени могут обладать различной мерой фрагментации своей диффузии. Это означает наличие множественности возможных вариаций итоговых образов гибридизации. Гибрид порождает третий вид в его номинальном смешении, не выходя из своих собственных основных базовых возможностей, оставляя при этом свои исходные паттерны в различной мере оставшейся локальной аутентичности. Химера преображается, минуя фазу гибридизации как номинальный аспект, приводящий к полному сумеречному теневому синтезу, где антропогенный образ сливается с образом зверя в общей полуантропогенной, полудионисийской иконологии. Это ситуация иконологического синтеза, где в причудливых и крайне оригинальных формах сочетаются взаимодополняющим образом эйдетические черты зверя и ангелоподобие человека. Каждая такая комбинация уникальна для каждого антропогенного сознания, потому что, как и в случае с гибридизацией, пропорциональное участие видовых смыслов и самих видов обладает беспрецедентностью. Нет ничего более эксклюзивного, чем персональный аспект полной сумеречной компиляции сфинкса в момент его абсолютной аутентичности субъектному настоящему времени: сфинкса, преодолевающего самого себя и становящегося аспектом горизонта трансценденции познания на пути к своему завершению в обновлённой временем версии Идама Предстояния. Именно через химеру сознания совершается исихастический прорыв к откровению и пророчеству. Через теневую целостность своей компиляции, создавая внутренний протокол своей собственной трансцендентной формы и входя в смысловой неразрывный синтез теневого преодоления качественного перманентного отчуждения своего состава частей, химера становится проводником к Престолу, где сознание пророков открывает для миллионов неофитов новые религии. Гибриды верифицируются, всегда оставаясь в пределах своих смысловых стандартов, поэтому их механизм является комбинаторикой - формальной перетасовкой геномов двух входящих систем для создания третьей, по сути, от них самих ничем, кроме бесплодия, не отличающейся. Вне трансцендентных возможностей химеры гибриды сознания рождают бесплодных «мулов» аналитической тавтологии. Но в лучшем случае, на основе протекающей, спекулятивно «проскальзывающей» гибридизации, может возникнуть трансцендентный выход в химеру, которая оказывается способной демиургическим образом преодолеть свою собственную раздвоенность. Химеры эйдетически преображаются, пусть и на необходимое для этого мгновение.
Необходимо самым точным образом специфицировать возникшие в контексте проблемы формы категории химеры и гибрида. Здесь мы должны понять качественную разницу между химерами, где ключевым понятием будет эйдос и судьба его интеллигенции во времени, и гибридами, воплощающими собой номинальный принцип механической совместимости ксеносубстанциональных друг другу форм. Химеры, как уже упоминалось, создают внутриграничную пространственную топологию, обеспечивающую контакт, но не обязательно эта коннектация будет интерферентной и имяузнаваемой (именуемой), то есть требующей посредничества зверя нагуаля. Потому что метафизика — это сугубо антропогенное понятие; так происходит по причине расположения этой формы сознания вынужденным образом во времени. Вне времени терминальная коннектация не обязательно должна быть метафизичной. Эдем предполагает отсутствие трансцендентной необходимости в самой метафизике, а значит, и в химерах как нагуалях. Буферное эйдетическое пространство преодолевается автоматически, так как границы Идама безусловным образом существуют вне смысловой и синтаксической дифференциации времени. Это означает, что любое имя мгновенно интерферирует с любым другим видовым именем вне ксенологических проблем, необходимых для атрибутивного имяраспознавания во времени, как это необходимо в целях безопасности делать на предварительном уровне тестовой эмоциональной аналитики. В этом контексте гибридность является техническим условием, создающим необходимость в возникновении химеры. Или, говоря иначе, гибридность можно определить как причину химеризации, но причину, работающую исключительно во времени. Повторимся: вне времени гибридность существует в качестве исчезающей характерологии номинальной фактичности контакта, преодолеваемого без посредников. В эйдетическом контексте гибридная химера, как и любой иной переходный процесс, может рассматриваться изначально только через свой исходный смысл, то есть в своей метаксюйной генологии. Статус гибридной химеры нагуаль получает, когда входит в срединные процессуальные значения своей мгновенной теневой компиляции. Это положение перехода от исходного дифференцирования ликов сфинкса до его проективного теневого завершения. Если рассматривать образ сфинкса Гизы, то египтяне построили тот медиативный аспект механически совмещённой химеры, который способен вместить субъектность времени. Иными словами, они воплотили идею метаксю, концепт медиативного положения нагуаля в фазе начала компиляции, в ситуации запуска протокола сборки элементов человеческой и дионисийской природы. При этом сам формат сборки определяется как эклектический стандарт смешивания. За ним следует фаза эйдетической гибридизации, но по отношению к первичной, ещё логически и смысловым образом распознаваемой во времени эклектической фазе, где сфинкс расположен в своём классически узнаваемом образе, следует метафизический процесс гибридного смешивания в терминале с хаосом и последующего высшего синтеза в Идаме. В фазе между разделением и синтезом нагуаля расположена система гибридного микширования двух иконологий иновидового взаимодействия, лежащего, тем не менее, в общем историческом контексте памяти метемпсихоза. В этой ситуации элементы нагуаля находятся в формальном соединении: они сопряжены уже не только механически, но и начинают существовать в смешанном режиме, постоянно переходя от полной взаимной интеграции к возрастному движению к своей специализированной партикуляции. Это и есть скрытая динамика мгновения выбора в апексе его функции - то есть то, что невозможно отслеживать эмоционально, потому что происходит это в личной пустоте пустыни скучания, в аспекте абсолютного одиночества, в метафизике равноудалённости от всего, кроме субъектного, личного, кроме экзистенции, свидетельствующей это страдание скуки своим присутствием. Образы метаксю артикулируются от терминала границ полноты самого гибридного парадокса до возвращения к своей исходной субстантивной автаркии. И происходит это латентное «перетягивание» до тех пор, пока мотив инкорпорирования не создаст конечный аспект возвращения к Идаму, что означает прорыв к беспрецедентному для конкретного сознания смыслу или, если это по каким – то причинам оказывается невозможным (а на самом деле именно так в абсолютном большинстве случаев дело и обстоит, и в этом основная причина летальных исходов, потому что институциональность смерти является единственным способом прервать тавтологию экстенсивного опыта спекулятивного домена сознания), так что повсеместно всё ограничивается континуальным стандартом времени и возвращается к исходной механике с последующим разделением на классическую фазу химерического доминирования одного из ликов. Но даже этот вариант номинальной спекулятивной редукции протоколов банального страдания имеет совершенно нетривиальную причинность и механику своей репродукции, что в любом случае создаёт сокрытую статистику впечатлений, взаимный опыт накапливающегося свидетельствования скучания. В этой ситуации смыслы также возвращаются к своим усреднённым рефлексивным значениям рассудка, что имеет значение экстенсивной логики накопления комбинаторной тавтологии элементов с появлением гипотетических шансов её ситуативного тематического преодоления. Как таковые, гибриды по самой своей идее не могут быть жизнеспособны длительное время: сам их технический протокол бытия исключает вечность. Они допускаются природой как временный компромисс, который сам по себе, автохтонно, смысловым образом не имеет перспективы будущего. Химеры, как и все компромиссы, временны; они могут обладать крайней долговечностью, но никогда не эсхатологичностью — это не цель конечного спасения, а только её эффективный, чаще всего безальтернативный инструмент. Поэтому даже естественные эйдетические химеры существуют исключительно в своём конвертативном настоящем. И это отличает симбиотический тип квазигибридности сознания от химер эйдетического гибридного типа, постоянно возобновляющих свою программу переброса ликов без ксеноморфологической метафизики. Эйдетическая химера выстраивает метафизические связи не по причине кардинальной несовместимости со своим носителем, как это происходит при паразитарной аннексии региона, а по противоположной необходимости, вызванной глубочайшей родственностью своих ликов, всегда принадлежащих к единой исторической линии памяти. И метафизический аспект инаковости здесь не носит характера насильственного ксеноморфологического оксюморона; это метафизический парадокс обратного реверсирования метемпсихической памяти одной и той же фонематической региональной статистики, поднятой из глубин тысячелетней онтологии опыта обладания технологическими именами. Симбиотические гибриды, по сути, — это технический нонсенс, элемент мнимой случайности, не имеющей, как это свойственно спонтанным аспектам подобного рода, самостоятельных последствий. Фактор гибридности играет роль спонтанной флюксии, в лучшем случае играющей медиативную, посредническую роль технического «буфера» для процессов, идущих с его помощью, и поэтому он не может обладать большой продолжительностью существования, если остаётся без прогноза качественных системных изменений как эволюционного, так и дегенеративного характера. Химера, по сути, может жить почти вечно: она будет существовать как принцип посредничества, соединяющий несоединимое до тех пор, пока само несоединимое будет проблематически актуальным, то есть пока будет наличествовать в ней техническая потребность. Потому что химера является не каким – то определённым классом стабильных существ, не постоянно бытийствующим автохтонным видом, способным продолжать своё существование за пределами времени, а кратким протоколом существования методологического положения. Если и существует химерическая субъектная сущность, то это сущность любого контекстуального смысла бытия как состояния. Во времени этот вид бытия безусловным образом проявляет себя как автохтонная сущность, но генетически он существует лишь в искусственных условиях принуждения к этим самым условиям, то есть, по сути, к себе самому как к протоколу определённого технического состояния. Поэтому любые переменные в его положении автоматически уничтожают потребность в нём самом как в химере. Химера появляется и стирается из – за фундаментальных переменных в самом внутриграничном топологическом пространстве. Одно из её трансцендентных положений в роли искусственно сведённого механического гибрида выдаёт ситуацию её статуса как лишённого естественности синтета, если понимать под самим естеством возможность быть стабильным во времени, а самое главное - обладать шансом на метафизическое постоянство своего эсхатологического бытия. Химеры не могут быть эсхатологичны, потому что они являются частью исключительно временного континуума. Они обеспечивают наличие приграничных осевых маргиналий, являясь принципом эклектичности любого эпохального перехода, осуществляющего себя только в софиологических рамках самой временной континуальности. Следовательно, химеры будут существовать, пока будет востребована субъективная континуальность времени. И так как гибриды так или иначе химеричны, то и их судьба как локального, переходного аспекта в самой переходной функции химеры, в её посреднической функции трансценденции, то есть помощи в восхождении сознания к исихии Престола или в бегстве от неё, - будет интегрирована в общий алгоритм химерического бытия. Судьбы самих технических протоколов как субъектносодержащих феноменов, обеспечивающих иное субъектное сопровождение, — это совершенно отдельная, колоссальная тема возможных логических исследований. Потому что при анализе регламентационной логики, определяющей видовую нормативность подходов к возможностям феноменологической атрибуции прогноза автохтонной субъективной возможности спасения того, что является контекстуально обусловленным состоянием, необходимо учитывать особенности антропогенного положения в постоянно возобновляемой метафизике его собственного вынужденного химерического компромисса как со временем, так и с хаосом.