Феноменология химеры. Глава 13

Глава 13. Проблемы поэзиса и логики будущего. Гностические ловушки западного и восточного богословия. Проблема богословского отрицания субстанциальной субъектности времени как того, что единственным образом позволило состояться воплощению Слова. Ментальные монады как смысловая основа понятий разума. Необходимость в экзистенции. Интеллигенция в контексте софиологических проблем дихотомии логоса.

У каждого понятия, которое содержится в разуме, как и у любого имени как формы, есть материнская основа его цифровой единичности – это незыблемая энергемная константа. По сути, понятия также обладают на базовом уровне всеобщего генома творения аналогом монады, точнее, монадой, стратифицированной соответствующим шельтом понятийности для своего имманентного соответствия экзистенции. Смысловая целостность сущности обеспечивается её именем. Одной из самых неразрешимых проблем, именно в логическом и научно – методологическом аспекте, для антропогенного сознания является вопрос его собственного будущего. Но никоим образом не будущего карьеры, то есть не социальных пролонгаций, потому что эта модель, так или иначе, является деградантной и будет приводить к реализации стратегий паразитарной успешности, а будущего, рассматриваемого исключительно в эсхатологическом контексте. Именно логика спасения, технология эсхатологии, является неразрешимой инжиниринговой проблемой антропогенного вида. Потому что в этой области научное знание, богословие или теология попали в тысячелетнюю гностическую ловушку мироотрицания, точнее, в неразрешимую петлю отрицания субстанциальной субъективности времени. И если исходить из этого положения, то все рассматриваемые стратагемы спасения на своём генетическом уровне содержат фатальную логическую ошибку, исключающую какие – либо возможности понимания и создания эсхатологической методологии. В православии существует исключительно поэтическая акцентуация, ориентирующая сознание в чувстве; однако при этом уцерковлённое сознание воспитывается исключительно в этом самом по себе прекрасном чувстве любви к Господу и ближнему, и дальнему при одновременном непонимании необходимости логического анализа всего массива молитвенных и эмпирических данных религиозного опыта, обладающего чисто созерцательным, поэтическим характером. По сути, по отношению к миру, ко всей остальной твари, по отношению к тем же животным, это оказывается пассивной позицией исключения себя из самого мира как субъекта, так же безальтернативным образом нуждающегося в спасении. Восточное православие, в силу очевидного наличия своих собственных объективных условий выживания, вынуждено было проводить политику локального гнозиса, отрицания права на спасение всей внеантропогенной, Богом созданной твари, всего творения, сосредоточив свои усилия исключительно на человеке. Западный мир оказался, уже в силу особенностей своего развития, в противоположной методологической ловушке богопознания, точно так же гностически исключив, по сути, весь антропогенный эмоциональный опыт богопознания из своих практик, построив стратегию спасения на основе избыточной рационализации веры, опираясь при этом исключительно на антропогенный разум. Это позволило создать гениальные теологические модели, но при этом, как это обычно бывает во всех инфицированных гнозисом практиках, «вместе с водой выплеснули и младенца из его купели». Основной, и, надо полагать. исторически обусловленной, невольной аберрацией прошедших тысячелетий можно назвать глубочайшее гностическое непонимание возможностей антропогенной природы Спасителя. Эта понятная аберрация создала ущербные и по своей научной сути алогичные, феноменологически незавершённые, а значит, опять же, в лучшем случае профанические, а в худшем – секторально гностические, частично или полностью инфицированные модели понимания Его божественно – антропогенной природы. Подобные модели полностью или частично игнорируют те антропогенные акциденции, само положение, обусловленное трансцендентным статусом человека во времени, саму природу времени как ключевого фактора спасения и, самое главное, природу времени как того, что единственно возможным образом позволило Господу стать носителем своей двойной сыновности. А эта проблема привела к иной, точно такой же гностической проблеме тотального непонимания механизмов эсхатологии, самой логики эсхатологической инженерии.
Эту софийную основу понятия можно также считать ментальной монадой, имеющей неделимое семантическое ядро. Это ядро невозможно разделить на смысловом, эйдетическом уровне без последующей аннигиляции сущности понятия, без его обессмысливания. Можно сказать, что любые преображения смыслов понятия, его претворение могут происходить только при условии сохранения базового уровня ментальной монады - фонематической единичности, формирующей экзистенциальный генезис. По сути, на уровне разума, в игровом контексте флюксий разума с самим собой, его сокровенный эйдос создаёт бесконечные варианты логических цепочек, композитов, синтетических конгломератов, определяющих общее субъективное содержание понятий без потери их смысла. Так как семантическая основа исходных энергемных понятийных прообразов (семантических энергем, или, иначе говоря, ментальных монад) сохраняется на идеальном уровне, то их можно определить как топологию экзистенции, как смысловое пространство её собственного субъектного региона. Следовательно, для антропогенного разума уже на его онтологически исходном горизонте природа химеры становится функциональной. И без неё невозможно представить его, разума, сакральное творчество во времени. Сокровенная «кухня», тонатор, генерирующий антропогенный разум, его рассудок, или, иначе, логос — это место трансформативного, комбинаторного претворения смысла. Высший аспект категориально различающего ума (или, иначе, антропогенный разум) работает в режиме прорыва к экзистенции через «скучание» в пустыне, в режиме метаморфологической смысловой конвертации, что означает либо фонематическое расширение, либо деградацию, свёртку пространственного потенциала. Рассудок в любом случае сохраняет свою комбинаторную функцию, потому что ему технически безразлично этическое качество того, с чем ему приходится иметь дело. Поэтому при наличии симбиотической одержимости антропогенное «вьючное» находится в ситуации ложной иллюзии сохранения своего разума, тогда как его разум купируется: он заменяется на контролируемую извне исключительно рассудочную деятельность, где процессы эйдетического метаморфизма полностью пресекаются.
Путь монады к эволюции и её преображению лежит через гибридную модель химерически - эйдетического типа, то есть через развитие принципов вынужденной гармоничной сопричастности иносубстанциональных друг другу паттернов. Это можно определить как гибридную модель софиологической механики, создающей условия для корреляции как минимум двух разноприродных аспектов. Поэтому здесь необходимо учитывать онтологическую дихотомию, то есть наличие исходной трансценденции шельтов, программирующих монаду в судьбах её имён во времени, и саму идамическую основу первоимени. Это ситуация вынесения шельта «за скобки» при его идеальной развёртке в Идаме. Иными словами, когда речь идёт о судьбах имён во времени — это означает ситуацию вынужденной видовой стратификации монад по их добровольному принятию договора со временем. Для понимания феноменологии экзистенции, причин самого её возникновения необходимо учитывать общий контекст её космологической необходимости, детерминирующей процесс её генерации интеллигенцией. А значит, необходимо осознавать объективное наличие зла, вне которого тотальный аспект наличия экзистенции как смысловой субъективности просто не имел бы смысла, по крайней мере для антропогенных Идамов. Эдем создавал положение повсеместного владения эйдетическим разумом безотносительно своего видового эшелонирования. Это означает отсутствие трансцендентной разницы в представлениях между всеми видами разума, что автоматически снимает необходимость в экзистенции. Экзистенция, как основа возникшей трансцендентной стратификации смыслов, неизбежной при ситуации видовой дифференциации разумов во времени, появляется как ответ интеллигенции на появление субстантивного зла, вышедшего из своей абстрактной ситуации знакового самоуказания в разуме в симбиотический стандарт ксеноморфологической паразитарной стратегии создания специализированной единичности колониального сознания, то есть «легиона».
Трансценденция эшелонирования монад для антропогенного сознания технически определяется двумя основными типами. Это онтологически первичные монады, такие как, например - время, монады с их всеобщим шельтом-разумом. И это, как в случае с рефлексивными монадами второго эшелона, определяет появление феноменологии, обладающей условной технической доступностью себя как того, что отцензурировано таким образом первичными монадами, то есть тем же временем. И здесь, в этой ситуации, речь уже идёт о сущностях, которые могут быть атрибутированы как операционные понятия антропогенного разума, обеспечивающие возможность ментальных игр рассудка с базовыми элементами понятийной структуры интеллигентных представлений, терапевтически ограниченных экзистенцией, то есть его, эйдоса, изначальным понятийным минимумом.
Сам эйдос, как условно симметричный и равномасштабный разуму компонент, не является химерой по отношению к разуму во времени, так как сам трансцендентным триипостасным образом естественно предшествует ему и одновременно создаёт условия условной тождественности с ним как его прообраз. Основная разница между эйдосом и эйдетическим разумом заключается в антропогенной иерархии представлений об ипостасных функциях, где сама трансценденция может быть выстроена исключительно в одном - единственном отношении, в мере своей уделённой антропогенному сознанию явленности, или, говоря иначе, в степени доступности своих функций. Дело в том, что эйдос является второй ипостасью Св. Троицы, а разум, или эйдетический логос, — это третья тринитарная ипостась. В этом тринитарном контексте говорить о какой – либо преференции или доминировании одной ипостаси над другими аспектами триединства – это сущее безумие, но в понятийной аналогеме разум ассоциирован как софиологически явленный в экзистенции аспект Предвечного Логоса, и именно этот экзистентный план появления смысловой понятийной топологии создаёт возможности трансценденции, конечно, не по отношению к самому эйдосу (потому что он апофатичен, а значит, выведен за «скобки» трансцендентных отношений), а исключительно в своей нисходящей проективной интеллигентной деятельности во времени и с помощью времени. Понятие разумности условно вторично только в химерическом контексте, то есть на уровне функционального внутрипонятийного творчества разума. Уникальность эйдоса состоит в том, что он, как единственный осевой компонент пентады разума, не может иметь гибридную, химерическую природу ни по отношению к самому себе, как к потоковому процессу, ни по отношению ко всей изначальной триаде как к метафизическому триипостасному ядру пентады. Эйдос — это «живая» вода логоса антропогенного разума, логоса бинарного ума как самого ума и как логоса рассудка. Мёртвые структуры абстракций оживают только при соприкосновении с этим животворящим потоком, он заставляет их играть, проигрывать свои роли. Хотя соборно и канонически эйдос является второй ипостасью Св. Троицы, подобная нумерация является чисто абстрактным определением, отражающим вынужденный, условный аспект антропогенных ограничений в возможностях понимания самой этой проблематики.
На самом деле пентада разума пронизывается насквозь осевым смысловым временем своего бытия. В антропогенной трансценденции рассудка, в характерном для него дискретном восприятии, эйдос, как синоним Духа Святого, онтологически предшествует разуму, то есть логосу в интенциональной «изнанке», в субъективности времени. Субъективность времени определяется образами его представлений, ноэмами, расположенными в осевой пролонгации временем своих смысловых компартиментальных синтагм, во вторичном, имманентном для него самого «внутреннем» слое представлений. Эйдос единосущен себе, то есть он не самосотворён: он единоприроден разуму как Предвечному Логосу. Если рассматривать пентаду разума во внеэйдетическом, чисто техническом контексте антропогенного восприятия, то второй ипостасью после абсолютного апофазиса Зервана, разума Отца, будет сам эйдос как первый аспект для интеллигентной организации принципа бинарности Логоса, то есть для ума. Предвечный Логос раскрывает свою природу срединного элемента пятикомпонентного «венка» разума через свою двойную сыновность воплощения. Говоря иначе, интеллигенция создаёт софиологическую дихотомию, где воспроизводится сам аспект удвоения функций третьей ипостаси, Предвечного Логоса, двойную природу сыновности которого воплотил в себе, в строе своей личности, Спаситель. Воплощённое Слово, Мессия, определял в своей природе парадокс неизъяснимой выразительности Софии, химерически, через высший аспект иконологии своего зверя - нагуаля (здесь можно вспомнить оккультные символы евангелистов), соединяя два исходно иносубстанциональных аспекта своей сыновности. Интеллигенция индуцирует экзистенцию, располагая её в исходной трансцендентной иерархии всеобщности. Она условно разделяет экзистенцию на два фронтальных, смещённых относительно друг друга аспекта асимметрии: на ту, что оказывается в ситуации своей явленности после хаоса, и на ту, что оказывается одновременно в нём самом, сокрытой в его конгломерате массива чувств, в интуитивном феномене коллективного бессознательного. То, что линейным образом было определено как положение после хаоса, на самом деле оказывается трансцендентно ниже, под ним в его функции времени, в субъективном логосе времени как хранителе числовой топологии мер.  Таким образом, хаос оказывается медиатором, тем мостом Чинват, который, по представлениям зороастрийцев [21], был построен не только для умерших, но, как выясняется, и для тех, кто вынужденным образом расположен в пустыне, свидетельствующей об их скучании по экзистенции, то есть для условно живых. Четвёртая ипостась пентады разума, рассудок, — это то, что является первым горизонтом, который встречает химеру зверя с её найденными в хаосе чувствами актуальной понятийной региональности. Рассудок определяет собой уровень бинарного логоса-ума, уже воплощённого плана, где пятый, завершающий компонент пентады разума — это плод рефлексивно-интеллектуального инструментария рассудка, предметная экспликация четвёртой ипостаси логоса, выражаемая в функции ума, который должен поставить окончательный вердикт тому, с чем имеет дело рассудок. Ум завершает выбор: либо симметричного аспекта аутентичной завершённости понятия, либо оставления смысла в его патогенной асимметрии логоса относительно не своего чувства. Когда смыслы логоса не совпадают со смыслами фонематической топологии памяти субъектного чувства, происходит пересмотр как подтверждение факта признания совершения смысловой понятийной аберрации, что является естественным риском в поиске истины, или всё оставляется как есть - в ситуации индульгирования, то есть в мотивации оправдания аберративности понятия, которое оставляется несостоявшимся по своим субъективным мотивам выгоды.
Интеллигентные представления эйдетического разума идеальны: они никогда не покидают тематическое поле его метафизического, относительно антропогенного восприятия совершенства. На уровне логоса разума подобная форма пунктуации является наиболее высоким аспектом функциональности своего собственного понятия. Наивысшее предназначение эйдетической химеры представления — это трансформация понятийной смысловой структуры, её преображение, эволюционная трансмутация, которая невозможна без качественных переходов. Единственное, чего химеры не касаются, — это состояния внутрипотокового дискретного стасиса. Можно назвать этот феномен процессом набора формального количества, процессом достижения критической массы без перехода в иное качество. Стасис эйдоса — это чисто абстрактное определение состояния эйдоса. В режиме реального времени отследить такой промежуток невозможно: он оказывается исчезающе малым. Но любой переход от стадии «куколки» к появлению бабочки является химерическим процессом. Рассматривать внутриэйдетический эйдос, Дух Духа, означает заниматься тавтологией. Эйдос всегда идентичным образом аналогичен самому себе и никогда не может быть алогичен по отношению к себе самому; у него своя внутренняя логика, эйдетическая логика, которая может быть рассмотрена только на уровне апофатических концепций невозможности познания.