Феноменология химеры. Глава 11

Глава 11. Роль эмоций в становлении понятий. Принцип эмоционального сопровождения рассудка. Каузальное масштабирование эмоциональности. Нонсенс и оксюморон в рассудочной природе.

Система контроля около и вокруг рассудочной страховки – это «оболочка» рассудочной формы, где заканчивается возможность комбинаторики в процессе охоты самого рассудка в своих собственных топологических пределах, выводящих ум к экзистенциальному свидетельствованию в пустыне конечного выбора, принадлежит эмоциональной сфере.
Эмоции порождаются процессом отсылки, обращения к разуму, представляя собой тестовый процесс интерферентного имяустановления, то есть субстанциональной кодификации по принципу «свой» – «чужой». Переживание успеха или неудачи этой единственной, подлинной деятельности рассудка мониторится сопровождающей сигнатурой эмоциональности, способной, в отличие от базовых чувств, на очень дискретном уровне сопровождать любой масштаб ментальных элементов логоса без ущерба для них. Это специфическая страховка рассудка, где эмоции, в силу своей функциональной идентичности, обладающей дискретной природой, соответствующей самому рассудку, способны кодифицировать любые локации его логосов в качестве спекулятивных субъектных модусов. Что необходимо для формирования конечной фазы понятийной региональности, возникшей в своём едином, генеральном субъектном чувстве, в живой сущности найденного смысла, цензурирующего процесс сведения этого эмоционально иррационального множества ко всей необходимой фонематической полноте типологической привязки к паттерну конкретного сознания. Суть этой страховки состоит в том, чтобы не потерять первоначальную, индивидуальную мотивацию в процессе раскрытия всей необходимой рефлексивной динамики рассудка. Способность к мутациям, изменчивость, дискретность и высокая степень лабильности - все эти необходимые для рассудка качества необходимо сопровождать, и не просто сопровождать, а поддерживать в бесконечных версификациях рассудочной ментальности, сохраняя единый ассоциативный код необходимой сохранности общей субстанциональной синтетичности гипотетически возможного.
Таких проблем не возникает на «краях» экзистентно переживаемой пустыни расположения цепочек рассудка, точнее, при прерывании этих цепочек в ситуации метафизического контакта с базовым уровнем идамического фундирования и при окончательной редакции рассудком своей деятельности на уровне успеха или неуспеха. Но основная деятельность рассудка протекает в бесконечных отсылках, в рефлексивном мониторинге своих задач, где сами эмоции позволяют создавать соматические каналы сквозного челночного движения рассудка, обеспечивая мотивационную целостность в процессе его возвращения к перепроверке своих же данных. Эмоциональный мониторинг этого сопровождения не позволяет цепочкам сигнатур потеряться в «просторах» разума; они не дают рефлексии забыть свой первоисточник, свой материнский аспект единичности хаоса, то есть субъектность паттерна и свою связь с ним. Без эмоционального сопровождения, вне возможностей неоформленного субстанционального становления самой фонематической карты понятийного региона, рефлексия превращается в формально существующую, ничем не мотивированную абстракцию, лишённую для сознания всякого смысла. Это естественные риски любого становления, ещё не пришедшего к своей конечной итоговой форме смыслового утверждения или отрицания. Квинтэссенция любой пустыни скучания заключается в апексе переживания проблематического для интенциональной «ткани» времени оксюморона, говоря иначе, чувства субъективной антропогенной имперсональности, родственного скорее природе тотального разума, чем природе паттерна самого антропогенного сознания, которое бессознательно наделяет своим образом всё, что им рождается, даже если порождённые им рефлексии могут противоречить друг другу на логическом уровне.
Эмоции лежат вне формальной рассудочной логики. Их оправдание, смысл, состоит в реализации регионом права на самовыражение при любых возможных логических ошибках и противоречиях, в праве апелляции к собственной онтологии. Наиболее характерное восприятие своих эмоций со стороны антропогенного сознания — это восприятие их как своего наиболее сильного олицетворения, как интимного, приватного явления, наиболее близкого имманентному пониманию сознанием самого себя в аспекте своего возможного продолжения. Ни рассудок, ни постоянный процесс рефлексивного сканирования, ни, тем более, ум не вызывают у субъектности такой степени идентификации с самой собой, такого внутреннего права на самовыражение, как собственные эмоции. Дело состоит в интуитивно переживаемой природе самих эмоциональных форм как аспектах возвращения их в качестве имяузнающей памяти всей онтологии или как альтернативной памяти полной внеисторической беспрецедентности возникающих региональных коннектаций, допускаемых бесконечным видовым реестром всеобщности времени. Тестовые эмоции всегда очень похожи на адресные для них конечные субъектные чувства. По сути, - это та же итоговая субъектность, но представленная прерывающимся, мерцающим образом, в качестве локальной, адаптированной к дискретной логике рассудка, проблематичности, допускающей своими техническими протоколами высвеченность своего драматического несоответствия искомому понятийному логосу или, в зависимости от иного контекстуального масштаба, точно так же позволяющей создать ситуацию повсеместно присутствующих рисков аберративного проскальзывания, допускающего определение себя как трагически игнорирующего своё несоответствие или, напротив, полное соответствие искомому логосу.
Эмоции отличаются от общего массива чувств тем, что отличны от них функционально. Их задача состоит в том, чтобы быть доступными смысловым образом. Смысловое содержание эмоциональной формы заключается в том, чтобы служить для сознания содержательно маркирующим знаком проявления его комплиментарности. Само предметное содержание эмоций, их автохтонное присутствие, может быть определено как хаосийская сигнатура, как иррациональный знак, чьё фонематическое содержание и субъектная память остаются скрытыми по причине сохранения общей феноменологии их принадлежности к чувствам. Но в силу охранительной природы своей тестовой функции эмоции, не раскрывая своего предметного обоснования, достаточно выявляют последствия существования самого своего основания в виде маркера отношения, чьи причины могут носить латентный характер. Они, эмоции, и есть знаки этих последствий, выраженные, как и положено любому указанию, в локальной форме хаосийского моделирования, где происходит засвечивание того тайного, что неизбежно становится явным, то есть отношения. Но эмоции могут вызываться и вполне понятными поводами, не нуждающимися в определении своей спекулятивной каузальности. То есть они могут носить метафизический характер каузальной сокрытости фактичности самого обоснования своего появления, и, вместе с тем, эмоции способны обладать спекулятивным мотивом очевидности своего повода. В любом случае они функциональным образом локальны в своей фактической обоснованности, но, в отличие от чувств, они могут быть абсолютно несомасштабны интерферентному прецеденту своего возникновения, своему генетическому поводу. Они всегда имеют вполне определённые смысловые поводы для своих проявлений, чёткие мотивационные границы, определяемые каузальными факторами запуска самих процессов их формообразования, то есть причинами их возникновения. А значит, на субъективном уровне сами эмоциональные формы могут восприниматься сознанием автохтонным образом внеконтекстуально, то есть как изоляты, лежащие вне понимания причин их возникновения. Поэтому они способны восприниматься региональным паттерном, его сознанием, как безопасные, хотя их безопасность, исходя из самой скрытности интерферентного процесса их возникновения, очевидным образом иллюзорна.
Сама по себе метафизическая природа рассудка, генетически вытекающая из своей медиативной роли в бинарном уме-логосе, на уровне телесности, соматики, в силу своей родственности природе разума, не является достаточной мотивацией для деятельности сознания. Феноменологически сознание предшествует рассудку, так как способно в качестве гиперноэтической пространственности хаоса трансцендентным образом существовать и без него, но рассудок вне сознания и его смысловой пространственности технически невозможен. Рассудок вне топологии сознания – это нонсенс, то есть то, что технически невозможно. Рассудок, подобно оксюморону, может быть функционально, производительным образом абсурдным. Сам абсурд возможен как противосмысленное положение взаимоисключающих смыслов одного положения. Оксюморон технически возможен именно в качестве абсурдной формы. Абсурд и есть реализованный оксюморон. Нонсенс определяет техническую невозможность существования оксюморона. Нонсенс оксюморона означает невозможность абсурда, отсутствие технических протоколов вероятностей возникновения паразитарной формы определённого зла, то есть категорическую невозможность. Нонсенс способен быть частью понятийного сущностного реестра эйдетического разума, потому что живая субъективная сущность понятия выражает себя категориально, в качестве логического принципа, имеющего субъектное обоснование в хаосийском генезисе соответствующего чувства. Логос принципиально присутствует в своём чувстве. Вне чувства он вообще не присутствует для себя самого. В пределах эйдетического реестра он, как исходное положение зла, определяемого как принцип паразитарности, для себя существовать сущностно не может, потому что на самом себе паразитировать невозможно. Исходя из этого положения, возможность сущностного, то есть субстанциального бытия зла, является нонсенсом. Но его паразитарное существование, оседлывание своего «вьючного», определяется уже как оксюморон, как форма, абсурдным образом возможная. Таким образом, рассудку доступен абсурд как форма числовой асимметрии чувства и логоса, но разум существует как гарант смысловой сохранности экзистенции. Именно эйдетический разум, его софиологический контент, гарантирует экзистенции сохранность её интеллигентных констант как её исходно внесмысловых, эйдетических оснований. Но феноменология нонсенса как фундаментального эйдетического обоснования стерильного, внесущностного логоса зла доступна в качестве сигнатуры, указывающей исключительно на себя, только в разуме эйдоса. Рассудок, способный удержать зло в его генетической абстрактности, выводя его «за скобки» собственной прикладной поведенческой мотивации, восходит к трансценденции ума. Состояние рассудка в ситуации «созревшего» оксюморона, диагностируемого как одержимость, может быть определено как состояние катахрезы, как чисто логический абсурд протекания самой рассудочной процессуальности. Между нонсенсом и оксюмороном интеллигенция проложила субъективность времени как нормативную форму экзистенциальной субъектности. Это означает, что во времени, как в функции экзистентной функции хаоса (то есть как в функциональной последовательной трансцендентной дихотомии), нонсенс феноменологически, то есть как таковой, не существует. Во времени возможны любые оправдания своих смыслов, и именно эта свобода истолковывания является функцией экзистенции, всегда сохраняющей себя в любой ситуации рассудочного атрибутирования в качестве смысла, то есть бытия как такового. Именно рассудок своим существованием является целью экзистенции. Он определяет рассудочную способность к использованию принципов оксюморона, отрицающего запрет абсурда, для создания мотивации своих катахрез. Это необходимо для функции свободы, частью которой является свобода мотивации зла с разумной позиции нонсенса, атрибутируемого именно как оксюморон, как возможный абсурд во времени. То, что эйдетически невозможно во вневременной интеллигентности разума, становится аспектом рассудочной свободы смыслового избирания своей поведенческой мотивации во времени. Таким образом, повторимся, разница между нонсенсом и оксюмороном заключается в их субстанциональном статусе, в их до - и поствременном положении. Катахреза является состоянием рассудка, одержимого «вьючным», вынужденного существовать в ситуации оксюморона, гарантированной временем свободы смыслового оправдания своей мотивации. Это не просто аспект исходного игрового моделирования своей шизоидности, где подобное состояние является технической нормой промежуточной апробации прогноза вероятностей. Здесь речь идёт уже не о рассудочных протоколах мышления, а о пролонгации мотивации, идущей извне, о внеположенной фиксации этой шизоидности как потере рефлексивного контроля этой своей функции в её чистой техничности, превращённой ксеноморфом в свой специализированный нормативный стасис.
Пассионарность своей логикой самопожертвования естественным для себя образом противостоит принципу оксюморона и, следовательно, абсурду мышления в ситуации эйдетического смыслового «проскальзывания», то есть катахрезы. Антропогенному сознанию всегда необходим рефлексивный отчёт, использование пакетированного принципа обработки данных, дифференциальный способ оправдания своей активности, самой своей пассионарности. Поэтому смысл эмоций состоит в том, чтобы поддерживать общую с чувствами природу, переживаемую паттерном как соматическую и скульптурно выраженную, то есть имеющую свою форму, точнее - телесный аналог формы, сопричастный телу паттерна. В итоге они, эмоции, как феномен, порождаемый чувствами, позволяют рефлексии рассудка стать её собственным предметно воспринимаемым эмоциональным зеркалом. Эмоции не существуют вне рефлексии, они «оправдывают» рефлексию своим основанием, своей соматической, предметно воспринимаемой формой; они делают рождение и функциональность рассудочной рефлексии легитимными и мотивированными на уровне субъективности паттерна сознания. Следовательно, теневая сторона эмоций состоит в том, что, будучи этически нейтральными, они могут оправдывать рефлексию любого порядка. В конечном итоге своего существования эмоции адресуются тому же феномену, что и породившая их рефлексия, то есть разуму. Эмоции являются выражением глубоко личного переживания региональным сознанием контакта его рассудка с массивом чувств, с хаосом. Точнее, даже не самого факта данной коннектации (потому что это функция интерферентных оснований любой коннектации, то есть чувств), а переживания всегда сопутствующего любому интерферентному прецеденту имяузнавания, сопровождающего саму коннектацию возникновения ситуативной конъюнктуры «успеха»-«неуспеха». Эту процессуальность можно определить как неизбежную драму феноменологической редукции, как отсылку возвращения к первоистокам рассудка, к разуму Идама самой ситуации. Поэтому эмоциональность формирует драматургию антропогенной институциональности представлений, драматургию меры той неизвестности, отцензурированной временем по совершенно неизвестным антропогенному сознанию мотивам и причинам.
Когда эмоциональное сопровождение рефлексии начинает соприкасаться с умом - с той его частью, которая расположена на видимой для рассудка внутренней стороне логоса, в его «изнанке», - ум получает эмоциональный удар, впечатление, отправляющее его в автономию экзистенциального предстояния в собственной пустыне скучания. Эмоции приводят упорядоченную структуру логоса в спрогнозированный хаос пустоты, в состояние скуки. Они «перемешивают» ментальность, приводят её в состояние брожения, что необходимо для проникновения рассудка в бинарный логос, в его сердцевину коллективной соборной памяти, в бессознательное. В момент касания рассудком этого гибридного, смешанного эмоционально-рефлексивного состояния ума, гибрид, то есть химера сознания, проникает до уровня бытия чувств, приводя их в аналогичное дионисийское состояние. Естественно, сам гибрид находится не в том положении, чтобы изменить или переформатировать эти фундаментальные слои природы паттерна, но и поверхностных возмущений достаточно, чтобы на алогическом уровне рождать новую обратную логическую понятийную цепочку ответа или, говоря иначе, сформировать реверсивную структуру петли запроса. Эмоции провоцируют ум на изменение, а в лучшем случае - на обновление, на модернизацию его возможностей анализа и синтеза. Рассудок обогащается новыми понятиями, связями, которые даёт ему базовый уровень ума, субъективным образом исполняющего в конкретном сознании роль эйдетического разума - его посильного для антропогенного сознания аналога. То есть вся система работает как машина, как замкнутое кольцо, имеющее свой автоматический действующий алгоритм. Вот почему так сложно диагностировать функциональную разницу между эмоциями и чувствами: потому что на уровне генома, рождающего ментальные модели, рефлексия и рассудок смешиваются с умом, а эмоции растворяются в чувствах. Этот момент слияния, гибридизации, идущий попеременно, практически ускользает от сознания в силу родственности компонентов гибрида и кратковременности его существования. Это возобновляемая константность повторения теневых «прочерков» памяти, формирующих свою статистику прерывающейся неизменности.
Чисто природные компоненты, опирающиеся на инстинкты, на подлинную механическую безусловность, выведенную за пределы контроля сознания, так называемые «службы сопровождения». не имеют возможности и, главное, необходимости в этической самодиагностике. Чувства и эмоции фонематически (то есть в своей исторической структурной памяти) лежат вне этики. Их используют ангажированно, то есть через заимствование пассивно лежащей в их основе природы. Сами по себе чувства технически нейтральны, чего нельзя сказать о причине их вовлечения. Ведь и ненависть, например, к оккупанту имеет мотивационное смысловое объяснение, и сама по себе может быть оправдана. Другое дело - метафизические аспекты, чисто энергемные по своей природе, такие как логос и его рабочая прикладная рефлексия. Они принадлежат к содержательной топологии понятий, а значит - к сфере изначальных конвенций. Поэтому, рассматривая генеалогию зла как неблаго, нельзя говорить о хаосе, где экзистенция создала свой, сокрытый в чувстве, нейтральный смысловой анклав, чей комплементарный код вынесен