Крыса

Слушай, внучок, ты про войну книжки читаешь, кино смотришь. Там всё красиво: разведчики, танки, «За Родину!». А я тебе расскажу, как оно в тылу было. Грязь, холод и подлость человеческая. И про то, как я, пацан тринадцати лет, самую настоящую «крысу» поймал.

Это в сорок втором было. Немец к Волге рвался, а у нас в городе — эвакуация, госпитали, склады. Жили мы в старом доме на окраине. Мамка на заводе сутками пропадала, а я за старшего. В доме еще соседи — тетя Паша с дочкой, да дядя Гриша, счетовод из конторы. Тихий такой мужичок, в очках, всё бумажки какие-то в портфеле носил.

И вот началось. То хлебные карточки у кого-то пропадут, то из госпиталя, что в школе разместился, морфий украдут. Народ шепчется: «Крыса завелась». А я всё думал — какая крыса? Это ж человек, гад такой.

И ведь чувствовал я что-то неладное. Дядя Гриша стал странный. Раньше тихий, а тут начал на меня покрикивать. То «не путайся под ногами», то «чего уши развесил, пацан?». А глаза бегают.

Однажды вечером пошел я на чердак — у нас там сушилось белье, да я заначку свою прятал, кусок сахара, что с пайка остался. Захожу тихонько, а там — свет от фонарика. Гляжу: дядя Гриша. Стоит на коленях, отдирает доску в полу. А в тайнике — рация! Маленькая, зеленая, с проводами. И бумаги какие-то, карты.

У меня сердце в пятки ушло. Я, дурак, шаг назад сделал, скрипнула половица. Он обернулся. Лицо белое, как мел, а потом перекосилось.

— Ты чего тут, щенок? — зашипел он. — Подглядываешь? Ах ты, паскуда малолетняя!

Я стою, слова сказать не могу. А он ко мне подскочил, схватил за шиворот, трясет:

— Молчать! Понял?! Если кому пикнешь — придушу. Ты меня понял, выродок? Ты никто, понял? Мразь ты, а не пионер. Скажешь кому — и мать твою, и тебя... В расход!

Он меня «крысой» обозвал. Меня! В моем же доме. И тут... знаешь, внучок, в голове что-то щелкнуло. Страх куда-то делся. Осталась только злость. Лютняя, холодная. За мамку. За тетю Пашу, у которой карточки украл. За наших раненых, что без лекарств мучились.

Я не помню, как рука сама вверх взметнулась. Я ему не в лицо — я ему в очки заехал! Кулаком. Хрясь! Очки вдребезги, он отшатнулся, заорал. А я — не будь дурак — ногой по рации! Хрусть! И с чердака кубарем.

Он за мной, но я по-пацански, через перила, через двор — и прямо в комендатуру. Забегаю, весь трясусь, кричу: «Там! На чердаке! Рация! Предатель!»

Прибежали. Взяли его тепленьким. Он там еще пытался отпираться, мол, пацан наврал, но рация-то — вот она, разбитая, с документами. И бумаги при нем.

Потом был суд. Трибунал. Мне, пацану, благодарность объявили. А дядя Гриша... его расстреляли. Оказался он не счетоводом, а немецким агентом. Ждал сигнала, чтобы мост взорвать.

Вот так, внучок. Не всегда герои — это те, кто с автоматом на передовой. Иногда герой — это мальчишка, который не испугался, когда его «крысой» обозвали, и дал в морду предателю. Потому что «крыса» — это не тот, кто в подвале шуршит. «Крыса» — это тот, кто в человеческом облике прячется, чтобы своих же, в спину...