Феноменология химеры. Глава 8

Глава 8. Конверсионный след инерции настоящего времени. Понятие шага восприятия. Понятие «просвета» настоящего. Время как просвет абсолютного метафизического мгновения настоящего. Положение рассудка. Трансценденция разума и экзистенции. Медиативная функция ума.

Просвет настоящего, определяемый как шаг внимания, создаёт не просто аспект своей очевидной беспрецедентной значимости, но главное состоит в том, что его специализированная «инерция», субъективно воспринимаемая протяжённость, какой бы формально малой или большой она ни казалась, - а это в любом случае терапевтический аспект «кажимости», который становится опорой эмоционального внимания. И на это основание каждый раз осуществляется огромное давление массива всего реликтового времени. От механического «смятия» регион спасает его фонематическая ограниченность, то есть историческая обусловленность самого внимания. Давление времени не является фактическим прессингом всей его ноэтической фактологии во всей своей целокупности, так как в подобном случае бытие субъектности технически свернулось бы, как свиток. Речь идёт о давлении в форме присутствия, нейтральности, которое, по сути, совершенно не нейтрально. Время присутствует в своих стилевых ноэтических субъективных формах осуществляемого им представления, но в любом случае оно всегда проецирует смыслы, то есть оно присутствует экзистентно в своих образах. Поэтому историчность является фильтром, создающим встречное коррелирующее движение фонематической фильтрации всего поступающего смыслового массива данных. Память осуществляет отбор актуализированных ею же аспектов. Причём это цензурирование осуществляется в теневом горизонте нагуаля, то есть из подсознания, из сумеречного аспекта химеры сознания. Оно воспринимается на бессознательном уровне как печать своих смысловых приоритетов, мотивационного постоянства, хронически и безальтернативно переживаемой значимости воспринятого как ценностного аспекта самого времени, пребывающего во всей своей тотальности. Парадокс восприятия экзистенции в том, что она присутствует на границе с субъектностью как нечто аналогичное времени и воспринимается не в своей исходной субстантивной стерильности, а через медиацию чувства времени, временящего себя в «ускользающем» режиме, вне любых образов и субъектных аналогий. Сознание видит в просвете минимального шага своего внимания, в своём подлинном настоящем, сразу всю совокупность бытия, но видит его нейтральным, косвенным образом. Оно видит абсолютный метафизический «просвет» времени в настоящем, создавая вокруг этого мгновения ока то, что Э. Гуссерль определял как инерцию заступания и инерцию ухода времени из этого просвета, как «протенцию» и «ретенцию» времени [17]. Эти феномены создают для антропогенного сознания предметный терапевтический аналог смысла самого времени, который не зависит от кратности и хронометража самого восприятия. Поэтому для понимания смысловой значимости времени достаточно минимума «просвета» в его фактичной, образной предметности. Точнее, достаточно инерционной фиксации самой потенции времени, где происходит пересечение деактуализированного самим своим заступанием терминала самого просвета восприятия времени в его настоящем. Это приводит к созданию условного протокола автаркии шага восприятия. Эта мера существует независимо от всего конверсионного массива, от времени присутствующего настоящего, и эта условность в определённой степени олицетворяет весь массив времени в его минимальной представленности. Шаг восприятия настоящего определяется атрибутирующим его таковым образом чувством. Это абсолютно узнаваемое каждым антропогенным регионом особое чувство, когда настоящее для него длится. Потеря этого чувства в его смысловой актуальности так же не вызывает никакого регионального сомнения, использующего эмоциональные рефлексии тестовых программ, атрибутирующих время. Иными словами, антропогенное сознание всегда понимает, где находится фокус внимания его мотивационной операционности. Что, в свою очередь, создаёт неизбежные, специфически антропогенные риски абстрактной деструкции сознания, так как отдельно взятый аспект мотивации внимания может рассматриваться самой субъективностью как смысловым образом равный всему массиву гипотетических возможностей экзистенции. Переживание абсолютной самоценности дифференциального просвета в его исчезающе стёртой, почти неразличимой для сознания отделённости, иными словами, фиксация, установление меры начала следующей пороговой границы, определяющей разницу с иным шагом внимания, приводит к тому, что гибридные химеры получают техническую возможность изоляции друг от друга партикулярных аспектов восприятия региона. Этот процесс создаёт у антропогенного субъектного присутствия наведённую, то есть ложную иллюзию смещения и последующего замещения масштабной сетки смыслов, где дифференциальный минимум восприятия в сознании воспринимается как виртуальный максимум всеобщности. Эта подмена понятийной кратности основывается на условно «нормальном», естественном фундаменте самого факта легитимности переживания как «само собой разумеющегося» и на самой подлинности существования природной закономерности феномена монолитной общности времени. Подмена происходит не на дионисийском уровне тотального синтеза времени, а на понятийном уровне логоса, который принципиальным образом дискретен, то есть сам по себе не синтетичен. Однако симбионт, паразитарная химера, пользуясь стандартом синтетической целостности антропогенного восприятия, принципиальной аутентичностью хаоса себе самому в его выразительных аспектах, то есть в чувствах, создаёт на основе этого чисто дионисийского (хаосийского) феномена виртуальную модель ложной инфинитезимальности единичного логического элемента, отдельной сигнатуры, которую химера размещает строго в просвете интеграла восприятия времени и которая по определению не обладает и относительно остальных сигнатур не может обладать полной смысловой аутентичностью. Эта подмена логосом хаоса приводит к инфернальным ловушкам сознания и локализации сознания в пределах интегрального минимума восприятия, хотя сам региональный паттерн начинает видеть этот фактический минимум смысла сигнатуры как целостный синтетический комплекс, обладающий перспективами смыслового развития, то есть как поток. Гибридные химеры сохраняют восприятие отдельного фрагмента времени как обладающего своей имманентной подлинностью и безусловной образной ценностью. Симбионт кладёт виртуально автохтонную, квазиединичную проекцию этого переживания завершённой смысловой полноты, экзистентной подлинности на ментальный комплекс рефлексии как аспект влияния на инструмент этического выбора, то есть как на нечто, лежащее за техническими пределами стабильной природы чувств, на чистую ментальность. Безусловная легитимность стандарта времени эксплицируется на стерильный понятийный логос рефлексии и на её ментальные цепочки сигнатур как якобы обладающих такой же подлинностью значения, как и субъектные основания, то есть чувства, лежащие в основе эмоциональных оболочек самой рефлексии. А значит, гипотетически, сознание может считать любые этические решения истинными только потому, что они находятся во времени и окрашиваются его подлинностью. В итоге любой выбор воспринимается как обоснованный самим временем, то есть как правильный. Сознание попадает в ловушку просвета своего восприятия, так как даже минимум временности совершения ошибки может стать основой для формирования долговременной патогенной стратегии суицидальности. Происходит гибридизация изначально целостного феномена: эйдетическая основа ментальности, чувство, отсекается от своей предметной основы и выносится за пределы своей софиологической структуры в хаосийский топос. В итоге ментальность вне своей эйдетической основы становится беззащитной в аспекте этического применения, так как лишается таксонометрического маркера, определяющего этическую направленность ментального вектора. Регион при этом может находиться в состоянии искусственной амнезии, наведённой паразитом. Он способен ничего не чувствовать, а значит, оказывается в ситуации смыслового «проскальзывания». Он ничего не понимает — это и есть результат, итог воздействия гибридной химеры. Но для маскировки этой потери химера создаёт пролонгацию в каждый отдельно взятый просвет одного и того же тотального аспекта, чувства безличной всеобщности, которое, конечно, не может создавать предпосылки для моральной версификации, определения этичности или неэтичности конкретной сигнатурной цепочки или целого концептуального комплекса. Этот инфернальный аспект можно определить как квазинейтральность, как подделку под экзистенцию. Однако здесь необходимо упомянуть, что тот же самый механизм абстрагирования просвета времени может нести в себе альтернативный смысл, когда сама логика аутентичности любого фрагмента времени всему его присутствию определяет действительные значения совершённого или совершаемого мгновения как имеющего абсолютное приоритетное значение. Так происходит в моменты исихиального восхищения духа к своему Идаму. Это можно определить как феноменологию абсолютного метафизического мгновения, когда основываются новые благие религии. Иными словами, время способно мгновенно дезавуировать любые смыслы или, наоборот, так же мгновенно их индуцировать.
В этом контексте само время можно рассматривать как растянутое метафизическое мгновение, как инерционный шлейф конверсии его собственного первоимени, его сущностного Идама. 
Здесь рассматривался механизм того, как, используя имманентную красоту времени, симбионт способен «протянуть» силу самой красоты за пределы её эйдетической меры, за смысловые границы применимости конкретных смысловых аспектов этой красоты, в сторону, расположенную дальше необходимых для её целей. Противостоит этому явлению пассионарность, способность различения этических императивов, способность к выбору света и, главное, возможность создания долговременных стратегий воплощения благих аспектов. Пассионарность — это тот феномен, который позволяет сознанию поддерживать волевой импульс демиургии. Страсть формирует силовое основание для испытывания самой феноменологии переживаний. Страсть – это не совсем чувство, её можно определить как силовую, экстремальную аффектацию чувства, как возможность создания для чувства его выразительного аспекта. Ведь, строго говоря, чувство может иметь нейтральный характер своего практически исчезающего, но, тем не менее, номинально длящегося присутствия. Говоря иначе, оно может существовать совершенно эфемерно, призрачно. Поэтому пассионарность — это способность переживать сильные и сверхсильные, буквально «сжигающие» сознание чувства. Страсть является силовым основанием, чистой энергемой, позволяющей чувству состояться как таковому. Драматургия страсти, в частности, позволяет рассудку отказаться, пожертвовать своими нередко привычными, устоявшимися, но при этом ошибочными представлениями, сжечь ненужные отработанные шаблоны рассуждений, даже сами свои чувства, ради эйдетического просвета во времени, ради момента истины. Этот отказ, конечно, чаще всего имеет локальный, временный характер, но именно нередко он начинает определять глобальные, долговременные стратегии выживания.
Однако сам процесс принятия решений является всегда проблематичным поведенческим аспектом, так как сам рассудок, находясь в плену условностей и нередкой патогенности изначальных унаследованных конвенций, может испытывать в момент самого выбора истинный цугцванг.
Момент истины, осознанное мгновение абсолютного метафизического присутствия, его ослепительная тьма стоит рассудку очень дорого, потому что бесплатных истин не существует. Но импульс познания позволяет рассудку, заглянув в «просвет» времени, использовать возобновляемость шанса настоящего, тем самым меняясь и каждый раз заново возвращаясь к собственной масштабной сетке, к своим техническим стандартам. Привычки мышления, стандартные настройки субъективного разума, то есть рассудка, после подобных прорывов будут неизбежным образом изменены. Но не каждый рассудок способен постоянно отслеживать свои обновления, для этого необходима ментальная дисциплинарная практика. Нередко рассудок вообще не замечает собственных изменений, ведь они могут носить чисто технический характер. Парадокс статуса сознания состоит в том, что глобальный масштаб эйдетического разума не позволяет аутентичным образом, на основе объективных мер, сравнивать опыт рефлексии до и после самого «просветного» прецедента. Это технически невозможно, потому что антропогенное сознание не обладает измерительными шкалами для подобных сравнений. При этом оно не может не отмечать изменений своих возможностей, ведь базовый метафизический уровень даже антропогенного разума, идамического ума, всегда стабилен, подлинная экзистенция неизменна и любые качественные переменные в методологии мышления, в самих ментальных протоколах, воспринимаются самим антропогенным сознанием естественно, как нечто само собой разумеющееся.
Любой контакт рассудка с разумом создаёт драму смыслового просвета. Для своего фундирования рассудок формирует фокус персонифицированного восприятия эйдетического разума, наделяя его посильной для себя субъективной версией доступности. Возникает суть феноменологической драмы рассудка, оксюморон значений, с которым ему постоянно приходится иметь дело. Рассудок оказывается в стандартной для себя ситуации, создающей прецедент экзистенциальной индивидуализации собою того, что, с точки зрения антропогенной субъективности, если и не может не быть субъективно обусловленной личностью, то в масштабной сетке самого рассудка принципиально непредставимо. Рассудок не сопоставим с разумом хотя бы потому, что разум является хранителем экзистентных смысловых констант, его можно определить как гаранта экзистенции и, соответственно, самого смысла. Разница между разумом и экзистенцией заключается в трансцендентном статусе, в специализации топологии, занимаемой этими феноменами горизонта. Эйдетический разум исходно ипостасирован во времени, потому что его аутентичное интеллигентное присутствие несовместимо с субстанциальной «тканью» субъектности времени. Разум ипостасирован во времени как экзистенция. Статус разума фундирован в Предвечном Логосе, создающем (точнее, рождающем, генерирующем из себя) свою апофатическую рефлексию представлений - интеллигенцию. Интеллигенция, в свою очередь, формирует софиологически доступный синтаксис, определяемый как бытие, как бытие именно смысла и больше ничего. Потому что кроме смысла бытийствовать просто нечему. Это бытие смысла определяется как экзистенция. Таким образом, бытие как экзистенция, при всём своём очевидном величии, трансцендентно несопоставимо с положением эйдетического разума, создавшего её как форму своей ипостасной смысловой доступности творению. В антропогенном представлении разум всегда остаётся чем - то фантастическим и, вместе с тем, доступным, смысловым образом неизменным в своей природе. Суть драматургии рассудка заключается в том, что характер его дискретности, способ его феноменологической положенности, его функциональный статус, диктующий ему методологию обработки вводных как локализованных аспектов, фатально задан самой естественной логикой логоса в контексте рассудка. И эта заданность принципиально противоречит монолитной, потоковой природе разума. Рассудок всегда вынужден выбирать между критическими локациями информации, между конгломератами её частных аспектов. Он сравнивает их на уровне первичной рефлексивно-интеллектуальной аналитики, не думая о глубинной подоплёке, о многоуровневой системе самой пентады разума, четвёртым элементом которой он является. Задачей рассудка в контексте самой пентады является подготовка предварительной калибровки, произведение системного анализа эмоциональных тестовых вводных, создание основания для окончательного понятийного синтеза ума, проводимого самим умом по своим ноуменальным типологическим признакам.
Но именно «хождение по мукам» интуитивных прозрений, прикосновение к экзистенции создаёт бессознательно усвоенный опыт, позволяя набирать необходимую статистику для формирования рассудком своей мотивации отбора и выбора на уровне рефлексивной комбинаторики. Понять дискурсивный характер рефлексии рассудка невозможно, если не учитывать паузу, возникающую между ролевой дифференциацией «говорящих» сторон, между запросом и ответом. Эта пауза является временем, необходимым для незаметной отсылки к интуитивному конгломерату для последующей кодификации, с быстродействующей обратной связью в виде модификации внутреннего диалога, приводящей к ролевой конвертации, к смене ролей, где запрос становится ответом, а ответ создаёт из себя новый запрос. Подобные переменные невозможны без пустоты между дискурсивными ролями рассудочной рефлексии. Здесь, играя с понятиями, можно сказать, что механизм дискуссии протекает как проблематическая рефлексия самого рассудка в просвете между рефлексивным запросом и ожиданием ответа, если он, конечно, вообще приходит.
Очень важным качеством рассудка является его способность к перегрузкам, к самопожертвованию, к стиранию в силу необходимости своей дискурсивной природы.  Эта форма самопожертвования связана со способностью к отказу от признаваемой аберративной предметности через принятие монолитной природы истины. Это свойство рассудка можно определить как способность приобщаться к акциденциям разума. Подобная адаптивность определяет способность региона к подлинному творчеству, к пассионарным проявлениям. Это идеальный алгоритм рефлексии, где она неизбежным для себя образом должна жертвовать не только своими качествами, но и своей рефлективной составляющей предметностью, когда и, если ответ из горизонта бессознательного будет противоречить этому предметному содержанию.
Парадокс рассудка состоит ещё и в том, что, будучи самым нестабильным аспектом пентады, порождающим бесконечные рефлексии и отсылки к базовой корневой системе коллективного бессознательного, то есть к хаосу, он, рассудок, на уровне чисто эмоциональной формы всегда сохраняет качество своей функциональной неизменности, создавая у сознания ощущение собственной целостности и завершённости.
Ранее упоминалось об эмоциях, которые, являясь рефлексией чувств, естественным образом провоцируют и поддерживают рассудочную деятельность, сопровождая её на пути к самой возможности ментальной кодификации этих чувств, их видовому опознанию и пониманию. Это и есть путь к самой границе ума. Сущность эмоциональности состоит в том, что она выполняет для рассудка те же функции, что чувства для разума. Вне чувственной сферы метафизическая основа разума для антропогенного сознания недоступна. Процесс формообразования понятий разума не имеет линейной коммуникации, прямого и непосредственного выхода на рассудок. Это остаётся проблематичным, даже если гипотетически задействовать посредника, пребывающего во всех ипостасях пентады разума, - умный логос. Здесь помощь химеры сознания исключена, потому что она, как правило, связывает ксеносубстанциональные аспекты, тем не менее нуждающиеся в коммуникации, а разум и рассудок во многом идентичны, и поэтому связь между ними может осуществляться исключительно в едином трансцендентном восхождении или нисхождении, если речь идёт о разуме. Именно ум является медиативным аспектом связи между разумом и рассудком. Здесь для связи необходима интуиция. Структура разума, технические протоколы его работы супраментальны и в буквальном смысле предельно ноуменальны; иными словами, непосредственным образом для антропогенного понимания они недоступны. Топология эйдетического разума, даже в его ипостасном экзистенциальном верифицировании, не является тем, что антропогенное сознание способно невольным образом ассоциировать со своим рассудком. Разум не просто хранит понятия; в форме понятий он хранит смысл, то есть само бытие, саму его субстанциональность. А это, в свою очередь, значит, что разум становится не просто чем - то, что сродни каталогу или библиотеке; разум является местом обитания смысловых понятийных форм во всей их эйдетической, Богом данной смысловой полноте. Это топология идеальных живых сущностей, мир их субъективного личного смыслового присутствия в экзистенции и для экзистенции. Но сам разум существует совершенно не ради экзистенции и даже не ради трансценденции, чью структуру он использует для выстраивания своей пространственной тектоники. Разум существует сам по себе, и в этом его колоссальное отличие от всегда обусловленного самим разумом рассудка, который автохтонно, то есть для самого себя, вообще не имеет смысла.
Единственная возможность для разума вступить в контакт с сознанием — это перевести свои сигнатуры в форму, способную к коммуникации с рассудком, в его, разума, присутствии на уровне чувств.
Чувства, по сути, тоже двойственны, бинарны. Это, условно говоря, плоскость, одной стороной входящая в непосредственное соприкосновение с разумом и его экспликацией. Но разум – это понятие абстрактное, субстанциально он вообще не специфицирован, к нему обращаются как к всеобщему ресурсу и обращаются через экзистенциальный фильтр бытия. Ранее уже упоминалась разница между разумом и экзистенцией: последняя является субъективным аспектом личного смыслового присутствия, то есть экзистенцией, где сам смысл интеллигентным образом сертифицирован как доступный для антропогенного усвоения. В то время как разум вообще не имеет никакого специального отношения к возможностям антропогенной рефлексии, он эйдетичен и в любых своих ипостасных аспектах тринитарным образом апофатичен. Говоря иначе, разум хранит то, что никогда не сможет быть смысловым образом экзистентно, то есть то, что расположено за фонематическим пределом памяти, определяющей собой экзистенциальный синтаксис.
Разум не является умом, который проявляется в своей первичной, локальной, то есть понятийной ипостаси высших возможностей антропологической специфичности. Этот профиль - пятая ипостась пентады разума; ум, по сути, не что иное, как последний довоплощённый аспект триады. В ней он является завершающей антропогенной формой, хранящей память Идама каждой сущности. То есть речь идёт о дискретности в форме каталога, хранящего спецификацию разума в его умном антропогенном профиле. Это хранилище фравахаров творений, несущее в себе возможность феноменологического формообразования понятий на базе ума, с которым интуиция соприкасается на своём довыразительном, довербальном уровне. Чувства воплощают во времени вторую ипостась пентады разума, чистый логос эйдоса, что в общем контексте разумности можно определить как эйдетическую составляющую логоса, как его эйдетическую основу. Регион обитания чувств – это хаос, интеллигентно – проективная, протовременная граница между первым и третьим аспектами пентады, софиологически выстроенная область между Предвечным аспектом Отца, самим эйдетическим разумом, и Предвечным аспектом Логоса, тринитарного ума. Естественно, здесь не может идти речи о какой – либо четвёртой ипостаси Св. Троицы: когда мы используем понятие «между», то говорим об этом «между» исключительно в воплощённом контексте субъективной мистерии смысла, то есть в контексте состоявшейся экзистенции. Чувства в софиологическом воплощении – это посредники, способные перекодировать любые сигнатуры с языка разума на язык рассудка, то есть, в конечном итоге, ума.