Феноменология химеры. Глава 6

Глава 6. Эмоциональная дискретность и монолитная массивность чувств. Феноменология страсти и равнодушия. Нейтральность. Пентада разума. Интеллигенция и интеллигентность. Интеллектуальность как искусство узнавания наименованности. Скучание как искусство узнавания принципов наименовываемости. Феноменология прерывания рассудка. Понятие подсознания как пустыни экзистенциального скучания.

Чувства являются настолько глобальным, всеобъемлющим аспектом информации, что для антропогенного сознания представляют собой постоянный вызов. Субъектный регион, в силу химеричности своего положения, постоянно вынужден переживать драму принципиальной разномасштабности одновременного, синхронизированного восприятия несовершенных возможностей своего представления в его попытках логической, понятийной расшифровки кода собственных чувств и тотальной, гигантской размерности самих этих сокрытых массивов чувств, переводя эту драму в доступный для себя аспект тестовой эмоциональности. Один из мотивов формирования эмоций — это антропогенная склонность к восприятию их как аналогов той меры, той степени осознанности, которая является спекулятивным образом доступной антропогенному виду в его собственном горизонте энтропии. Сравнительный аспект понятого и гипотетически, потенциально непонятного, непрочувствованного создаёт эти эмоциональные «импланты» как компромиссы, позволяющие антропогенному виду прочувствовать свою малость, свой истинный масштаб рядом с хаосом, хранящим эти континенты чувств как тотальный информационный массив, как конгломерат, носящий невербальный характер, но при этом именно с помощью эмоциональной институциональности не дающий виду отчаиваться от осознания самой этой формы закрытости. Чувства — это наиболее близкие природе эйдоса феномены, обладающие, как и он, потоковым, недифференцируемым бытийным стилем. И это отличает их от субстанционально дискретной природы самой эмоциональности. Чувства хаоса обладают принципиальной тотальной слитностью, даже монолитностью, и, тем не менее, существует интуитивное понимание наличия в них корпускулярной структуры, которая встроена в основной поток вне того, что сознание способно воспринимать как форму, как границу. Корпускулярной имплицированностью чувств является их фонематически структурированная цифровая память. Получая доступ к возможностям перекодировки потоковой информации, рассудок создаёт внутри потока необходимую для себя специализированную локализацию, матричную структуру, обладающую границами для создания ментального аналога субъектного хаосийского присутствия. Точнее, наоборот, существует запрос на ответ; этот запрос формируется на уровне антропогенной мотивации, необходимости и т.д. Запрос является проявлением страсти к бытию, то есть пассионарности. По сути, он и есть страсть как таковая -высокая страсть или низкая, но в любом этическом модусе мы имеем дело с проявлением неравнодушия, то есть со страстью. Равнодушие – это не нейтральность, которая ничего никогда не запрашивает; равнодушие по своей сокрытой сути никогда не бывает нейтральным: оно создаёт для себя декоративный модус нейтральности, являясь прямым отрицанием своей презентации. Оно пассивно ожидает, когда ответственность за запрос, его формирование и ожидание ответа возьмут на себя другие, полагая, что чужие решения для него не приговор, а нечто сродни благословению. Равнодушие раскрывается как такая же форма страсти к бытию, но страсти к чужому бытию, нередко выступающему в роли объекта долгосрочной стратегической утилизации. Оно мгновенно сбрасывает маску нейтральности, оказываясь тем, чем оно является на самом деле, - страстной паразитарной стратагемой.
Ум создаёт предпосылку для запроса на уровне понятий разума. Он осознаёт мотивацию, саму проблематичность - точнее то, что сознание для себя определяет, как насущные проблематические вопросы, - потому что сам разум лишён внутренней конфликтности и драматургии в эйдетическом понимании этого слова. Если пентада разума определяется проигрыванием тринитарного Логоса через все Его триипостасные доминации, являясь апофатическим аспектом Разума Отцовства, Разумом, хранящим логику беспричинности Любви, Эйдосом как Св. Духом и, наконец, Разумом Предвечного Логоса, Логосом Логоса, то именно рассудок оказывается четвёртым аспектом становления своей вершины, инжиниринговой операционной основой для пятого, высшего горизонта антропогенной ментальной программы категориального различения – ума.
Эмоции рождаются на поверхности океана чувств как реакция «эго» на постоянное раскрытие драмы рассудка, который, как рыболов, постоянно закидывает ментальные сети, пытаясь отыскать нужный результат. Но, следуя чисто художественной аналогии, только Ум способен превратить рыболова в акцидентально, субъективно идентичного своему уму Короля – Рыбака. Динамика запроса порождается характерологией зверя нагуаля, акциденциями его видовой иконологии, то есть, опять же, чувствами и возможным ответом, который необходимо конвертировать на уровне рассудка. Запрос онтологически, в силу своей дионисийской природы, сопровождается эмоциональным «штормом», так как в конечном итоге во всём этом задействовано «эго», субъективность со всеми её постоянными аффектами, реакциями эмоциональной неустойчивости, лабильностью и переменчивостью. Понятие запроса отличается от понятия вопрошания тем, что технически запрос идёт в дионисийском каноне зверя химеры нагуаля. Он может формироваться из непредставимых имманентных горизонтов своей столетиями или тысячелетиями вынашиваемой каузальности. Вопрошание является антропогенной технологией построения запроса, его аналогом. Как правило, оно лежит в «верхних» топологических горизонтах фонематического присутствия антропогенной памяти и поэтому чаще всего имеет спекулятивный, конъюнктурный характер; но сама спекулятивность в этой ситуации не носит обязательный структурный характер, она так же произвольна и полностью зависит от трансценденции конкретных антропогенных представлений. Таким образом, запрос оказывается чисто историческим феноменом памяти, в то время как вопрошание выглядит как интерес, рождающийся из просвета сугубого настоящего, хотя на самом деле оно всё равно апеллирует к историческому аспекту, к онтологии, где проводником служит сумеречный зверь химеры нагуаля.  Хроническое и в силу этого практически уже не диагностируемое, фоновым образом скрытное болевое сопровождение - иначе, хронический прирождённый стресс - давление самой технической необходимости постоянной поддержки конвертативной функции химеры своего сознания, сопровождающей своими протоколами инжиниринговой поддержки любой запрос, переходящий в вопрошание, — это то, что является на очень глубоком уровне имманентным переживанием для любого антропогенного сознания. Это то, что можно определить как постоянный видовой вызов для самой антропогенной природы. Способность держать запрос, поддерживать его в актуализированном состоянии вызывает естественное напряжение и эмоциональную рефлексию, связанную с характерной специфической неопределённостью дионисийского статуса самого запроса. Интеллектуальный уровень стрессогенности антропогенного алгоритма вопрошания оказывается прямо пропорционален эмоциональной глубине запроса. Пассионарность позволяет выдерживать напряжение ожидания долгие периоды, а сверхпассионарность способна выносить огромные по меркам человеческой жизни сроки своего мотивационного удерживания.
Отсутствие ярко выраженной пассионарности в иконологической программе вида зверя нагуаля не позволяет антропогенному сознанию, ориентированному на тривиальные среднестатистические понятийные нормативы своей общей императивной мотивации, формировать вопрошания, способные составлять интеллектуальные контенты трансценденции. Усреднённость сознания не способна ждать ответы, даже если их удалось спонтанно сформировать на высоком мотивационном уровне.
Рассудок, точнее его инструмент - рефлексия, как частный аспект логоса, постоянно пробегает по этой «нити» вопроса, находясь в лабиринте Ариадны, в хаосе своих неразобранных чувств, пытаясь заглянуть выше своей «ватерлинии» рассудка, в иную аналитическую высоту лабиринта интуиции как видимого логоса чувств. По сути, этот процесс уже является рефлексией в её чистом виде.
Эйдетическая форма рефлексии, или интеллигенция, по А.Ф. Лосеву [13], и есть источник антропогенной способности к самосознанию, к смысловому квалифицированию, определению своих мотивов и действий на уровне этики, морали, культуры. Рефлексирующее в эйдосе сознание определяет себя как антропогенно интеллигентное. Но феноменологически, по своей сути, интеллигенция является акциденцией, субстантивно лежащей вне рассудка, вне всей пентады логоса. Она как свойство принадлежит всей триипостасной природе Предвечного Логоса, каждому Его отдельному Лику. Это, как уже было упомянуто выше, бинарный софиологический аспект эйдетического представления, в этом абсолютном сознании технически идентичного, полностью слитного с функцией демиургического воображения. В эйдетическом контексте представление является автоматической функцией творения. Следовательно, рефлексия, в отличие от рассудка, не может быть определена как его инверсия в рамках пентады. Она является не только внутренним коммуникативным аспектом познания, но и обязательно должна выполнять функцию пятикомпонентной связи. Рефлексия организовывает для рассудка внешнюю ментальную сферу коммуникаций, социально артикулированных - от обретения обязательной статистики элементарного межличностного общения в горизонте повседневности, получения и использования образовательных, профессиональных интеллектуальных компонентов заимствованного, «одолженного» знания до исихиальных метафизических прорывов из абсолютного одиночества в пустыне своего экзистенциального скучания.
Итак, мы выяснили очень важный для дальнейших исследований феномена химеры аспект, определяющий, что именно рассудок является «предтоповым» инструментом, игровым полем вероятностного выбора, и что именно он, опираясь на интеллигентную рефлексию, должен выбирать стратегию поведения. В терминале между апофазисом интеллигенции и антропогенной акциденцией интеллигентности лежит химера антропогенного сознания, мост Чинват - персонально кодифицированное подсознание, проложенное между самим сознанием и тотемическим зверем, аспектом его, сознания, коннективным фундированием в соборное бессознательное хаоса.
Первая треть пентады, по сути, автономна и самодостаточна с точки зрения информации. На самом деле она является материнским аспектом воплощённого плана, то есть рассудка, и пятым элементом рефлективной составляющей категориально различающего ума. Рассудок, при всей его собственной природной метафизичности, формируется в условиях замкнутого времени, подчиняясь планетарным и астральным аспектам, то есть лунному и солярному циклам, прецессионным смещениям и ещё многому другому. Рассудок напоминает человека, постепенно освобождающегося от врождённой слепоты: ему постепенно разрешают снимать повязку, но это очень мучительный и медленный процесс. Резкая вспышка света может привести к новой фазе слепоты, резкие движения головы - к рискам «отслойки» сетчатки глаза, поэтому больной должен быть крайне осторожен.
В формировании рассудка действует классический способ проб и ошибок. Обращаясь к общеизвестным трюизмам, напомним, что алгоритм развития рассудочной деятельности, сам её стиль, её эстетика формируются прежде всего «кровью». Операционно рассудок опирается на родовые семейные традиции, на национальные поведенческие императивы, иначе - на традиции этнической этики, и только потом, по общей трансцендентной логике, на общечеловеческую интернациональную культуру. Главной задачей рассудка является функция постоянной адаптации сознания. Любая подобная деятельность является очень сложным, многоуровневым процессом не только приспособления и выживания, но и приобретения индивидуально беспрецедентных для паттерна качеств, то есть развития. Высшие адаптивные формы связаны с выходом к созданию смысловых аспектов видовой беспрецедентности. Но говорить о самом понятии адаптации в этих экстремальных контекстах становится проблематично, потому что адаптация подразумевает наличие некоей субстанциональной преамбулы, предварительных условий, в то время как этот конечный парадигмальный аспект сам создаёт условия, которые вынуждают к адаптации уже к самому своему создателю.
В формировании рассудочного функционала есть две стороны. Одна — это центростремительное движение к уму, к категориальному смысловому различению базовых понятийных аспектов экзистенции. Данный горизонт является программой, обусловленной определёнными конвенциями времени. Эту топологию можно определить как безусловный договор о доступе к экзистенции, о границах и о полноте возможностей построения ноэматического множества семантических ядер в лабруме, в ключевом поле рассудка. И есть другой аспект, центробежный, - встречный вектор прокладки абсолютно новых, беспрецедентных путей по лабиринту рассудка. Данный аспект рождается в сумеречном страдании, в личном метафизическом, равноудалённом от всего ада познаваемой числовой монотонности времени, в сердце пустыни абсолютной свободы своего скучания. 
Рассудок всегда выбирает; он буквально обречён на выбор своими протоколами функций. Потеря рассудка – это прежде всего трагическая для антропогенного сознания утрата основополагающей способности выбирать. Рефлексия, четвёртая часть пентады, в первую очередь напрямую связана с этими внешними факторами интеллектуального моделирования. Она является тем, что при ремонте называется чистовой отделкой стены. Только здесь речь идёт о стенах интеллектуальных, стенах лабиринта субъективности, о заимствованном интеллекте, в первую очередь формирующем сам личностный паттерн человека, его локальный поведенческий аспект. Это происходит не только на основе личного опыта, но и с помощью того, что принято называть образовательными программами во всех их возможных ипостасях, то есть, говоря иначе, на основе чужого, иносубъективного опыта, который с помощью интеллекта становится частью опыта собственной познавательной памяти.
Интеллектуальность — это искусство узнавания принципов наименования. Здесь базовые понятия, залегающие на самых глубоких горизонтах разума, в процессе развития представлений становятся отчасти смысловым образом явленными, то есть условно понятыми. Говоря иначе, понятия в ситуации своего смыслового становления начинают восприниматься как понимаемые в меру наличия преамбулы соответствующего личного опыта предварительного проблематического понимания, а значит, они интеллектуально кодифицируются, пронумерованным образом учитываются на первичном экстенсивном уровне своей внесистемной и внекомбинаторной собираемости.
Интеллектуальная кодификация понятий – это очень болезненный процесс. Как правило, этот процесс напоминает классический пример поиска чёрной кошки в чёрной комнате. Точнее, учитывая ситуацию, здесь можно говорить о поиске серой кошки в серой сумеречной комнате. Для облегчения этого процесса существуют общеизвестные навигаторы, например, тот же образовательный массив информации. Но в конечном итоге региональный субъектный паттерн выходит на уровень внутренней пустоты, методологической исчерпанности любых внеположенных интеллектуальных ресурсов, где приходит понимание бесполезности иносубъектного опыта любого цитирования, где само цитирование начинает видеться в своём истинном свете как «упряжь» для учащихся, чтобы водить малышей. Это ситуация одиночества в подлинной свободе естественного отрицания иносубъективного опыта, каким бы уникальным и интересным, интригующим он ни казался ранее. Это ситуация, где рано или поздно, но всегда становится необходим прыжок в неизвестное, в метафизику собственной экзистенциальной скуки, суть которой состоит именно в этой смысловой оставленности экзистенцией, где появляется истинный неизбывный ужас падения любых образовательных «экранов», любой социально легитимизированной терапевтической защиты всех возможных ресурсов своего вида. Это ситуация подлинного отчаяния в подлинном же аутентичном одиночестве отсутствия привычных смыслов и привычного доверия к источникам. Это отсутствие, но при этом не отрицание, потому что истинная свобода не является свободой отрицания, а свободой утверждения даже того, что уже было усвоено. Свобода от любых иносубъектных смыслов с их традиционной помощью не означает свободы отрицания самих этих смыслов. Это безвременье созерцания объективированной экзистентной личности, где ждёт или озарение, открытие, или продолжение ужаса, где невозможно снова и снова «изобретать велосипед» и, соответственно, пытаться на нём ездить. Хотя, с другой стороны, есть своё величие в том, чтобы «ездить» даже на трёхколёсном велосипеде, соблюдая все правила движения.
Пустота пустыни химер подсознания и есть самый глубокий аспект интуиции, лежащий вне ассоциаций, вне понятий. Принцип соприсутствия с экзистенцией, со всем совокупным смыслом её субъективности, можно определить как способ её приглашения в пустоту возможностей, к которым рассудок бессознательно стремится, поскольку в его функциях этих возможностей нет. Рассудок всегда имеет дело с известными факторами, с тем, что укладывается в привычный опыт, поэтому он действует исключительно в комбинаторном алгоритме, меняя уже известное в поисках наилучшего решения. Но это всегда будет прецедентное решение, и в этом суть самой комбинаторной природы рассудка, способного действовать только в условиях предсказуемости самого результата. Что отличает его от высшего антропогенного аспекта, от пятого элемента пентады разума, от ума, способного к эйдетическому прорыву в метафизику смысла, в абсолютно для себя и для других беспрецедентное. Ум способен действовать в условиях полной неопределённости, в ситуации минимума вводных, опираясь на чистую преамбулу субъектной неочевидности сопровождающего чувства. Рассудок всегда избегает ситуации скучания, даже если речь идёт о самых банальных формах ожидания чего – либо. Пустота создаёт условия полной стагнации рассудочной деятельности, поэтому спекулятивный субъектный домен определяет для себя скучание как экстремальное и, по сути, опасное для своей целостности состояние, которое он не способен заполнить. Касание чистой экзистенции всегда связано с процессом деперсонализации антропогенного сознания, чего рассудочная функция просто не выдерживает. Подобное соприкосновение является идеальным результатом для ума, потому что только в этом разрыве спекулятивной непрерывности восприятия себя, во временной смерти бесконечно «вязкой» рассудочной рефлексии, экранирующей ум от исихиальных трансцендентных горизонтов откровения, становится возможным прорваться в прогноз заступающего будущего, создавая тем самым гарантии его сохранности. Или, наоборот, предвидение может создать иные гарантии, ситуацию невозможности его, будущего, заступания, если необходима именно эта профилактическая модель реализации своих представлений. Но здесь не надо путать категорическое принципиальное отрицание гнозисом функции рассудка и, тем более, ума, и химеру периодического рассудочного возвращения, создающего только прерывание самой рассудочной функции, но при этом никоим образом не покушающегося на очевидную необходимость рассудочной институциональности как того, что создаёт возможности столь необходимых уму игровых моделирующих аспектов его работы. В любом случае только в пустыне своего метафизического скучания, расположенной химерическим образом в топологии подсознания, зверь нагуаля обеспечивает тем, кто способен это увидеть, мгновение теневого прорыва к субъектной монотонности временного приграничья, где само время становится сопричастным экзистенции, сокрытой в хаосе. Этот технический протокол химеры антропогенного сознания, в случае субъектной готовности «бусидо», приводит к формированию не просто спекулятивного ритма периодической теневой стагнации, остающейся всегда незаметной для спекулятивных усреднённых значений сознания, а к контролируемой в скучании экзистенциальной пустыни, осознаваемой медиативной сумеречной потере антропогенного лика в самой химере нагуаля. Иными словами, здесь происходит мгновенное снятие индивидуальности как единственной возможности пройти своей собственной «долиной» субъективной смерти. Это и есть, по сути, периодическая тактовая форма смерти самой личности, смерти рассудка и любого предварительного образовательного контента, или так называемого интеллектуального научного опыта, мгновение смерти любого опыта прецедентности. И только от конкретного сознания зависит, будет ли этот опыт похоронен как нечто технически неотслеживаемое и поэтому с ужасом игнорируемое, или он станет тем трансцендентным шансом, который даёт химера сознания. Опыт повседневности в этой ситуации уже бесполезен. В положении выбора мнимых множеств пустотности он уже выполнил свою задачу ключа, открыв двери экзистенции, столкнув антропогенное сознание с чистым ужасом постоянного возвращения Феникса, ужасом бытийной подлинности воскрешения собственного небытия. Субъектное присутствие должно принять вызов. Потому что только при сохранении своей структуры в пустоте, в скучании маргиналий присутствия смерти, в теневом шлюзе потери видовой идентифицирующей принадлежности, сознание допускается в святая святых, к гигантскому конгломерату разума. Конечно, не ко всему; для этого надо быть как минимум Буддой или, как максимум, пророком Мухаммедом, но даже они, скорее всего, узрели лишь сравнительно небольшую часть массива бытия, презентованного им эйдосом. Экзистенциальные переживания небытия являются для антропогенного сознания фатумом, неизбежностью. Столкновение рассудка с умом, с полномасштабным субъективным присутствием экзистенции, приводит к ситуации временной смерти рассудка, которую можно определить в нетривиальном смысловом контексте как безрассудство. Рассудок, как отражение сугубо персонифицированного, актуально усвоенного опыта состоявшейся прецедентности, не может существовать в условиях неопределённости. Он не может открыть факт её – неопределённости - существования, он может лишь с ужасом встать на краю бездны своего переживаемого одиночества и совершить прорыв в это открывшееся неизвестное, принять вызов экзистенции, выйти на беспрецедентный для себя горизонт ума или не суметь этого сделать. Такова специфика выбора рассудка. В этом и состоит огромная разница между филистером и гением, о которой писал А. Шопенгауэр в своей работе «Мир как воля и представление» [14].
Логос, являясь границей двух ликов единой Софии, имеет, как и любая граница, двойственную структуру: он воплощённым образом не воплощён, или не воплощённым образом воплощён. Для принципиально дискретного рассудка подобное состояние сравнимо с потерей структуры, с развоплощением. Именно так он, рассудок, и воспринимает своё соприкосновение с умом. Прыжок в «просвет» - в хайдеггеровском контексте - по характеру своего переживания воспринимается субъектом прямо противоположным образом: как погружение в сумеречный терминал субъектной нивеляции, в стирающее личность небытие. Антропогенное сознание воспринимает этот аспект как момент абсолютного ментального затмения. Потеря «эго», сопровождаемая переживаемым, эмоционально аффективным по своему характеру истинным ужасом дезинтеграции, является платой за прикосновение к собственной границе, за ментальное соприкосновение с терминалом экзистенции. Это временный билет на мост Чинват ещё при жизни, это умирание заживо в своей расположенности на ничейной полосе между двумя аспектами Софии. Здесь, как и всегда в подобных случаях, речь идёт об интеллектуальном мужестве, о способности выйти за границы тривиального обыденного опыта бытия, которое само, возможно, требует для своего поддержания не меньшего мужества, но в ином качестве, иной спекулятивной мифологемы повседневности.