Феноменология химеры. Глава 5

Глава 5. Пустынь подсознания как место обители сфинкса нагуаля. Метафизика подлинной ничтойности. Разум как хранитель сущностей. Метемпсихический трансформинг и метаморфизм в контексте существования ономастической преемственности шельта. Формы субъектной и субъективной очевидности.

Исходная база данных, экзистенция, — это метафизический феномен; его месторасположение можно определить с точки зрения использования привычных антропогенных принципов аналогии и числового подобия, но этот процесс восстановления смысловой сущности понятий для рассудка является постоянным проблематическим вызовом. По сути, говоря об экзистенции и её смысловых сущностях, о числовых евклидовых координатах речь вообще не может идти. Смысл в своей доступности расположен в хаосийском формате массива бессознательного. Его аутентичное присутствие привносится зверем нагуаля в том виде, в котором формируется поисковый запрос. А запрос определяется как доминирующая ключевая форма данного момента, то есть, исходя из всей соборной трансценденции нагуалей конкретного сознания, видовая иконология которых простирается в абсолютной этической артикуляции выбора в пустоте скучания, определяемого как топология подсознания. Ничего подобного феноменологии разума не существует, он уникален, потому что его природа единственна во всех своих собственных трансценденциях. Значит, антропогенное сознание проходит по «ссылке» своего рассудка к той форме разумности, которая идеально соответствует возможностям смысловой химерической конвертации данного конкретного сознания в его ситуации обращения к инжиниринговым возможностям ожидания пустоты, иначе - функциональной готовности собственной суггестии или подсознания. Процесс любого антропогенного выбора проходит через абсолютную пустошь нулевого меридиана сфинкса нагуаля, то есть через акт поглощения этим сфинксом антропогенного сознания. Происходит абсолютное обнуление самой антропогенной природы, то есть вовлечение её в топологию места без пространства, в пустошь тотальной смертной скуки, в ситуацию принуждения к выбору определённой смысловой формы. Этот выбор, повторимся, происходит всегда в нулевом гибридном меридиане химеры, в её полном номинале достигнутой полноты своей теневой аутентичности, то есть в её поэтическом синтаксисе. Только в пустыне сфинкс обретает всю завершённость своей метафизической эстетичности, всю полноту формы своего бытия.
Сознание минует начальную фазу экстенсивного начётничества, иначе - период своей инфантильной образованности, приводящей ко второму горизонту комбинаторных возможностей элементарной компилятивной модификации. В спекулятивном контексте это соответствует кандидатскому минимуму, а далее, при наличии потенциала, к возможностям открытий, если и далее следовать социальной иерархии научных статусов, - к горизонту условного уровня докторской диссертации и, в лучшем случае, после завершения социальных возможностей научного минимума, к высшим аспектам метафизического прорыва к исихии, к пророческому откровению, то есть к четвёртой фазе трансцендентной пентады функций разума, к сумеречному, теневому и, в отличие от всех предыдущих горизонтов, к осознанному стоянию в оксюмороне всей субстанциальной полноты аутентичного бытия сфинкса. Это ситуация, обладающая потенциалом следования монотонной функции бессознательного, где зверь и человек объединяются в мгновении совместного гибридного «прочерка» и где это мгновение начинает обретать инерционные значения субъектности времени, где субъективно интенционированное время выносится за собственные «скобки» самого своего субстанциального статуса субъективности. Это и есть мгновение любого смыслового избирания, безотносительно его спекулятивного масштаба и значимости. Далее из своего четвёртого измерения антропогенность извергается в свой спекулятивный континуум обратно, в подавляющем большинстве случаев с полной амнезией того, что произошло в пустыне бессознательного. И здесь уже, как это описывается в античных источниках, сфинкс либо утилизирует антропогенность через её глубочайший страх, точнее - ужас, апеллирующий в этой своей панике бегства от боли к спасению в «легионе», либо оставляет во всегда условно живых, то есть в эйдетическом смысловом каноне экзистенции, если сознание этически сохранно и прошло очередную ордалию ужасом тотальной потерянности, кошмарами подлинной ничтойности в пустыне собственной суггестии. Но, повторимся, как правило, антропогенное сознание не чувствует пустоту исторически, всегда, при всех обстоятельствах, переживает свой сенситивный максимум метафизичности как присутствие, а это присутствие имеет конкретный психоэмоциональный адрес, точнее – аналог: - интуицию.
Даже обладая общей смысловой осью, объединяющей пентаду сознания, рассудок не может обращаться к разуму напрямую. Это невозможно, несмотря на то что сознание всегда модифицируется, редуктивным образом «прогоняется» через весь «венок» компонентов ключа разума. Прямой контакт невозможен по причине разнокачественного, иносубстанционального взаимного статуса и разного масштаба «граней» ключа пентады. Здесь необходимо понимать, что уже упомянутая выше иносубстанциональность определяется не ксеноформологическими аспектами, будучи эйдетически единой в своей интеллигентной онтологии, а трансценденцией актуализации смыслов. Точнее - тем, что высшие трансцендентные эшелоны не нуждаются в смысле. Эта техническая разница определяет софиологический терминал разделения, определяемый в поэзисе через образ восходящего, то есть вертикального, моста Чинват. Этот мост ведёт от смыслового контента экзистенциальной топологии, видимой с «берегов» времени ограниченным образом (то есть исключительно в понятийном синтаксисе), к топологии Предстояния и непосредственного свидетельствующего созерцания Лика Господа. Это то, что видел восхищенный через мост Чинват разум истинных пророков, поэтов, основателей великих религий, таких как Моисей, Заратустра, Мухаммед, Спаситель, Будда, чьё учение было манихейским образом подменено учениками. Их исихиальный взор внимал не экзистенции, которую они временно оставили, он определял специализированные пути преодоления экзистенции, возможности преодоления понятийного синтаксиса, лежащего в субстанциональной континуальности времени, пересечь который, не исчерпав его собственный смысл, смысл самого времени в самом времени и с помощью времени, невозможно. Разум хранит не просто понятия, а живые сущности, все Идамы творений, воспринимаемые в понятийном синтаксисе исключительно из условий химеры расположения антропогенного сознания во времени. 
Как известно, гениальная ошибка протоиерея С. Булгакова состояла в том, что он считал Софию четвёртой ипостасью Св. Троицы. Она не является таковой, как и интуиция, рефлексивный аспект бессознательного, не является частью интенциональной пентады разума. Следуя логике пентады разума, София занимает совершенно адекватное своей сквозной медиативной функции место меональной экспликации, становления интеллигентной энергии Господа, выходящей за тринитарные пределы в миф, становящийся во времени доступным рассудочному усмотрению. Именно миф, доступный как смысл, определяет сам рассудок как четвёртую ипостась пентады разума, ведущую к пятому, высшему аспекту разума - к различающему уму. Это, как мы уже упоминали, граница, терминал двух ликов Софии, то, что зороастрийцы называли мостом Чинват, лежащим над безднами её, Софии, невоплощённого и воплощённого аспектов. Эйдетический разум все свои понятия хранит в виде высшего цифрового идамического единично представленного синтеза. Рассудок, в свою очередь, принципиально дискретен и воспринимает свою собственную и иную реальность через бесконечное число сигнатур, как локального, так и потокового, но, тем не менее, всё равно дискретного характера.
Поток чистого логоса можно представить себе в виде сигнатурных цепочек. Первичный ввод данных для рассудка — это всегда присутствие обнаруживаемого чувства, всегда начинающего определяться в видимом внимании как эмоциональная спонтанность. Оно, это чувство, констатируемое в качестве присутствующего, требует своего аналитического распознавания или, как минимум, ему необходима элементарная классификация, то есть определение своего смысла существования в качестве присутствия. Любое присутствие требует своего мотивационного определения, ответа на вопрос, зачем оно стало присутствующим для конкретного региона сознания. Это аналитическое атрибутирование создаёт условия преобразования исходного слитного синтеза в форму своей знаковой локализации. Эта сигнатурная форма первичного эмоционального указания на само чувство в его неопределённости имеет для рассудка принципиальную значимость.
Вне такого превентивно констатирующего аспекта, как факт сенситивной эмоциональной узнаваемости в виде интерферентного раздражения, вся последующая комбинаторика с разбором самих вводных по их типологическому коду с возможностью обратного рефлексивного исторического синтеза будет невозможна. Без такого феномена, как констатирующее и, главное, констатированное присутствие, производящееся на атрибутирующем эмоциональность уровне предварительных интеллектуальных моделирующих компиляций, обретение права на гипотетическую возможность исихиального прорыва в беспрецедентное будущее, идущее через терминал представлений, то есть через горизонт безусловного знания, будет цензурирующим образом пресечено временем. Постоянно возобновляемая редукция к своему наименованному основанию, к Идаму, возникающая и одновременно вынужденная преодолевать компилятивную комбинаторику последующей наименованности шельта, отличается от редукции из своего предыдущего исторического аспекта тем, что этот, цензурирующий достоверность опыт онтологической смысловой проверки, сам синтез, происходит в логическом контексте своей уже сформированной в памяти структуры, из всего возможного, доступного в данном положении региона опыта, говоря иначе, из ситуации достигнутой смысловой тавтологии. Шельт имеет образ сверхсложных семантических ядер, связанных между собой каузальной детерминацией исходного вида. Эти элементы, ноэмы, начинают обладать во времени химеричностью. Иными словами, в предваряющей время экзистенции из самого времени гилетическая ноэма времени видится как присутствие, осязаемое теневым образом. И в конечном итоге, при аутентичной логической, смысловой реконструкции, ноэма времени становится знаковой структурой ноэматически сформированных понятий. Тени в этой аналогеме и есть тот образный максимум смысловых представлений, который выражен в понятийном синтаксисе времени. Тень – это силуэтный гилетический образ, отбрасываемый из своей возникающей метафизичности светом живой сущности Идама. Вне этой институциональности Идам как таковой лишён необходимости в метафизике, располагаясь в эдемической идеально идентичности со всеми иными Идамами сущностей всех видов, создающих единую гомогенную топологию абсолютного имяузнавания рая. Здесь исключены эмоции как вынужденная функция понятийного синтаксического ограничения чувств во времени, а присутствует единое семантическое чувство соборности бытия. Метафизичность, если исключить её общеконтинуальный топос по отношению к апофазису, возникает именно принудительным образом из – за становления всей химерической феноменологии, всех цензурируемых, явленных по необходимости интеллигентных представлений эйдоса о времени и соответствующих ограничений времени, то есть всех его стилевых компартиментальных условностей. И тень эта отбрасывается им через весь его инфинитезимальный реестр технических и личных имён шельта. Шельт и есть, по сути, тень, падающая от Идама на возникающее таким образом время, и падает она, становясь собственной силуэтностью технических имён во времени. Время и возникает как реакция эйдоса на необходимость вмещения теневой технической проекции Идама. С позиции статуса автохтонности эйдетических представлений интеллигенции — это тень, падающая сама на себя. По аналогии, подобные паттерны ближе всего к идеям любого конструкта, воплощающего в себе основополагающий принцип возможной трансформации всей своей спецификации. Здесь необходимо различать метемпсихические возможности трансформы и метаморфозы. Трансформирование структурных элементов шельта в значительной степени носит перспективно - рекомендательный характер. Но подобные верификации могут быть прописаны исключительно в рамках свободно ориентированной субъективности. Учитывая степень имманентной фатальности большинства видов, определяемую мерой протоколов их субъективной свободы, подобной артикуляцией возможностей обладает только антропогенность. Большинство видов ограничено трансформативными вероятностями своих видовых изменений, но антропогенный вид способен к метаморфозе своих имён. Это означает, что данный вид может иметь в геноме универсальные возможности своей технической и личной наименовываемости, что является пропорционированным риском, связанным с мерой предоставляемой свободы. Подобного реестра, например, не может иметь зверь и тем более царство Флоры, если, конечно, зверь не будет приручён. Тем более, если говорить о вещах, то правомочное наличие у них имён личных, взятых не в качестве приданных со стороны, а как определяющих субъективный миф — для самого вещного метаморфизма, который ограничен законами физической трансформации и соответствующими терминологическими именами, — это дело весьма и весьма отдалённых перспектив. Причина этого положения кроется в крайне усечённом положении вещной субъективности. 
Данная концепция носит прозерпинианский характер: она утверждает принципиально гомогенный план возникающих системных связей, их гомеостаз, целостность, которая опирается в своих функциональных положениях, в своей основе, на принцип исчисляемости тех бесконечно малых величин, которые определяются понятием дифференциальности. На этом фундаменте строятся коммуникативные принципы пролонгации самой наименованности, в большинстве случаев развивающейся в рамках детерминации исходного вида. Фундаментальным вопросом аналитики шельта является логика его ономастической преемственности, то есть алгоритм технического протокола процессуальности видового трансформинга - то есть того, что идёт в рамках исключительно одной видовой типологии и сопутствующей возможности появления (в прогнозе) шансов на эйдетический метаморфизм. Говоря иначе, речь идёт о возможности выхода за пределы видового детерминизма во времени.
Для вида интегральный аспект логоса — это смысловая сигнатура, тот виртуальный предел её соматически распознаваемого присутствия или, иначе, знакового предела, который способен попасть в просвет антропогенной субъектной внимательности, в пределы её возможностей.
Эти паттерны рассудка рождаются эйдетическим представлением, сверхсинтезом логоса, который может быть определён как обладающий априорным смыслом. Иными словами, здесь речь идёт о возвращении ко второй ипостаси пентады, «венка» разума, об интеллигенции. Подобная форма рождения проявляется только через интуитивный фильтр подсознания, через сфинкса наугаля, определяющего чувство в его мгновенном логическом имплицировании. Интуиция — это подлинный, завершённый во времени, химерический синтаксис сфинкса, его способ сумеречной подачи материала в форме смысла, исходно раскрытого без малейших логических доказательных преамбул. Теневой язык химеры проявляется как потоковый аспект матричной структуры. Это софиологическая «сеть», накинутая на рассудок и дающая возможность пережить в своём техническом пределе идеальный код значимости вводных данных на их предметном уровне. Если сигнатуры в первичном рабочем синтезе определяются интуицией как значимые, если они важны, интеллигенция позволяет антропогенному разуму увидеть прогноз развития синтетической интеллектуальной модели и переводит её в понятие как способ озарения, открытия и итогового осознания. В этой ситуации рассудок выходит за свои пределы, создавая пассионарную, способную к саморазвитию во времени модель. Он формирует ментальную структуру, обладающую возможностью не только элементарно выжить здесь и сейчас, в инерции своего спекулятивного настоящего, но и состояться как системе, обладающей реальным, то есть мотивированно оправданным будущим.
Интуиция как присутствие обладает субстанциональной автаркией или, иначе, - личной субъективной самодостаточностью. Присутствие присутствует в форме чувства. Для антропогенных сенситивных возможностей феномен переживаний создаёт прецедент признания самой фактичности присутствия чувств. Интуиция воспринимается на уровне воплощения конкреций, то есть неопределённым образом явленных определённых смысловых содержаний. Интуитивная форма, безотносительно своего масштабирования, всегда обладает тотальным характером своего присутствия. Она как бы простирается, причём совершенно очевидным для сознания образом, далеко за свои собственные логические границы, создавая предметность присутствия онтологии своей хаосийской маргиналии. Для антропогенной субъективности интуиция существует как форма вне конкретной пространственной структуры: она присутствует только во времени.
Сама так называемая субъектность, по сути, и есть это очевидным образом неопределённое присутствие, объединяющее в своей природе тотальный и личный, персонально окрашенный аспект этой всеобщности. Разница между субъектностью и субъективностью заключается в порядке функционального следования принципов определённости и неопределённости. Если в горизонте субъектности очевидность не может определить свои границы, используя для региональной идентификации своих терминалов логос представлений, то в субъективности, наоборот, доминирует топология определённой положенности своих границ, своей конкретной формы в пространстве, и только во вторую очередь для субъективности актуальным становится её время. Для субъективного феномена его собственная неопределённость начинается в моменты апелляции к своему субъектному видовому основанию. И наоборот, для регионального основания момент его определённости достигается только субъективно. Если следовать логике химеры, иначе - топологии подсознания, то нагуаль как раз и конвертирует субъектность через общую видовую иконологию зверя в конкрецию антропогенной субъективности. Потому что зверь, даже на уровне своей высшей геральдической иконологии, не может обладать субъективностью.
Есть своя логика в том, что абсолютная объективность ипостасного, субстанционально внеположенного эйдетического разума переживается антропогенным сознанием как что – то глубоко личное, приватное. Это то, что может казаться свойственным только антропогенному виду, нечто, что невозможно разделить больше ни с кем. На самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. Самые, казалось бы, уникальные личные аспекты чувств в своей инжиниринговой, технической сокрытости имеют общевыраженный шаблон типологически единого видового характера. Это стандарт, определяющий общечеловеческую природу как целое и объединяющий её видовым образом как единое. Антропогенность объединяется глубоко субъектным феноменом чувств. Говоря иначе, она объединяется своей общей субстанциональной характерологией, а разъединяется своими тестовыми реакциями, то есть отношением. Но не самим по себе отношением, а тем, что оно, это отношение, становится эмоциональным актом сокрытого или явным образом презентованного отношения. Это то, что можно определить как выражение отношения. Речь идёт об эмоциональной реакции, которая, при условии следования экстраполярному стилю самой выразительности, способна ярко проявиться вовне. Принципы атараксии свидетельствуют о том, что чувства, в соответствии со своей имперсональной тотальной природой, необходимым для себя образом должны говорить именно от лица своей приватной всеобщности, эмоции же в своём идеале должны молчать. Но в спекулятивном домене сознания, где царит сугубое настоящее, происходит иначе.
Эмоции существуют в качестве своей рефлексивной формы. Эмоциональная рефлексия создаёт ключевой доступ к массиву бессознательного из личного химерического пространства подсознательной топологии. Она определяет свои специализированные задачи в качестве метода пролонгации субъектных понятийных чувств. В процессе этой пролонгации чувства определяются со своим понятийным логосом, то есть находят смысл своего существования в качестве именно этого характерного чувства конкретного смыслового понятийного региона. Эмоции запускают протокол своего последующего формообразования через подключение к массиву характерологически соответствующего себе чувства, которое имплицирует их исходный спекулятивный характер, полностью его поглощая. Это происходит из - за необходимости мгновенной адаптации к быстро меняющейся предметной реальности. Вследствие присущей им высокой степени интерсубъективности (термин Э. Гуссерля) [12], то есть избыточной внешней и обязательной внутренней аффектации, эмоции нередко как бы закрывают свой первоисточник - сам интерференционный конгломерат чувств, сопровождающих имяузнавание. В силу этой «маскировки», закрытости самой эмоциональности как рефлексии исходных чувств, истинные первичные чувства, на уровне самой возможности их осознания как просто наличной фактичности самих феноменов, обладают глубокой степенью проблематичности в плане антропогенного субъектного раскрытия в представлении. Сам факт присутствия чувств ничего не говорит сознанию об их сущностной фонематической структуре.