Феноменология химеры. Глава 4

Глава 4. Пентада или тетрактида разума. Рассудок в контексте разума. Подсознание как ключевой аспект доступа к соборным формам бессознательного, то есть к хаосу. Подсознание как родина химеры зверя нагуаля антропогенного сознания. Феноменология ипостасирования. Понятие пентады разума

Если использовать тринитарную модель, являющуюся универсальным алгоритмом развития любых систем через пятикомпонентный ключ, то эйдетический разум можно идентифицировать по принципу аналогии с Единым, Единосущным Отцом. Эйдетический логос проигрывается в каждом из аспектов Св. Троицы в специализированном качестве каждого образа, формируя то, что можно определить как концепцию ипостасированности.  Любые формы логоса, даже самые высшие его эшелоны, в силу своей природы должны определять понятийное имя адресного для себя феномена. Здесь мы имеем дело с естественным для логоса проявлением потенциала его абсолютной мотивации смыслового разделения, раскрытия сущности своей исконной, имманентной страсти проявления универсального сознания на уровне создания категорий и понятий. И даже когда речь идёт об апофатическом горизонте, логос остаётся самим собой, поэтому на исходном горизонте своей эйдетической причастности он создаёт концептуальные номиналы высших стратификационных форм Единосущия, определяя их форму презентации как ипостась, как адаптивный образ, сохраняющий во времени свою абсолютную субстанциальную идентичность. Логос в аспекте своей тринитарности должен самоидентифицироваться на уровне мотиваций и желания творения во времени в качестве триипостасности. Поэтому беспричинная любовь эйдоса проявляется в его второй ипостаси как экзистенция - как смысл, положенный прежде всего в своих иррациональных хаосийских формах массива бессознательного (то есть чувств), так и понятийным категориальным образом. Сам факт того, что смысл феноменологически был явлен как экзистенция, является абсолютным доказательством бытия Божьего. Потому что смысл не является необходимой и хотя бы в минимальной степени существенной, значимой акциденцией для самой тринитарной сущности Единого. Смысл появляется не как имманентная акциденция абсолютной природы апофазиса, а как случайность, потому что случайное — это то, что равным образом может быть, а может никогда не случиться без малейших последствий для того, кто решает судьбы самой феноменологии случайного как возможного, но при этом совершенно для себя не необходимого. Вторая ипостась эйдетического разума является как феномен, который можно уподобить духу, мотивации любви. Это логос любви в её случайно интенционированной мотивации творения. Говоря по-другому — это эйдос в своей субъективной области представления, то есть в интеллигенции, в аспекте своего внутриразумного творчества. Эйдос как эмпатия порождает логос. И в итоге ум является производной функцией тринитарного сознания, создающего понятийную единораздельную структуру своей триипостасности, где эйдетический разум, как софиологический прикладной принцип своего ипостасирования во времени, определяет себя в образе Мессии. Мудрость самосознания разума, мудрость как таковая — это внеипостасный аспект, который никогда не являлся и не будет являться четвёртой ипостасью св. Троицы, как это предполагал протоиерей С. Булгаков в своей великой софиологии [7]. Четвёртая, софиологическая ипостась невозможна по элементарной причине своей абсолютной функциональной избыточности для внутреннего протокола тринитарного принципа. Поэтому ум, который не следует путать с разумом, феноменологически является пятой частью пентады, идущей во времени после рассудка, так же внеипостасно вослед метафизическому присутствию в экзистенции трёх ипостасного аспекта Предвечного Логоса, логоса самого Логоса.
Рассудок, в контексте общелогической проблематики пентады, «венца» разума, оказывается четвёртым, постипостасным аспектом, местом, куда нисходит эйдетический разум, если не считать, что противосмысленно, Софию Неизреченную субъектным аспектом интеллигенции Отца, а саму интеллигенцию - полноценной ипостасью св. Троицы. Повторимся, при условии разделения Софии на её апофатическую и доступную различающему декларированию представления, апофатическую функцию, рассудок, в чисто антропогенном контексте, можно определить, как четвёртый элемент пентады разума.
Здесь речь идёт о специфическом состоянии удвоения образа, где интенционированное представляемое формирует внятным для себя образом свою смысловую автаркию, где процесс редукции к экзистенции раскрывает исконный миф первоимени каждой ноэмы времени. У времени нет подсознания, точнее - оно есть в раскрытой для себя функции постоянной мифологемной генерации. Это генерирование исходит из экзистентного прототипирования самой структуры времени, как условной явности самого манифестирования, засвечивания наличия самой феноменологической топологии смысла. Смысл является во времени феноменологически очевидным образом, то есть не в своём статусе завершённости в эйдетическом генезисе интеллигенции, а как аспект, подтверждающий саму прецедентность экзистенции, саму её фактичность в качестве смысловой топологии. Смысл стремится к своей внятной форме понятийности. Это автоматически создаёт тягу, страсть, интригу для антропогенного сознания, не способного в своей функциональной норме удержаться от вопрошания об экзистенции. В ситуации неотменимой химерической дихотомии антропогенное сознание определяет свой синтаксический метод софиологического усвоения через принятие необходимой конвертации цифровых гилетических значений мифа. Эти смыслы хранятся субъективностью времени в модусе схемной иероглифичности своих представлений и перекидываются сфинксом нагуаля в числовую эстетическую форму. Данная ситуация разворачивает функцию исходно интерферированной технонаименованности с помощью возникновения формы спекулятивной эмоциональной необходимости. Усечение эмоциональной функции становится единственно возможным инжиниринговым протоколом положения эмоциональной функции как локации, сам принцип которой определяет фундаментальное положение чувств в антропогенном контексте ситуации времени. Сознание «подвешивается» в химере, положение которой продиктовано исходным статусом вынужденной сокрытости самой экзистенции. Сознание зависает в топологии своего очевидно неочевидного подсознания. Оно располагается между абсолютной тьмой неопределённости всеобщего присутствия экзистенции в хаосе, где эмоциональность с помощью зверя нагуаля «держит» минимальный конверсионный просвет фокуса своего чувственного аттестирующего внимания, и очевидной топологической полнотой запрашиваемого субъектного присутствия, сокрытого в чувстве смысла, требующего для себя ключевого эмоционального доступа к медиации всех своих возможных синтаксических форм представления. В идеале подобная медиация приводит к возникновению понятийного логоса. Это то, что можно назвать детерминантным аспектом любого субъективного интенционирования себя временем, идущим сквозь бесконечные спекулятивные ноэсы, через всю конъюнктурную «плывущую» статистику ноэматического обременения. Это время, которое субъективно всегда расположено в ситуации постоянного редуктивного и псевдоредуктивного, или даже прямо аберративного нюансирования антропогенным сознанием всех его - самого времени - возможных сопутствующих смысловых настроек. Экклезиологическая редукция ноэтического мифа является интенциональным фундаментальным основанием сквозного сопровождения нисходящих представлений времени. Говоря иначе, - эта редукция является тем, что время «строит» своими функциями долженствования. Долженствование времени акцидентально, имманентным образом фундировано в исходный геном ноэмы мифа, который, в свою очередь, интенционирован в свою модифицированную временем числовую функцию.
Рассудок является феноменологической всеобщей универсалией, существующей в рамках одного антропогенного вида. Иными словами, его можно определить как аспект, свойственный только одному из всех известных видов. Рассудок можно рассматривать как топологическое пространство логических операционных функций сознания. Рассудок, как и вмещающее его регионально обоснованное сознание, относится к всеобщим антропогенным феноменам. Он создаёт поле дискретизации, где существует одна фундаментальная функция восстановления понятийной смысловой симметрии. Таким образом, рассудок продвигает представление, на которое он может номинально указывать своим знаковым синтаксисом, к его возможному понятийному состоянию. Можно сказать иначе, что рассудок приближает антропогенный регион к интерферентному имяузнаваемому основанию. Рассудок создаёт условия редуцирования к цензурируемому горизонту смыслового распознавания, то есть к понятийности как предельному терминологическому аспекту ономастической доступности. Терминологический синтаксис ограничен категориальной типологией, что отличает личные имена, фундированные в свой беспрецедентный миф, от технических, дефинитивно унифицированных плодов чистого инжиниринга. 
Личное имя в определённом смысле так же создаёт общность всех своих носителей, но делает это в различном субъективном контексте, раскрываясь каждый раз уникальным образом через соединение с отцовским аспектом рода, то есть с отчеством, и общей судьбой через кличку рода, то есть фамилию.
Личное имя определяется на уровне индивидуальности монады самого ума, логоса. Рассудок является метафизической основой, пространством выбора, но при этом он не является механизмом выбора. Он сам не выбирает, но инструментально предоставляет монаде возможность запустить саму механику избирания, найти пустотную точку абсолютного абстрагирования, из пустыни которой рождается сам скрытый момент выбора. Рассудок предоставляет реестр всего бесконечного ряда протопонятийных представлений, в том числе и представлений понятийного горизонта, то есть, по сути, предпонятий или даже полностью сформированных смысловых субъектных сущностей завершённой понятийной топологии. Это необходимо для распознавания того образа, который в конечном итоге в начале формирует условия необходимости выхода за пределы собственной автаркии блаженства, а потом служит возможностью возвращения, но уже в ситуацию абсолютной осознанности своей экзистенциально понимаемой свободы. Здесь определяется такой аспект шельта в приданной ему монаде способности, как способность к экстраполяции и рефлексии. Экстраполяция является опытом переживания монадой временности самого времени, пусть не времени её личной энтропии, что в Идаме невозможно, но энтропии того тварного начала, которое ей придаётся вместе с шельтом. Это его, шельта, фундаментальное качество и предназначение. Рассудок на базе метафизики внешней эйдетической границы бинарного логоса, разума Идама и сознания, использует ум (нус), логос, как инструмент самопознания монады в контексте её собственной судьбы, своего предопределяющего назначения, записанного в шельте. Здесь речь идёт о мифе, точнее, о фундаментальных аспектах монадологической мифологии шельтовой ономастики, последовательного протокола имяназванности.
Миф является пограничным аспектом; его можно определить, как нейтральный терминал ноэтически, через терминал осевой субъективности времени, химерически связывающий два лика Софии в раскрытом для времени его собственном подсознании. Субстанциально время формирует инертный шов, разделяющий лики - лик неизречённый и лик, смутно, условно видимый через экзистенциальный цензурирующий фильтр, поставленный временем. Здесь, в медиативном поле пограничья, на «ничьей» земле, мы находим истинную родину химер персонального бессознательного, то есть подсознания, являющегося ключевой формой к своему тотальному подобию, к хаосу. Это регион возникновения, обитания и становления теневых сфинксов нагуаля. Надо сразу отметить, что ни один аспект Софии, взятый по отдельности, непосредственно к феномену химеризации никакого отношения не имеет, но в контексте софиологической целостности, как завершённый артефакт Зервана, София в своей сердцевине несёт в себе то, что ей самой не принадлежит. Это вынужденное для неё присутствие пограничного феномена антропогенной химеризации является фатальным следствием возникновения самой границы двух ликов, соприкосновение которых возможно только через нейтральный аспект мифологем, через химеру нагуалей, соединяющих в себе несовместимость вечности и временности.
Естественным следствием всей этой ситуации может служить определение природы и причины возникновения инертного шва как необходимости в появлении самого времени. Потому что, по сути, время — это и есть сам инертный шов между софиологическими ликами, экзистенциальная граница их соприкосновения. Главное во времени — это его модифицирующий потенциал, акциденции, создающие саму возможность пролонгации их, ликов, взаимопроникновения, а значит, сохранения во временном контексте их софиологической целостности.
Геном экзистенции, ипостась эйдетического разума, интеллигенция, которую можно определить как синтез рефлексии эйдоса, лишённого рассудка по причине отсутствия необходимости пролонгации своих представлений до понятийного статуса. Эйдетические представления по умолчанию являются тем, что определяет себя как идамически ставшее. Интеллигенция хранит в своей неисповедимой софиологической неизреченности семематический топос Идамов, существующих в своей эмбриональной околонулевой форме. Эйдетический разум в своих триипостасных значениях определяет себя в изречённом софиологическом аспекте. Говоря иначе, он располагает себя именно в этой форме своей репрезентативно явленной, присутствующей в своей смысловой доступности экзистенции. Именно поэтому здесь он категориально выделен в отдельную феноменологически оправданную категорию явлений, что не позволяет видеть эту форму разума как абсолютную идентичность Предвечного Логоса, который как раз и презентует себя в этом разуме как в своей интеллигентной акциденции, способной создавать свой экзистенциальный парафраз как свою индукцию в качестве теоретически отслеживаемого присутствия. Но, повторимся, при всём номинальном сходстве, ни разу не своего, потому что интеллигентного присутствия для антропогенного сознания в ситуации времени технически не существует. Таким образом, рассудок становится рефлексивной реакцией разума на осознание им факта своего пребывания в конечном, петлевом историческом времени. Судьбы монад, определённые шельтом, хранителем персонального и имперсонального времени монады, должны реализовываться в силу определённых факторов. Это раскрытие реализуется в соме детерминированного времени, то есть в Хроносе. А это значит, что монада в своём специфическом теле энергемной цифровой единичности пребывает в состоянии идамической неизбежности. Также фатален и аспект шельта, где выбор условен, хотя и имеет непосредственное постоянное отношение к последующему выбору стратегии и тактики выживания. 
Мир ума — это прозрачный мир видимых следствий. Мир рассудка в аспекте интеллигенции не существует, потому что рассудочное пространство — это мир неопределённости и неизвестных последствий, любых последствий как следствий любого выбора. Между топосом ума и природой рассудка проходит смысловая разница между понятием следствия и понятием последствия. Ум определяет следствия, потому что этот термин имеет чисто умную, то есть логическую природу. Ум обладает возможностью прогностического аспекта, он способен предвидеть. Опережение и прогноз возможностей ситуативной вариативности строится на предварительном логическом моделировании, что невозможно в последствиях, как в том, что уже состоялось в качестве событийных последствий исходной логики следствий. Рассудок не способен к прогнозу, потому что это не его функция. Рассудок не имеет никакого отношения к институальности представлений, к воображению. Он работает спекулятивным образом в «просвете» сугубого настоящего. Его профильная задача определяется обеспечением ума самой механикой мышления, как единственно возможным способом существования самого ума. Рассудок осуществляет техническое сопровождение разума, формируя саму возможность мыслить, создавать семантические последовательности синтагм или иначе комплексных понятий.
Идеальная триада по определению лишена рассудка и рефлексивной последовательности, следующей за химерами рассудка. Триадологический разум или, что одно и то же, эйдетический логос, мыслит интеллигентно, то есть мышление эйдоса протекает как интеллигентное субстанционирование или иначе - как наделение именами. Это можно определить как имятворение сущности как имени и имени как сущности.   
Сама интеллигенция не является демиургом наименованности, она может быть определена как метафизическая топология места рождения имени как Идама. Иными словами, интеллигенция лишена рефлексии как рассудочного аспекта ума в физическом аспекте проблематических условий горизонта энтропии. Абсолютная триада, обладая полной автаркией, мифологической завершённостью, по сути, является тем, что И. Кант называл «вещью в себе» [8]. Но наличие пентады разума, в частности обладание антропогенным сознанием такой функцией, как рассудок, которой нет у животных, определяет тринитарный принцип организации эйдоса, в том числе как «вещь для других». Этот трансмиф генеалогически, то есть уже на уровне земного рассудка, превращает последний в основу для создания мифологем, в медиативную систему, основная цель и назначение которой на уровне парадигмы — это получение доступа к прамифу, который на предметном, качественном уровне воплощается в триаде, в понятиях ума. Через рассудок проходит граница, терминальная зона, разграничивающая мир Ваю и мир Ретиг, мир невоплощённых сущностей и мир воплощённый. В этом и сила, и уязвимость рассудка. Для разума, для всей апофатической триады, этой границы не существует по понятным причинам их трансцендентальной высоты. Их естественный высочайший статус приводит к восходящим исихиальным аспектам переживания этой трансцендентальности у рассудка в виде драматического чувства своей ограниченности и конечности. Эти проявляющиеся рассудочные акциденции являются натуральными следствиями развития самого рассудка как четвёртого аспекта триады, как её меона в конечном мире энтропии. А.Ф. Лосев определял эту четвёртую ипостась становления апофатической триады как аспект трагического христианства [9]. Здесь необходимо уточнить, что меональное становление идеальных систем может происходить только как их становящееся нисхождение, инверсия в соматику горизонта энтропии.
Кодификация, доступ к идеальной, абсолютной мифологии триады разума происходит, точнее становится возможен не на буквальном эксплицитном уровне, а с помощью посредника, через буферное пространство интуиции. Вне оболочки, вне демпфирующего охранительного воздействия интуитивной плеромы рассудок был бы для себя потерян. Он просто сошёл бы с ума. Не существует понятия «эйдетический рассудок», как нет и функционально не может быть выражения «сойти с рассудка». Эти выражения не имеют предметного смысла, а значит, не подтверждаются субъектными обоснованиями эмоциональной рефлексии отношения. Эта ситуация наличествует по причине первичности ума по сравнению со своим производным качеством - самим рассудком. Рассудок можно потерять или повредить, но сойти с него невозможно. Это семантическое наблюдение в реальности языка отражает подсознательно фиксируемое сознанием существование иерархии понятий, сам сокрытый факт бытия пентады разума. Терминальное положение рассудка выражается в том, что, с одной стороны, он хранит на интуитивном уровне чувств огромный конгломерат знаний разума, а с другой стороны, он должен оперировать крайне дифференцированными и многочисленными, часто противоречивыми источниками информации того, что условно определяется как «реальный» мир. Его основная задача — это выживание монады в самозамкнутом, экклезиологическом времени, в энтропийной петле времени антропогенной бытийности. Это истинная экзистенциальная драма терминального положения рассудка, топологически растянутого между двумя огромными массивами информации, которые неизбежным образом соприкасаются на уровне своих функциональных и сущностных особенностей. И только циклическая анестезия интуиции, формирующая постоянно работающий «демпфер» субъектного переживания бытия как «само собой разумеющегося», как бы очевидным образом «само собой для себя понятного и тем самым безопасного», спасает рассудок и его целостность от хронических прорывов хаоса. Этот аспект создания виртуальной реальности можно сравнить со световоздушной перспективой, которая, искажая цвета, вносит в них силуэтную «смазанность», неопределённость, культивируя тем самым различные импрессионистские эффекты, позволяя зрению ориентироваться и комфортно себя чувствовать в земном континууме царства чисел, ощущать в нём привычную пространственную сетку масштабов. Но у этой виртуальной реальности, которую можно определить как естественную «аберрацию дальности», есть оборотная сторона, изнанка, швы которой — это подлинная реальность «кроя» внутренних границ форм. Нет ничего ближе, интимнее этой вывернутой лентой Мёбиуса дальности, ведь интеринтуитивная рефлексия несёт в себе эту нейтральность инертного шва Софии, а значит, интуиция — это не полупроводник, а полноценный медиатор, работающий в обоих направлениях создания прецедентов коммуникативного свойства при пересечении маркеров границ химерических ликов. Интуиция и работает из подсознания, из топологии нагуаля.
Собственно, это предваряет персонифицированным образом то, что К. Юнг называл коллективным бессознательным [10] - основой мифологем, порождающих мышление как таковое. Это также в полной смысловой мере присутствие М. Хайдеггера [11] — это и многое другое, что можно вспомнить, но, как бы философы ни определяли данный феномен, суть дела не меняется: — это всегда граница ума и рассудка, т.е. интуитивное переживание рассудком своей собственной умной (в неоплатоническом смысле этого слова) природы.
Эйдетический разум в своём интеллигентном аспекте — это основорасположение всей последующей развёртки пентады, включая, естественно, его самого как основы самого себя. Эйдос рассматривается как дух, как вторая ипостась пентады, но на самом деле эйдос участвует во всём пятикомпонентном «венце» разумности, который он пронизывает и одухотворяет собой. Разум на уровне воплощения во времени — это рассудок; функция рассудка - обеспечение работы рефлексии. Рефлексия — это постоянный мониторинг понятийности на предмет её эйдетической адеквации. Поэтому рассудок создаёт топологию пространственности, артикулированную от спекулятивных аспектов внимания до идамического (эйдетического) разума самой антропогенной (и не только) видовой основы. Эйдетический разум в его интеллигентной ипостаси – это хранитель сущностей, чей смысловой аналог он делегирует экзистенции. Сам по себе он не создаёт мониторинг (это не его функция): через механику рассудочной комбинаторики, через мучительный процесс понятийного подбора он формирует возможность этого для высшей теневой функции себя во времени, для категориально – этически различающего ума как конечного атрибутирующего смысл аспекта, цензурирующего рефлексию, существующего себя химерически, через гибридный поэзис сфинкса нагуаля. Ум специализированным образом «просматривает» отслеживающее пробегание логоса по региональной фонематической границе и сквозь неё - через границу со своим разумом, как хранителем квалификационного понятийного реестра для ума. Ум стремится к распознаванию базовой, корневой основы ментального древа - Идама. Рассудок всё время сверяется, проверяет достоверность данных, получаемых из различных семантических систем, прогоняя их через фильтр интуиции.
Любая сигнатура должна быть установлена как значимая или незначимая для адаптации, для выживания с наименьшими потерями энергии в системе. Так как эйдетический разум в аспекте интеллигенции хранит и знает всё, а рассудок является его, разума, оперативным инструментом, мобильным модулем, то любая информация должна быть проверена и проведена через базу данных ума, то есть предметного рассудочного содержания.