Феноменология химеры. Глава 3

 
Глава 3. Сон монады. Пробуждение монады. Понятие наименованной первоформы. Фравахары творений. Сущность Идама. Бытие как теневая проекция фаворического света фравашей. Рассудок как тень разума. Разум и сознание. Экзистенция как принцип организации всеобщей родственности обладания смыслом своего бытия. Пентада разума. Положение рассудка.

Шельт монады как проекция идамического разума позволяет ей преодолевать изоляцию своей реликтовой первозданности, своей стерильно замкнутой сновидческой формы. Он побуждает монаду проснуться от сна в материнском аспекте, в «утробе» Афины, родиться уже как независимая сущность. В этой ситуации эйдетический разум, в силу своей универсальной природы, создаёт первый диалектический аспект, первое единораздельное субстанциальное противоречие. Монада получает своё индивидуальное самосознание, судьбу и одновременно входит в типологическое единство со своим родом на уровне общего с ним времени своего субъектного бытия, где её субъективность полностью имплицирована в само имя, в первоформу. Она впервые получает коммуникативные качества, возможности контакта, созерцания, представления собственной природы, осознаёт её как свою имманентную неразделимую сущность, как форму. Она впервые получает возможности для коммуникативной экстраполяции, формирования внешних связей с другими монадами. Это всё создаётся именно договором о намерениях, где сам договор придан Идаму в виде его шельта. Вхождение в шельт после исхода из рая запускает «волчок» времени. Самосознание монады, её рассудок, в силу её статуса, не отличаются от её разума, они идентичны друг другу и, по сути, являются единым целым, как это акцидентально явлено в феноменологии всеобщего, вмещающего то, что может называться тотальным аспектом всеобщности.
Абсолютное знание является имманентным качеством эйдетического разума. Эйдетический разум — это интеллигенция, тот презентованный тринитарным Эйдосом аспект топологии своего представления, который может быть определён как София Неизреченная. Сознание монады не нуждается в том, что можно назвать умом, так как у неё нет никакой необходимости в наличии посредника с собственным рассудком по причине отсутствия потребности в такой функции рассудка, как предоставление возможности категориального различения в уме. Совершенство бытия и сущности монады не нуждается в приспособлении к чему – либо и коррекции этого бытия в связи с чем - либо. Будучи Идамом, монада блаженна. В своей изначальности, на уровне усвоения монадой своего первоимени (или, что одно и то же, первоформы) и её интеграции в энергематическое стихиальное ядро монады, она, по сути, пребывает в раю или в том, что соответствует этому понятию. Здесь можно сразу определиться с тем, что такое цифровая единичность и цифра как таковая, — это именно дифференциальный предел делимости хаоса, его чистая стихиаль. Говоря иначе, — это тот интегральный аспект его дифференциации, за которым хаос превращается в эйдетический аспект вакуума, в подлинное ничто; эту форму ничтойности не надо путать с инфернальным модусом пустоты физического вакуума, с номиналом ничего, наполненным смертью до предела.
Рай, Эдем, — это место полной реализации всех возможностей Идама, раскрытия потенциала разума монады во всем его тотальном аспекте. Пребывая в материнском лоне Абсолюта, прозревая все свои потенции, монада одновременно готовится творить. Если рассматривать ветхозаветную модель рая, то, следуя канонам, рай первопредков — это статический, пассивный аспект совершенства. Исходя из самой текстуальности, невозможно определить род занятий тех, кто находился в раю, невозможно понять стиль и содержательные аспекты их бытия, их фенотип. Точно так же нельзя определить корреляцию антропоморфности Ветхого Завета и зороастрийской идеи Идама. Можно сказать только одно: ветхозаветные идеи — это не более чем художественная стилизация.  Само «население» рая описано как антропоморфное, хотя, если исходить из логики свободы оформления наименованных форм, привязка к одной - единственной видовой системе совершенно не обязательна. В сознании Идама нет несовершенства, нет никакого обычного для антропогенного сознания люфта между экзистенцией и пониманием, между пониманием и представлением. В идамическом сознании эти акциденции тождественны и подобны на абсолютном уровне. В мире пребывания монады нет рефлексий, размышлений в антропогенном понимании этого слова. Если у монады и существует ум, то только в форме эйдетического разума, и проявляется он на уровне её идамической индивидуализации, персонализации задач, которые перед ней стоят. Но уже на этом уровне эйдетическое понятие ума, полнота его смысла, аутентичны самой прикладной содержательной форме шельта, который не нуждается в рассудке и функционально определяет профиль специализации, направленность, «профориентацию» каждой отдельной монады. Ум вносит качества логоса, дискретизации в саму гилетическую запись программы. Эйдос в своём интеллигентном аспекте разделяет монады по приданным им акциденциям Идамов и, в соответствии с особенностями их шельта, определяет их виды в соответствии с различными аспектами их участия в дальнейшем космогенезисе. В шельте проявляются стратегические цели монады, её определённая ориентация, направленная на решение своих задач. Монада получает аналог тела, свою идамическую первоформу, образ своего имени, функционально приспособленный под решение определённых задач. Здесь, как и всегда, форма следует за функцией.
Эта образная форма является репрезентативным, спекулятивно наименованным дублем, то есть шельтом, со своим характером и типологией. Данная форма определяет саму природу фравахара во времени, это временные имена. Само понятие фравахара определяется соборным сознанием определённого вида. Смысл фравахаров как идамических коллегиальных собраний выражается в наблюдении за судьбами своих технических ипостасей во времени. Идам, персональный святой дух, остаётся как якорь творения и сопровождает его во всех его дальнейших соматических видовых ипостасях. Идам фундирован в место своего Предстояния. Это положение его сосредоточения, его молитвенного свидетельствования Господа, но его шельт формирует проективные имена во времени, сохраняющие связи со своим Идамом, как со своей сущностью. Именно время определяет необходимость в этой институциональности, потому что шельты, списки спекулятивных имён во времени, необходимы только потому, что время стало насущной необходимостью как способ числового ограничения возникшего зла. Соматическая предметность имени воплощается сначала в тотальном видовом типологическом каноне шельта, в самой изначальной спецификации фравахаров, в том перечне тварности, который предстоит Идаму, а затем, если речь идёт об антропогенном виде, в соподчинённом ему виде, в протоколе как списке расогенетических шаблонов. Шельт, как реестр сущностных имён, точно специфицирован под фундаментальный канон служения монады. Так, в случае вещного фравахара предметов, очевидным является наличие исключительно технологической имяназванности, по крайней мере, до тех пор, пока этот вид наименованности не исчерпает свой смысл.
В расовом идеале антропогенная сущность определяет свой смысл как форму раскрытия потенции монады. Антропологизация сомы всегда связана с возникновением прецедента личного имени. Это происходит уже на уровне соборности не только первичного, глобального характера самого антропоморфного генома, но и в контексте его дальнейшего смыслового становления, локализации в специфических маркерах, в рамках родовой программы. Логичным следствием подобных рефлексий может стать восприятие фравахара в виде некоей поэтической аллюзии, романтического образа мифического первопредка или первопредков. Это характерная ошибка антропогенного сознания, которое склонно к антропоморфизации неопределённости. Как сказал один из героев «Соляриса», кибернетик Снаут, о космосе: «Мы хотим расширить Землю до его границ. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Нам не нужно других миров. Нам нужно зеркало» [4]. Но изначальный фравахар не обязательно должен быть антропоморфен ни по своей сути, ни по своим возможностям. Это волновая структура, ритмология которой определяется фонематическим самопроизношением как формой бытия себя как своего имени, поэтому восприятие своих первопредков как людей - не более чем аспект антропогенной формы истолковывания апофатичности поэзиса интеллигентного представления. Образы Адама и Евы – это приспособленные к стилями времени художественные олицетворения, стилизованным образом адаптированные под усреднённую норму сознания, проявление некоего неизбежного антропогенного романтизма, естественная человеческая склонность эстетизировать по принципу аналогемы всё, что невозможно понять.
Сияние Фравашей, Идамов, не позволяет понять или увидеть их хотя бы отдалённо. Свет Фавора, исходящий из фравахаров, из их Идамов, отбрасывает тень времени, которое можно определить как сумеречный фильтр экзистенции, как бытия. Но само время при этом не является тенью, оно исполняет долженствование тени по отношению к творению, а играть роль и быть ролью — это совершенно разные вещи. Бытие, организованное трансцендентально, то есть иерархически, создано так вынужденным образом. Это положение было сертифицировано временем в силу того, что экзистенция, как смысловой модуль, не обладает линейной горизонтальной структурой; она монотонна только субъектно, но в своих субъективных экспликациях она стратифицирована, разделена по способу смыслового доступа к себе же, к своей конечной субъектности, и стратифицирована она именно трансцендентным образом, то есть в соответствии с видовым статусом операционной субъективной функции творения, то есть в соответствии с мерой предоставленной персонализированной свободы, определяющей трансцендентный статус всего сущего. Теневая проекция фаворического света фравашей создаёт всю феноменологию шельтов как технических наименований, имеющих в качестве варианта и личный смысл возможной наименованности, но личный, опять же, сугубо в ограниченном корпоративном значении общего владения именем, как это происходит при эгрегориальном дифференцировании имён личных в антропогенном контексте. Первоформа наименованности фравашей подразумевает уникальность имени каждого из них. Это ономастический контекст, исключающий повторяемость, потому что сущность как имя и имя как сущность – каждый Идам - беспрецедентны, что отличает мир эйдоса от инфернальной колонии паразитов, существующей только за счёт абсолютной унификации своей сущности. Этот фаустовский договор [5] вынуждает сознание разделять свою сущность с теми, ставшими идентичными копиями, в их общем и единственном колониальном прецеденте своей наименованности. Первоимённая универсальность и абсолютная целостность природы Идамов недостижима для антропогенного восприятия, по крайней мере в ситуации на сегодняшний день этого субъективного времени. Представить себе образ Идама можно только приблизительно, «как через мутное стекло, гадательно» [6]. И, тем не менее, функциональные особенности базовых понятий, архетипов, уже на уровне идамического первоимени были определены и неизменно существуют в нашем искажённом, повреждённом инфернальными химерами мире.
Антропогенное понимание смерти безусловно чуждо фравахару творения. Поток единого субъективного времени сознания Хормазда, объединявший их, был неизбежным образом разделён на условно умную, видовую специализацию, но это никоим образом не внесло противоречия в их, фравашей, изначальную бессмертную природу.
Но только в силу фатального выбора, получив «кожаные одежды», воплотившись в числовой континуальности, монада получает то, что может называться рассудком как приспособительной реакцией разума на его пребывание во времени. Рассудочная топология является условным аналогом исходного хранилища живых понятийных сущностей идеального ума, внешнего горизонта бинарного логоса, Софии Неизречённой, или иначе, интеллигенции. Рассудок является софиологической функцией инобытия самой исходной Софии в её познаваемом аспекте, в условиях замкнутого времени Кроноса. Для эйдетического ума как хранителя идамических первоимён обладание рассудком было бы избыточным. При условии возвращения условий, гарантирующих возвращение полноты любых идамических вводных, рассудок не нужен. Но в условиях времени и продиктованной им практики цензурующего правообладания смыслами рассудок становится насущной необходимостью как место апробации данных хаоса. Для этого апробирования и нужна химера антропогенного сознания, нужен зверь, доставляющий данные из сокрытого в хаосе экзистенциального контента чувств. Таким образом, ум как специализированная антропогенная способность категориального, дефинитивного различения смыслов уже на уровне запуска процесса космогенезиса мог являться тем, что было, по сути, аспектом единого топологического горизонта эйдетического разума, точнее - процессом его эксплицитной дифференциации при создании персонального шельта монады.
Здесь пока не рассматривается феномен такой фундаментальной акциденции антропогенного сознания, как его химеричность. Она только упомянута, хотя этот проблематический вопрос, его посильное решение, остаётся приоритетной задачей данных текстов. Для понимания места химер, их феноменологии, их фундаментальной, организующей сознание роли и принципов воздействия на субъективность сначала необходимо рассмотреть проблему самого разума в его собственной интерполяции и в последующей инверсивной адаптации разума ко временности, к условиям, которые создаёт время при его собственном субъективном интенционировании, или, иначе, при временении временем себя. Первоначальные понятия разума и сознания — это абсолютно симметричные друг другу паттерны, объединяющиеся в единый бинарный комплекс, связанный общей функциональностью и назначением. Один из его слоёв, сознание, строится на фундаменте разума. Само по себе сознание — это не более чем имперсональное, унифицированно обезличенное множество единичных цифровых значений, чьи числовые номиналы спонтанным образом насквозь случайны, то есть, по сути, не имеют никакого значения. Это континуальным образом специализированное пространство, являющееся чистой смысловой стихией. Стихия сознания выражается в форме синтетического субъектного чувства экзистенции. Это чувство можно определить как её, экзистенции, субстанциональность, имплицированную в спонтанную динамику порождённого ею для своего сокрытия хаоса. Сознание, в свою очередь, может быть определено как гиперноэтическое смысловое пространство хаоса без места. Разум, напротив, является местом без пространства. Но не стоит путать антропогенное сознание с исходным сознанием как проявлением абсолютной рефлексии разума по отношению к себе самому. Первично эта реликтовая форма сознания не имела ничего общего с тем, что можно считать рефлексией рассудка. Рефлексия эйдетического разума на фундаментальном уровне – это интеллигенция. Сама интеллигенция является творением внутрипонятийного слоя самого разума — это внутриипостасный логос эйдос, в функции его демиургического представления, не нарушающего феноменологической целостности тринитарного потока самого эйдоса. То есть – это Логос в ипостаси Духа Святого, Логос беспричинной и поэтому для всего творения случайной, каузально апофатически непостижимой любви. Уровень динамического развития потоковых эйдетических систем внутри абсолютного стасиса на подобных тематических полях для антропогенного восприятия недостижим. Появление праформ всего сущего в рамках бытия самого разума не являлось на этой первичной фазе творения чем - то выходящим за пределы природы разума. Возможно, это были игры самого разума, создание чисто энергемных, по сути, локальных эйдетических понятийных наименованных Идамов. Например, сознание такого абсолютно феноменального разума, как планета Солярис у вышеупомянутого С. Лема, порождало бесконечное число форм без экстраполяций, то есть в рамках конститутивной природы этого разума. Более того, С. Лем создал ситуацию, где планетарные формы сознания могут существовать лишь при определённой номинальной близости к своему источнику.
Будучи ориентированным на монады, эйдетический разум, как парафраз Предвечного Логоса, должен был определить каждой из них свою умную оболочку, логос шельта. Но само имя, Идам, могло быть инициировано только Отцовской тринитарной ипостасью. Шельт также обладает бинарной структурой: у него есть первичный абсолютный уровень сопричастного подобия, энергематического, тварным образом модифицированного, условного генологического смыслового единосущия разуму. Это ситуация, где сама экзистенция создаёт топологию смыслов как исходный принцип всеобщей родственности всех видов смысловых переживаний, создающих околонулевые значения пустыни расположения свободы выбора комплиментарного кода своих смыслов твари как чувств оправдания своего бытия. И уже на уровне локации каждой отдельной монады есть второй уровень персонификации шельта - его личностный технический профиль долженствования.
Если считать «наоборот», то София Изречённая, эйдетический разум, инициирующий экзистенцию, будет вторым по отношению к чистому апофазису Софии Неизречённой, к тринитарному аспекту Бога - Отца, Зервану, Господу всех Господов, как к прикладной отцовской проекции, то рассудок в ситуации возникающей софиологической дихотомии отеческой функции, окажется пятой ипостасью пентады разума, аспектом его интерполяции во времени. Можно определить план творения как начало эстетической числовой развёртки разума в условиях его воплощения. В этой ситуации рассудок оказывается аспектом антропогенной персонификации самого ума, нуса, уже на уровне гипотетически возможного соматического статуса монады в физическом мире. Основная функциональная обязанность рассудка определяется организацией пространственной функции категориального смыслового различения экзистенции, связанной с созданием предпосылок для этического выбора монады в цензурирующих рамках энтропии, то есть в условиях воплощённого мира. Здесь речь идёт об идеальном аспекте выбора с позиции самого антропогенного сознания. Это выбор в условиях неотменимой предопределённости самой институциональности выбора, исходящего из своего экзистентного предела смысловой личности, отодвинутой собою же в эйдетическую тьму антропогенной нераспознаваемости, то есть о чисто инжиниринговом аспекте выбора как процесса. Этот протокол исполняется в рамках пентады разума, но временность, как субъективный аспект времени, понятным образом меняет условия и последствия, она меняет компоненты, составляющие сам выбор.
Первая триада разума принадлежит к идеальному миру, где необходимость выбора крайне условна. В абсолюте, в мире Ваю, где правит Афина, монада, по сути, предопределена к фатальному восприятию как самого факта своего появления, так и обретения коллективного цифрового статуса, отражённого в тотальном общем сознании сновидений. Это ситуация общей эквивалентности интеллигентных основ разума, создающая ситуацию существования самой энергемы, статического монадологического прообраза, предшественника индивидуального сознания монады.