Феноменология химеры. Глава 2

Глава 2. Субстанциональная преамбула. Конвенции. Феноменология точечного монадологического присутствия как места вне пространства. Проблема разума и логоса. Понятие об имплицитной мере понятийной достаточности.

Для самого бытия, онтологически ему предшествующей природой, тем, что можно определить как его собственное, сущностно его предваряющее инобытие, является договор о нём как о бытие как об имени, то есть имени как своей форме, как Идама. Этот договор определяет его, бытия, исходный субстанциальный статус как экзистенцию.
 Смысл данного договора заключается в юридическом определении смысловых констант, в создании топологии категорической однозначности смыслового, однако при этом сохраняющегося в субстанциональных рамках самого смысла, различения эйдетических и индульгентных обоснований разума. Что формирует содержание этого договора как реестра предметного обоснования разума, определяющего собой и в себе логическое оправдание субъектной природы понятий.
Это договор о сущем, об идамических, имянаименованных или терминонаименованных первоформах, или, иначе, о праформах самого разума. Сам разум можно определить как энергемную структуру вне времени, но не вне пространства. Энергия — это и есть то единственное, что не существует вне пространства, но может, как аспект и апофатическая экстраполяция, существовать любое продолжительное время, то есть быть одновременно и вне, и во времени. Сам феномен энергии, его медиативный аспект химеричности, проявляется в том, что она, энергия, сама природа энергемности, связывает довременное, вневременное и временное начала. Она - посредник, обладающий этими несовместимыми аспектами, соединяющий их воедино. Энергия тварности переходит в ту же энергию сотворённости, а та, по своей логике, переходит в энергию самосотворения. Это одна и та же энергема, меняющая свои имена, точнее, меняющая своё скрытое абсолютное имя на техническое (понятийно – терминологическое) или лично – корпоративное имя экзистенции, чей Идам скрыт в понятии интеллигентного, постапофатического смысла. Смысл рождает личные имена или остаётся именем терминологическим, то есть чистым понятием, и поэтому, в силу своих видовых протоколов бытийности, субъективно нераскрытым. Пространственно координированное бытие энергии определялось через труды Дионисия Ареопагита в его уже упоминавшемся учении о небесных иерархиях, где указана архитектура, трансценденция смыслов, девятиуровневая структура ангельского воинства, но полностью проигнорирован имплицитный аспект уделённого им субъективного времени их бытия по очевидным причинам трактовки проблемы времени в контексте ангелологии как абсурда.
Господь должен был изначально договориться с самим собой о самой необходимости, о факте возможного акта рождения твари и самой последующей тварности. Ему, вероятно, было необходимо «убедить» себя в самой необходимости миротворения. Рефлексией этой «договорённости» является интеллигенция, определяемая как область эйдетического представления. Любая форма антропогенной рефлексии, как бы мгновенно или долго она ни протекала, является аспектом необходимого смыслового выяснения. Возможно, здесь речь идёт о самом первом договоре из всех вероятных и предполагаемых, о собственных намерениях Творца, об апофатическом договоре с собой. Эта высшая интеллигентная рефлексия породила те энергии, которые являются краеугольным камнем учения Григория Паламы о фаворском свете и, по сути, об энергемных аспектах, о Софии Неизречённой, невоплощённых, но и неисповедимым образом персонифицированных энергиях Зервана, получивших свою собственную природу.
Здесь речь пойдёт о создании монад как таковых, монад как стерильных, изначально деперсонифицированных локаций первоэнергий Господа, паттернах, сохраняющих свою идеальную природу уже в своей частности, то есть обладающих уже своей собственной судьбой, точнее, её вероятностью, прописанной в шельте.
Природу разума можно рассматривать как наиболее близкую по своей первоэнергемной структуре к монадам. Вероятно, именно разум в своём первичном идеальном качестве был придан монадам как возможность для приятия ими своего шельта, потенциала воплощения. Шельт можно определить как видовой геном монады. Приданный монаде логос можно определить как её Идам, как сущность, выраженную в её имени и в качестве её имени. Монаду можно представить себе как цифровую единичность Идама, как место вне пространства, что соответствует определению феноменологии точки. Цифровая единичность монады – это точечное присутствие имени монады, её первоформы Идама, для которого шельт является описанием верифицированных спекулятивных имён во времени. Шельт может рассматриваться как внепространственное время. Время, вне каких-либо горизонтов, свёрнутое, гипотетическое время бытия во всех бесконечных возможностях и природах монады, — это время в чистом субъектном виде, время вне обладания метрическими координатами. Абсолютное время Идама – это время бытия его как имени. Это время может быть определено таким образом только условно, потому что оно не интенционировано мотивацией своего долженствования по причине отсутствия долга. Это субъектное время Идама, осуществляющееся в молитвенном созерцании Престола Господнего, время координированное и доведённое до состояния истинной, внеположенной от всего точки, обладающей инфинитезимальными возможностями своего гомогенного расширения.
Архаический сон стерильной монады вне своей наименованной идамической первоформы, в колыбели хаоса — это бытие во времени сна, в его гиперноэтической континуальной цифровой множественности вне пространства. Эйдос пребывает вне времени, но в пространстве. Это смысловое пространство интеллигенции, область смысловых представлений эйдоса; точнее, — это можно определить как топологию представлений смысла в его экзистенциальной оформленности. Монада, по сути, является дискретным аспектом, паттерном эйдоса; она имманентным образом партикулярно принадлежит к изначальной эйдетической природе и является основой, носителем метафизической, невоплощённой основы того, что называется разумом. Эйдетический разум придаётся монаде интеллигентно, вместе с её формой наименованности. В разуме находится вся сумма возможных понятий, как специфически человеческих, так и абсолютно нечеловеческих, поэтому разум можно определить как реестр Идамов. Разум является суммой всех ономастических потенций интеллигенции. Он определяется процессами имянаречения и терминонаименовывания, иначе говоря - формообразованием этих понятий как живых сущностей. Это тотальный синтез абсолютного идамического числа, собранного в топологическом, сущностно понятийном синтезе всех существовавших, созданных и создаваемых когда-либо шельтов. Феномен эйдетического разума, если и может быть представлен, то только гипотетически, на чисто условном, абстрактном уровне формирования умопостигаемых образов.
Разум является хранителем изначального договора между Демиургом и его креатурами на первичном уровне создания фравашей, первопредков, их бессмертного шельта. В разуме, уделённом каждому отдельному человеку, от умственно отсталого до гения или святого, хранится конвенциональная структура, шельт всечеловеческого фравахара вида, собрания всех антропогенных Идамов как неосквернённых первоформ, а также фравахары всех природных творений, от отдельных звёзд до терминологически определяемых имён вселенных и структуры, природы самого времени, которое и является соматической основой, телом договора, его сущностным живым субъектным текстом. Время свидетельствует о договоре своим собственным присутствием, потому что оно является основанием договора, технически оправданным смыслом самого его заключения. Время свидетельствует себя тем, что является свидетелем самого себя. В этом контексте персональное сознание — это остров в океане, в гиперноэтическом пространстве экзистенции разума. Оно обладает качеством якоря, фиксации в этой смысловой инфинитезимальности. Рассудок — это меональный аспект сознания, его интерполяция, объективация нашего «эго», но при этом он сам находится вне самого «я», он не обладает подлинным аспектом персонификации. Рассудок можно рассматривать как игровое поле разума, где игры самого разума определяются в качестве его рефлексии. И, как и любое игровое поле, он не самодостаточен, не самостоятелен, ему необходимы игроки, представления в различном модусе своего понятийного восполнения. Это одна из акциденций служб субъектного сопровождения антропогенности. Рассудок, по сути, всегда остаётся стерильным и функционально нейтральным. Сам по себе феномен сознания также не может быть определён атрибутирующим образом ни рассудком, ни интеллектом. Сознание по своим онтологическим качествам имманентно и соприродно хаосу, оно гиперноэтично, то есть спонтанно, и по своей цифровой топологии иррационально. Оно сомасштабно изначальному эйдетическому разуму, который не надо путать с тринитарным Предвечным Логосом, с абсолютной апофатикой божественного разума. Принадлежа отдельным регионам, сознание вместе с тем обладает природой переживающего представления себя как чего-то отдельного, автохтонного, при этом субстанциально не обладая ни дискретностью, ни множественной автономностью.
Именно логос, его способность быть субстанциально дискретным, позволяет воспринимать его как нечто цельное и по умолчанию понятное. Логос создаёт понимание своей функции, что отличает его от разума. Специализированная функция разума не считывается сознанием. Оно смешивает понятие разума и понятие логоса. Антропогенный регион использует одну из акциденций разума, логос, в своих целях дефинитивного распознавания смысловых категориальных регионов, или иначе - трансцендентных акциденций логосов. Разум феноменологически не стратифицируется, он тотальным образом монолитен. По сути, антропогенный вид, используя логос, осознанно, свидетельствующим образом вообще не соприкасается с топологией разума. Потому что разум бинарен, но при этом эйдетически обусловлен. В качестве актуализированной функции разум может рассматриваться как смысловой императив. Однако необходимо отдавать себе отчёт: - в ситуации времени этот императив всегда каузально цензурируем. Сама феноменология понятий как содержательных паттернов экзистенции уже в силу природы своей вариативности, требующей постоянного уточнения, совершенствования своих технических имён, относительна. С корпоративными личными именами всё обстоит несколько иначе: имена личные, вопреки массовости их обладания, тем не менее, помимо общего мифа, опираются ещё и на миф своего носителя, на поэзис, присущий актуализированной антропогенной субъективности, что в чисто утилитарном, прикладном контексте бытия вещей, в силу отсутствия их субъективной воли, невозможно. Владение разумом, который является хранителем экзистенции всех логосов, присутствующих в Идамах, означает всеведение. Нельзя быть отчасти разумным, разум как субъектная категория работает в режиме триггера: он или сокрыт под маской логоса, который может быть определён как его, разума, субъективная функция во времени, или полностью идамическим образом аффицирован. Разум как аттенциональное присутствие означает ситуацию полного им владения, что, в свою очередь, означает преодоление экзистенции. Экзистенция является смысловым регионом, существующим в ситуации времени. Вне времени выбор не существует как нечто софиологически неопределённое. Вне времени любой выбор самоочевиден, поэтому не нуждается в спекулятивном моделировании своих временных форм. Время позволяет антропогенному сознанию определять свои ключевые экзистенциалы, субъектные смыслы, сущности. Эти живые, то есть субъективно имплицированные в свою субъектность сущности, можно рассматривать как этические модусы сознания. То, что атрибутируется как свобода субъективности, не следует путать с субъективной свободой как аспектом технического протокола протекания своих субъективных процессов субъектной идентификации; эта форма свободы является свободой формирования этических модусов своих представлений. Эти формы не могут не создавать поляризацию отношения, они всегда смысловым образом артикулированы и, следовательно, никакое отношение не может быть этически нейтральным. Нейтральность этого типа означает безучастность, что само по себе уже создаёт этический информационный контент отношения. Понятно, что понятие нейтральной безучастности не касается чисто поведенческих аспектов, связанных с ритуалами выживания в том, что трактуется как рутина повседневности. Разум располагается в трансцендентном горизонте полного доминирования. Он создаёт свою рефлексивную кальку как инструмент восстановления смысловой симметрии логоса субъективного присутствия в понятии.
Любая региональная субъектность воспринимается как чувство само собой разумеющегося присутствия возможностей. Подобный терапевтический эффект является уловкой самого субъектного присутствия. Это то, что позволяет принять без критики и сомнений свой разум в качестве логоса своего сознания, принять его как именно свой, как присущий именно своей субъектности. Само собой разумеющееся, суггестивно принятое как аподиктическое, то есть как не нуждающееся ни в каких доказательствах, наличие логического разума настолько фундаментально присутствует в антропогенном сознании, что большинство правообладателей просто не отдают себе отчёта в несопоставимости того, что они определяют как рассудок, и того, что они считают разумом. Повторимся, антропогенное сознание совершенно естественным для себя образом принимает одно за другое, но это онтологически разные вещи, хотя и являющиеся для любого региона, расположенного в спекулятивном домене своего сознания, одним и тем же. Антропогенное сознание является рефлексией разума, потому что сам разум хранит сущностные живые смыслы, Идамы, в том числе и самого сознания как личности, как имени. Подобная ситуация работает на уровне любого творения без потери изначального масштаба самого разума. Эйдетический разум — это первооснова бытия и само бытие как таковое. Но бытие разума во времени создаёт его, разума, экзистенциальную верификацию. Вне эйдетического разума может располагаться только то, что не может обладать своим Идамом, своей первоформой имени. Поэтому антропогенное сознание существует и бытийствует в топологическом принципе экстенсивной ономастической достаточности. Всех гипотетически способных стать известными понятий вполне достаточно. Подобная статистическая мера может быть определена как достигшая имплицитной степени своей достаточности. Его форма, сущее как смысл, является, по сути, опять же договором о времени бытия самого разума, его стратегии развития. Договор о сущем — это договор с эйдосом, точнее, это договор с его интеллигентно развёрнутым представлением об экзистенции. Экзистенция является формой презентующего представительства разума во времени. Это логос эйдоса во времени, точно так же как логос разума во времени определяется как экзистенция. Эйдетический разум ипостасирован как экзистенция, поэтому его можно определить как субъективный шельт интеллигенции эйдоса, построенный на основе абсолютной апофатической репрезентативности самого эйдоса в его конвенциональной беспричинности. Сам разум, таким образом, не может быть атрибутирован как нечто созданное или сотворённое. Но его также невозможно определять как нечто рождённое.  Он, как сущность, именно презентован, то есть имплицитным образом одолжен, отдан в собственное долженствование. Здесь необходимо чёткое дефиницирование: разум презентован как эйдетическая имплицитность, но никоим образом не как эйдетическая имманентность. Эйдетической имманентностью является интеллигенция, но она как раз никоим аутентичным, буквальным образом не презентована. Она конвертирована эйдосом как верифицированный временем аспект разума, как экзистенция. Время берёт на себя обязательства хранения числовых эстетических форм экзистенции, её логосов, в то время как хаос создаётся как топология, способная архивировать экзистентное субъектное чувство своего «для себя» присутствия. Разум создаёт понятие времени как его идамическую сущность, как сокрытое в нём, в Идаме, личное имя времени. Поэтому время как технический синоним, как аспект спекулятивной терминологической наименованности, является созданием самого разума, самим возникшим прецедентом своей идамической наименованности. Шельт времени, его геном, — это место, где прописаны все терминологические судьбы самого времени. Шельт времени является договором о создании самого времени, хранящего свой собственный геном изначальной имяназванности, свою субстанциональность, свою временность в форме своей спекулятивной наименованности. Такие феномены всеобщности, как время, обладают полным доступом к своему шельту, а значит, к своей суггестии.
Парадокс содержания договора о субстанционально сущем проявляется в интеллигентном основорасположении, рождающем природу того, о чём, в любой сущности как имени, идёт речь в самом договоре. То есть смысл любого договора заключается в том, чтобы создать собственное предметное содержание в своём имени. Иными словами, сущее – это и есть его имя. Поэтому любой договор о сущем – это договор об имени как о самом сущем.
Любой договор в силу своей природы является договором о намерениях, то есть о будущем. Шельт монады — это и есть её разум, её Идам, данный в своём гипотетическом виде возможных видовых экспликаций. В этом контексте разум можно рассматривать как хранилище договора о намерениях монады, о её судьбах, о её альтернативах. Иначе говоря, любой шельт — это приданное монаде время. Ещё точнее — это договор о праве на определённое мышление, на определённую, видовым образом обусловленную форму синтаксиса и, соответственно, о праве на разум, приданный в качестве времени его собственного бытия. Естественно, речь идёт о довоплощённой, стерильной, энергемной форме разума монады, рассматриваемой только как Идам самого себя.
Придание имени можно определить как его заступление. Оно происходит интеллигентно, потому что имя и есть образ интеллигентного представления эйдоса. Это представление свершается в стерильном контексте бытия чистой энергемы, происходящем не предметным образом, не стихиально, а сугубо в ритмологическом номинальном ноэтическом каноне. Шельт описывает те смыслы, которые в контексте личной или терминологической наименованности будут актуализированы монадой. Шельт хранит только возможности, записанные как сигнатуры ритмологического свойства; то есть шельт — это цифровая модель предстоящего монаде времени. Энергия шельта, его потенциал — это, по сути, энергия свёрнутого времени со всеми своими неисповедимыми в самом времени возможностями. Весь потенциал уделённого монаде времени хранится в разуме монады, точнее - в образе понятийной структуры её разума, в идамическом шельте.
Невозможно определить сущность понятий, их феноменологию и конечные судьбы вне понимания основ монадологии и принципов формирования последовательностей, предшествующих их воплощению. Смысл создания аспекта самого времени, вне последующего воплощения в нём творения, не имеет для монады времени - для её собственного Идама - никакого значения. Сущность монады во времени (если проигнорировать ситуацию её реликтового бытия в качестве абсолютной цифровой унификации хаоса и последующего аспекта интеллигентной пронаименованности, то есть если рассматривать монаду уже как индивидуальный, точнее идамически индивидуализированный феномен) - это и есть её шельт как хранитель гипотетических смыслов, эйдосов судеб её наименованности, то есть будущего монады как таковой. Шельт можно рассматривать как схемную сценографию её дальнейшего бытия. Понятия, хранимые разумом, являются первичной логической дискретизацией эйдоса как потока. Это Идамы сущности монады как того, что обладает понятием себя самой. Не понятием о себе, не представлением о себе, как это происходит в спекулятивном контексте времени и всех его цензурирующих ограничений, а именно понятием себя как своего имени. Здесь экзистенция ещё не существует, потому что в ней нет технической необходимости, а технической необходимости нет, потому что нет зла. Отсутствие субъектности зла определяет невозможность его личной наименованности как сущности в софиологическом бинарном разуме. Гипотетически зло может быть наименовано, но исключительно именем своего проводника - того, чей регион оно захватило и от чьего имени оно развивает свои стратегии. Исходно, будучи внесубъектным образом анонимным, зло существует как нонсенс, в форме чистой бессодержательности, в качестве оболочки логоса, указывающего на себя как на не свою возможность. Знаковая сигнатура указания не является именем самого содержания того, на что профилактическим образом она указывает. Этот тип сигнатур описывает гипотетическую мотивацию его, зла, субъективизации как возможного условия его субстантивного «квазивоскрешения». Поэтому в ситуации Эдема экзистенция как форма бытия не существует иначе, чем в программном обеспечении идамических шельтов. Соответственно, все смыслы также не существуют феноменологически ввиду отсутствия необходимости в их сохранной смысловой сокрытости. По этой же причине хаоса также нет. Всеведение Идама исключает необходимость в смысловой феноменологии. Монада в своём естественном качестве существует вне времени, она располагается в амнезии своей цифровой единичной анонимности. Получая Идам, она впервые соприкасается с феноменом времени, с его шельтовым сопровождением, уделённым конкретно ей. Это ситуация, когда монада осознаёт наличие беспрецедентного для неё опыта обладания субъективным феноменом времени.