Али Изенбек ч. 1

  1919 год, юг России полыхает в страшном, безумном огне Гражданской войны. В те дни, когда рушился старый порядок и люди, охваченные злобой, истребляли друг друга, разорению подверглась и некогда прекрасная, а ныне покинутая дворянская усадьба, из которой выносили не золото и не драгоценности, а потемневшие от времени деревянные дощечки, сплошь покрытые странными, непонятными письменами. Откуда они? Что на них написано и какие тайны сокрыты в их неровных строках? Никто не знал ответов. Они были спасены белым офицером Фёдором Артуровичем (Али) Изенбеком, пережили с ним эмиграцию и десятилетия забвения, чтобы однажды перевернуть привычные представления о прошлом нашего народа. На кусках старого дерева записана тысячелетняя история: от великих переселений народов до кровопролитных войн с Римской империей и готами, от таинственных священных обрядов до имен забытых богов. Но есть одна проблема. По сей день одни исследователи считают это величайшим открытием XX века, а другие — самой дерзкой исторической мистификацией.

  Самое же интригующее в этой истории то, что обе спорящие стороны обладали убедительными доказательствами. Что же перед нами? Подлинный голос предков, пробивающийся сквозь пелену веков, или грандиозная мистификация, заставившая поверить миллионы? Простых ответов здесь нет. Напротив, всякая попытка докопаться до истины лишь порождала новые, еще более запутанные и безответные вопросы. Чтобы понять это, надобно мысленно перенестись в далекий 1919 год, на юг России, охваченный тем безумным, братоубийственным огнем, который всегда сопровождает великие народные потрясения. Земля русская стонала и изнемогала под тяжелыми сапогами беспрестанно сменявших друг друга регулярных армий и разбойничьих банд, из которых каждая несла свое разорение. Двигались бесконечные, унылые обозы беженцев, бросивших свои очаги; полыхали вековые дворянские имения, в которых еще недавно текла тихая, размеренная жизнь; библиотеки, собиравшиеся поколениями, уничтожались с бессмысленным равнодушием, — редкие книги безжалостно растаскивались солдатами на курево, а древние святыни гибли в огне бивачных костров.

  И вот, в самом средоточии этого страшного исторического крушения, один человек — ведомый ли случаем или невидимой рукою Провидения — переступил порог разоренной, покинутой усадьбы. Там, среди серого пепла, битого стекла и обломков прежнего быта, он наткнулся на нечто такое, что могло перевернуть все наши устоявшиеся представления о прошедшем, — на то, чему не было аналогов в мире.

  Деревянные дощечки, совсем тонкие и до черноты потемневшие от времени, были сплошь покрыты какими-то неведомыми знаками, процарапанными в древесине. То не была привычная глазу кириллица, не была и латиница, и даже не суровые северные руны. Нет, то являло собою нечто совершенно иное — чуждое, таинственное, не имеющее места ни в одном из известных ему учебников. Но кем был он сам, чтобы притязать на разгадку этих вековых тайн? Всего лишь офицером, артиллеристом, одним из тех тысяч несчастных, что отступали со своею армией на юг. Война, с тою безжалостной и равнодушной силой, какая свойственна всякому народному бедствию, вырвала его из прежней, тихой и разумной мирной жизни, швырнув в этот грозный, бурлящий поток, где ни один человек не мог уже с уверенностью поручиться за свой завтрашний день. У него не оставалось ни времени для ученых изысканий, ни покоя, ни карт, ни даже самого простого письменного стола, за которым можно было бы просто сесть, зажечь свечу и в тишине разложить перед собою эту удивительную находку.

  Он, впрочем, не столько понимал, сколько смутно чувствовал, что перед ним находится нечто значимое — редкая ценность, которую нельзя было оставить среди всеобщего разорения, среди разбитой, поруганной мебели и растоптанных портретов, хранивших некогда память о живых людях. И он, повинуясь этому тайному чувству, забирает дощечки с собою.

  Здесь надобно остановиться и вникнуть в то душевное состояние, в каком находился этот человек. Шел девятнадцатый год; совершалось страшное, братоубийственное истребление. Он был офицером той армии, которой суждено было погибнуть, и самому разделить ее гибельную участь. Всякий лишний килограмм веса — оружие, боеприпасы, личные пожитки — обременял его на марше и в любую минуту мог стоить ему самой жизни. И вот, вопреки всякому земному рассудку, он решает нести с собой тяжелую стопку деревянных дощечек, покрытых какими-то неведомыми, чуждыми знаками. Зачем? Какая сокровенная мысль, какое смутное предчувствие открылось ему в этих досках, что заставило его среди всеобщего хаоса и смерти дорожить куском мертвого дерева как величайшей святыней? Этот вопрос, глубокий и таинственный, как сама человеческая душа, преследует исследователей уже многие десятилетия.