Отважная Идрис и лепестки лотоса

В городе, где черепичные крыши по утрам целуются с туманом, а на центральной площади растет единственный на сто лиг вокруг дуб, чьи листья не желтеют даже в лютые морозы, родилась девочка Идрис. Её смех был похож на перезвон крошечных серебряных колокольчиков. Но счастье в её доме жило недолго. Когда Идрис едва научилась крепко держать в кулачке леденец, её родители, спасая из ледяной весенней реки чужого ребенка, простудились и угасли за три дня, оставив малышку на руках у старой бабушки, госпожи Марты.
Марта была не просто старухой, а лучшей кружевницей города. Её пальцы, казалось, помнили язык ветра и воды. Она не отдала внучку в сиротский приют, хотя соседи, госпожа Агата, пекущая хлеб с тмином, и старый фонарщик дядюшка Фрол, предлагали помощь.
— Я соткала для неё саван при рождении, — говорила Марта, качая скрипучую колыбель, — мне её и беречь.
Идрис росла. Она бегала по брусчатке босиком, и её ступни стали твердыми, как ореховая скорлупа. Но годы брали своё. Однажды, в самый темный час зимы, когда волки подходили к самым городским воротам, Марта слегла. Она таяла, как свеча, и однажды ночью, когда Идрис забылась тяжелым сном в кресле у камина, бабушка исчезла.
Дядюшка Фрол, обходя улицы с лестницей, первым заметил, что дверь дома Марты приоткрыта. Идрис проснулась одна.
Утром девочка нашла на подушке  пару восхитительных башмачков. Они были сшиты из чего-то неведомого: подошва — из мягкой, но упругой кожи лотоса, лепестки которого росли лишь на одном, всеми забытом и затянутом ряской пруду за старым кладбищем. Сам же башмачок был сшит тончайшими нитями, которые светились жемчужным светом. Это были лунные нити — их прядут пауки только в полнолуние на перекрестках заброшенных дорог.
— Святые угодники, — перекрестилась булочница Агата, заглянув в дом. — Марта ходила на тот пруд. Там ледяная топь, она же могла утонуть!
Башмачки были впору. Идрис надела их, и ей показалось, что ноги обнял теплый ручей.
Вскоре Марта умерла. Идрис осталась одна. Ей было семь лет.
Соседи, как могли, делились с ней теплом. Дядюшка Фрол оставлял у её порога краюху хлеба и кувшин молока. Агата забирала девочку к себе греться у печи. Но Идрис чувствовала : она — обуза.
Однажды, перебирая старые вещи в бабушкином сундуке, она нашла пяльцы, серебряные иглы и пучки сухих трав. Идрис вспомнила, как Марта, отдыхая от кружев, крутила из соломы, бархата и перьев диковинные цветы. Девочка решила попробовать.
Она собрала на заднем дворе сухие репейники, вымочила их, выкрасила соком бузины и сшила небольшую шляпку в виде ночной фиалки. Она понесла её на рынок.
— Что за уродство! — фыркнул богатый торговец сукном. — Убери это, нищенка.
Но тут мимо проходила баронесса фон Штольц, известная на всю округу своей страстью к редкостям.
— Постой, дитя, — остановила она Идрис. — Я покупаю. Сколько?
— Серебряную монетку, — пролепетала Идрис.
Баронесса рассмеялась, дала ей золотой и заказала еще дюжину.               
     Слава о девочке, чьи шляпки выглядят как живые цветы, разнеслась быстрее ветра. Через год Идрис открыла свою маленькую лавочку «Лепестки лотоса». Она научилась вплетать в фетр туман, закалять поля шляп под лунным светом, чтобы те защищали от дождя, и добавлять в ленты пыльцу сонных маков. К ней приезжали графини и герцогини.
   Однажды в город прибыла сама королева Изольда. Она была молода, мудра, но её плечи вечно сгибались под тяжестью короны и государственных забот. Услышав о шляпнице, королева приказала привести её во дворец. 
   Идрис вошла в тронный зал, ступая в своих лотосовых башмачках совершенно бесшумно.
— Ты дитя, а наряжаешь моих напыщенных гусынь, — сказала Изольда, с любопытством разглядывая девочку. — Сможешь ли ты сделать то, что заставит меня улыбнуться? Я забыла, как это делается.
— Я попробую, Ваше Величество, — поклонилась Идрис. — Но мне нужны не драгоценности, а то, что вы считаете мусором.
Королева позволила ей ходить по дворцу. Идрис собирала обрезки королевских платьев, потерянные страусиные перья, капли застывшего воска от дворцовых свечей. А однажды, поднявшись на самую высокую Западную башню, она поймала в серебряную сетку несколько закатных лучей Солнца.
   Шляпка получилась невиданной. Она не имела формы — лучи держались вместе лишь силой света, переливаясь всеми цветами радуги. Внутри же, там, где должен быть атласный подклад, Идрис вшила крошечный кусочек бархата, пропитанный соком плакун-травы, собранной на могиле её бабушки.
   Когда королева примерила шляпку, её лицо впервые за долгие месяцы разгладилось.
— Я чувствую себя легкой, как перышко, — прошептала Изольда. — Оставь её себе. Ты подарила мне больше радости, чем все мои подданные. Я назначаю тебя главной королевской модисткой.
   Идрис поклонилась и оставила шляпку-радугу себе. Она надела её, чтобы убрать в дорожный сундук, и в этот момент её уши словно заложило ватой, а затем прозрели. 
   Она услышала чьи-то страшные мысли.

В тронном зале, за тяжелой портьерой, первый советник королевы, лорд Кассиан — человек, которому Изольда доверяла как брату, с которым они вместе росли в этом дворце — говорил с кем-то в темноте.
   «Глупая девчонка. Думает, её башмачки и тряпки делают её особенной. Изольда совсем ослепла от благодарности. Еще неделя, и яд в её утреннем шоколаде сделает свое дело. Я стану регентом, а когда мальчишка-принц подавится грушей, корона будет моей».
   Идрис замерла. Ледяной ужас сковал её. Лорд Кассиан! Тот, кто приносил королеве цветы, когда она болела, кто учил принца Эдрика держать меч!
Нужно было действовать. Прямо обвинить советника — значит подписать себе смертный приговор. У него в руках стража и половина министров.
   Идрис сняла шляпку. Мысли стихли, остался лишь оглушительный стук собственного сердца. С тревогой она дождалась вечера.
Во дворце был званый ужин. Лорд Кассиан, как всегда, стоял по правую руку от королевы, нашептывая ей что-то на ухо и улыбаясь. Идрис подошла к ним с подносом, на котором стоял кубок королевы.
— Ваше Величество, — тихо сказала Идрис, сделав реверанс. — Я закончила новый эскиз вашего утреннего платья. Позволите показать? Это секретная техника плетения, я не хочу, чтобы другие дамы украли идею.
   Изольда, любившая красивые ткани больше всего на свете, тут же отставила кубок.
— Кассиан, распорядись, чтобы нам не мешали. Мы пройдем в малую гостиную.
Как только за ними закрылась тяжелая дверь, Идрис упала на колени.
— Ваше Величество, простите мою дерзость. Я не модистка. Я — дочь утонувших родителей и внучка кружевницы Марты. Но боги сжалились надо мной. Я сшила себе шляпку из солнечных лучей.
— Я помню её, она прекрасна, — кивнула королева.
— Она дает мне дар, — прошептала Идрис. — Я слышу мысли. Мысли лорда Кассиана.
Изольда нахмурилась.
— Идрис, власть и страх рождают чудовищ в голове. Я знаю Кассиана с пеленок. Он вытащил меня из ледяной реки, когда нам было по десять лет.
— Он хочет убить вас, — твердо сказала девочка. — Сегодня. Он подсыпал толченый алмаз в соль для вашего мяса. Алмазы не растворяются, они просто исцарапают вам горло изнутри, и лекари скажут, что это жаба застряла в глотке. А яд в шоколаде он прибережет на завтра, если соль не сработает.
В этот момент дверь приоткрылась. На пороге стоял лорд Кассиан с серебряным кувшином горячего шоколада.
— Ваше Величество, вы забыли свой вечерний напиток. Я принес его сам, чтобы согреть.
И королева увидела вдруг в его глазах фальшивый блеск и хищный оскал.
Королева Изольда медленно посмотрела на Идрис, затем на Кассиана. В её глазах больше не было усталости — там вспыхнула холодная ярость владычицы.
— Поставь, лорд. Поставь это на пол. И отойди на десять шагов.
— Ваше Величество? — Кассиан побледнел, но голос его оставался сладким. — Вы пугаете меня. Я лишь хотел...
— На десять шагов, предатель! — рявкнула королева так, что зазвенели канделябры.
Она наступила ногой на кувшин. Фарфор разлетелся, и по ковру растеклась темная, пахнущая корицей и смертью жижа.
— Стража! — крикнула Изольда. — Взять его. Обыскать его покои. Ищите мешочки с алмазной пылью и сушеные волчьи ягоды.
Кассиан выхватил из рукава стилет, но башмачки Идрис сами понесли её в сторону — она увернулась быстрее, чем думала. Стража скрутила советника.
   Когда изменника увели, а шок во дворце начал сменяться гулом, Изольда опустилась в кресло. Она была бледна и взволнована.
— Ты спасла мне жизнь, дитя. И королевство. Проси чего хочешь. Половину казны? Дворянский титул?
— Мне не нужно золото, — ответила Идрис. — Я хочу, чтобы дядюшка Фрол больше никогда не мерз на своей лестнице, а булочница Агата получила новую печь.
— Это будет сделано, — кивнула королева. — Но этого мало для спасения короны и жизни.
   В этот момент в гостиную вбежал юноша. Это был принц Эдрик. Он был одних лет с Идрис, но уже носил шпагу.
— Матушка! Мне сказали, на вас покушались!
Он увидел Идрис и замер. Девушка в башмачках из лотоса, с волосами цвета гречишного меда, смотрела на него без страха.
— Эдрик, — сказала королева, и в её голосе зазвучали новые, теплые нотки. — Эта девочка только что спасла твою мать и твою будущую корону.
Принц упал перед Идрис на одно колено, взяв её за руку.
— Моя жизнь принадлежит вам, госпожа.
Девочка смутилась, а королева Изольда улыбнулась. Это была настоящая, живая улыбка, которую Идрис подарила ей своей шляпкой.
— Я отдам тебе больше, чем жизнь, Идрис. Я отдам тебе свою кровь. Готовься к свадьбе. Мой сын станет тебе лучшим мужем, а ты ему — мудрой королевой. Твои бабушкины башмачки привели тебя на трон не ради красоты, а ради правды.
   Свадьбу сыграли через месяц. Идрис сшила себе платье из лунных нитей, которые продолжали светиться даже под дождём, а фату украсила живыми лотосами, которые по её просьбе вырастил старый садовник, полив их водой из того самого забытого пруда.
   Лорд Кассиан был навеки заточен в Северную башню. Говорят, по ночам он до сих пор слышит, как наверху, в покоях королевы, смеется Идрис, и от этого звука его собственная тень сжимается от ужаса.
    А Идрис и Эдрик правили долго и справедливо. Бабушкины башмачки из лепестков лотоса  никогда не снашивались и подрастали вместе с хозяйкой, а когда у королевской четы родилась дочь, они в первую же ночь тихонько уменьшились, чтобы идеально подойти на крошечные ножки маленькой принцессы. А шляпка из солнечных лучей так и осталась висеть в тронном зале — на случай, если королеве снова понадобится услышать то, что люди боятся сказать вслух.