Монастырь Святого Аврелия. Глава 8

Глава 8

Сначала не было ничего. Ни тревоги, ни холода, ни того тяжелого чувства, которое обычно приходило вместе с ними. Только теплый солнечный свет, мягко лежавший на зеленой траве, и легкий ветер, шевеливший высокие стебли неподалеку. Воздух пах землей, цветами и чем-то давно забытым, почти невозможным вспомнить. Ариэтти казалось, что она снова оказалась там, где никогда не существовало ни страха, ни боли. А потом раздался смех. Тот самый, который она почти забыла. Звонкий, искренний, детский, в котором еще не было ни тени будущего. Ариэтти была совсем маленькой, ей едва исполнилось пять лет. Маленькая девочка в простом светлом платье, босая, с растрепанными волосами, которые постоянно лезли ей в лицо, она бежала по траве, изо всех сил стараясь убежать от человека, следовавшего за ней по пятам. Солнце отражалось в его волосах, а его тень то и дело настигала девочку, заставляя ее смеяться еще громче.

— А ну стой! Вот сейчас поймаю!

Голос был знакомым настолько, что во сне ей даже не пришло в голову спросить, откуда она его знает. Отец. Девочка звонко рассмеялась и ускорилась, то и дело оглядываясь через плечо. Она была уверена, что он вот-вот ее догонит, но именно поэтому бежала еще быстрее, спотыкаясь о высокую траву и едва не падая.

— Не поймаешь!

— Ах вот как?

Он нарочно говорил строгим голосом, хотя сам едва сдерживал смех. Ариэтти снова бросилась вперед, раскинув руки, словно могла взлететь над травой. Ей казалось, что весь мир существует только ради этой игры: солнце, небо, зеленое поле и отец, который никак не мог ее догнать. Никакой войны, никаких криков и никакого страха. Только летний день и ощущение, что так будет всегда.

— Ариэтти!

Она снова обернулась через плечо, продолжая бежать.

— Что?

— Попалась.

Девочка даже не успела понять, что произошло. Отец догнал ее, легко подхватил на руки и закружил вокруг себя. Ариэтти захлебнулась смехом, цепляясь маленькими руками за его плечи и одновременно пытаясь вырваться.

— Папа! Поставь меня!

— Нет.

— Поставь!

— А вот теперь не поставлю.

— Папа!

Он засмеялся вместе с ней и еще несколько раз покружил ее, пока у девочки не закружилась голова. Наконец отец опустил ее на землю, и Ариэтти тут же бросилась на него, пытаясь отомстить за свою «победу». Они оба потеряли равновесие и рухнули прямо в траву, продолжая смеяться, пока не устали.

Некоторое время они просто лежали рядом. Ариэтти смотрела в безоблачное небо, а отец заложил руки за голову и щурился от солнца. Вокруг было так тихо, что слышался только шелест травы и редкое жужжание насекомых. Девочка повернула голову и посмотрела на него, словно внезапно вспомнила что-то важное.

— Пап?

— М-м?

— А мы всегда будем вот так играть?

Он повернул голову и посмотрел на нее. На его лице была теплая, спокойная улыбка, которую Ариэтти помнила даже спустя годы. В его взгляде не было ни тревоги, ни усталости, только простая уверенность человека, который еще не знает, что однажды может потерять все.

— Конечно.

Девочка немного подумала, словно ей требовалось убедиться окончательно.

— Правда?

— Правда.

Она улыбнулась и придвинулась ближе.

— Обещаешь?

Отец протянул руку и легонько коснулся пальцем ее носа. Ариэтти тихо хихикнула и попыталась поймать его палец.

— Обещаю.

Девочка снова рассмеялась. Она вскочила на ноги и побежала дальше, а отец поднялся следом. Несколько мгновений все оставалось прежним: солнце сияло над полем, трава мягко расступалась под босыми ногами, а знакомый голос снова звучал за ее спиной. Ариэтти казалось, что этот день никогда не закончится.

— Эй! Куда собралась?

— Ты меня не поймаешь!

— Опять?

— Опять!

Он снова бросился за ней, и девочка радостно закричала, убегая все дальше. Их смех смешивался с шелестом травы, солнце становилось ярче, а зеленое поле уходило вперед, казалось, без конца и края. На мгновение Ариэтти действительно почувствовала себя счастливой — так, как не чувствовала себя уже много лет.

Пока не остановилась.

Она сама не поняла почему. Просто в какой-то момент ноги перестали двигаться, а радость внутри словно оборвалась невидимым ножом. Смех отца за спиной стих, ветер замер, и Ариэтти почувствовала холод, сначала едва заметный, а затем пробравшийся под платье, коснувшийся спины, затылка и босых ступней.

Она медленно обернулась.

Отец стоял напротив нее. Только улыбки на его лице больше не было. Он смотрел не на нее, а куда-то за ее спину, и выражение его лица заставило Ариэтти замереть. Это был не обычный страх. Казалось, он увидел нечто настолько страшное, что даже испугался не за себя, а за нее.

— Пап?

Он не ответил.

Ариэтти сделала осторожный шаг к нему, но отец поднял руку, словно хотел остановить ее. Его пальцы дрожали, а взгляд оставался прикованным к чему-то позади девочки.

— Папа?

Он наконец заговорил, но голос его оказался совсем тихим.

— Не оборачивайся.

Ариэтти застыла. Она хотела спросить почему, но слова застряли в горле. Отец по-прежнему держал руку поднятой, словно мог одной только ладонью защитить ее от того, что находилось за спиной.

— Почему?

Он не ответил.

Солнце над полем вдруг начало меркнуть. Сначала исчезло тепло, затем потускнело небо, а зеленая трава вокруг Ариэтти медленно стала серой, словно из мира вытекала вся краска. Ветер стих окончательно, насекомые исчезли, и даже воздух сделался неподвижным. Отец все еще стоял перед ней, но теперь его лицо казалось каким-то далеким и чужим.

А потом за спиной Ариэтти раздалось дыхание.

Девочка почувствовала, как что-то едва заметно коснулось ее волос. Она вздрогнула всем телом, но не обернулась. Отец смотрел ей прямо в глаза, и теперь в его взгляде был настоящий ужас.

— Что бы ни случилось, не оборачивайся.

Ариэтти хотела броситься к нему, но ноги словно приросли к земле. Она хотела закрыть уши, снова услышать его смех, снова увидеть солнце, но вместо этого услышала за спиной тихий шепот. Голос был детским, почти ласковым, и именно поэтому от него становилось еще страшнее.

— Ариэтти...

Артур очнулся от боли. Грудь сдавило тугой, сухой судорогой, словно рёбра обмотали раскалённой проволокой и теперь медленно, почти с наслаждением, затягивали её всё туже, не оставляя лёгким места для воздуха. Он судорожно втянул его, но вместо облегчения в лёгкие хлынул сладковатый, приторный чад трупного газа, палёных волокон и прогорклого жира. Запах был настолько густым, что, казалось, оседал на языке и покрывал глотку вязкой плёнкой. Артур попытался приподняться, однако движение тут же отозвалось ослепительной вспышкой в боку. Глубокие рваные раны, оставленные вчерашними Искажёнными, кто-то грубо стянул серыми, засаленными тряпками. Повязка успела пропитаться кровью, потом и густой конской мазью, а поверх всего этого в ткань въелся дёготь, проникший прямо в разорванную плоть. Под бинтами что-то мучительно пульсировало; казалось, воспалённые мышцы медленно ворочались сами по себе, не желая мириться с чужеродной повязкой. Артур стиснул зубы и осторожно коснулся края бинта. Даже лёгшее прикосновение заставило его содрогнуться: боль полоснула по боку так, будто под кожу плеснули жидкого огня. Он зажмурился, пережидая приступ, и только спустя несколько долгих мгновений снова открыл глаза.

Рядом, на кишащей вшами соломе, лежала Ариэтти. В полумраке её лицо казалось высеченным из серого трупного мела: кожа приобрела восковой оттенок, под глазами проступили глубокие тени, а губы от холода и лихорадки налились болезненной синевой. Девушка обеими руками держалась за правое бедро и старалась даже не дышать слишком глубоко, словно любое движение могло снова разорвать то, что с таким трудом удерживалось повязкой. Ткань на ноге давно перестала напоминать бинт — она превратилась в жёсткий, засохший комок бурых, жёлтых и зеленоватых пятен, местами ещё влажных от сукровицы. Из-под края медленно сочилась мутная жидкость, собираясь на коже тонкой блестящей полосой. Мышцы под повязкой время от времени вздрагивали короткими судорогами, и тогда Ариэтти сжимала зубы, чтобы не застонать. Пальцы её дрожали, однако в кулаке она намертво зажимала серебряный кулон матери. Край медальона глубоко впился в ладонь, но девушка будто не замечала боли. Маленький кусок серебра был для неё последним доказательством того, что существовала жизнь до этого монастыря, до Искажённых, гнили и болезней, — жизнь, в которой мать ещё была жива, а простые вещи не казались роскошью.

— Жива? — спросил Артур. Собственный голос прозвучал хрипло и сухо, словно слова пришлось проталкивать через ободранное горло.

Ариэтти не ответила сразу. Она лежала неподвижно, стиснув зубы до боли в челюстях, пока новая волна судорог медленно проходила через повреждённое бедро. По виску скатилась капля холодного пота, хотя воздух в бараке был ледяным. Наконец девушка разжала пальцы, посмотрела на серебряный кулон и будто только сейчас убедилась, что всё ещё держит его. Затем тяжело сглотнула и перевела взгляд на потолок, где среди гнилых балок расползался липкий плесневый грибок, а ледяная сырость собиралась в мутные капли.

— Жива, — наконец выдохнула она. — Но лучше бы меня добили там, в трапезной... распластали бы на столе. Чувствуешь?

Артур не успел спросить, что именно она имела в виду. Его желудок внезапно свело такой судорогой, что мужчина согнулся пополам и едва успел упереться локтями в пол. К горлу подкатил горячий кислый ком, и его вырвало прямо на солому. Вместо нормальной рвоты из него хлынула жёлто-зелёная жидкость, густо перемешанная с кровавой пеной; в ней тянулись тонкие красные нити слизистой, мелькали тёмные сгустки и какие-то обрывки, на происхождение которых Артур предпочёл не смотреть. Желудок продолжал сокращаться уже почти вхолостую, выворачивая его тело очередными мучительными спазмами. Каждый такой приступ заставлял мышцы живота сводиться до каменной твёрдости, а сломанные рёбра отзывались новой болью. Из горла вырывались короткие, влажные хрипы, между которыми он пытался поймать хоть немного воздуха. Когда наконец стало нечему больше выходить, тело всё равно продолжило судорожно сокращаться, словно болезнь решила вытравить из него не только содержимое желудка, но и саму жизнь. Артур остался лежать над соломой, тяжело хватая ртом воздух; на губах у него смешались желчь и кровь, а перед глазами несколько секунд плавал мутный серый свет.

Снаружи, за тонкой дощатой стеной барака, стоял нечеловеческий гул. Это уже не были отдельные крики, молитвы или стоны — всё слилось в один бесформенный, влажный хор, где кашель перемешивался с рвотой, плачем, бессвязным бормотанием и предсмертным хрипом. Иногда поверх общей массы звуков прорезался чей-то вопль, но он почти сразу захлёбывался в общем гуле. Временами раздавался тяжёлый удар тела о стену, затем несколько быстрых царапающих звуков, будто кто-то бился ногтями о доски. После этого снова наступала какофония человеческого страдания, настолько плотная, что Артуру на мгновение показалось: весь монастырь превратился в одно огромное больное существо, которое мучительно дышит за стенами барака.

Артур с трудом поднялся на колени и вытер рот тыльной стороной дрожащей ладони. Желудок продолжал перекатываться внутри болезненными волнами, а в кишечнике что-то тяжело и влажно бурлило, словно там медленно переливалась грязная вода.

— Что за мор... — прохрипел он, пытаясь справиться с резью в животе. — Нам нельзя здесь оставаться, Ариэтти. Мы захлебнёмся в собственном дерьме.

— Нас заперли вместе со вспышкой какой-то чумы, — прошептала девушка.

Она попыталась подняться и ухватилась за его плечо. Нога не выдержала, тело качнулось, и Артур успел подхватить её под локоть. Ариэтти судорожно втянула воздух и замерла, пережидая выстрел боли, пронзивший бедро. Под её пальцами мышцы задрожали, а на краю повязки показалась свежая капля сукровицы. Девушка на мгновение уткнулась лбом в его окровавленную, пропахшую потом куртку, затем заставила себя выпрямиться.

— Я видела утром, пока ты был без памяти, — сказала она, тяжело дыша. — Людей рвёт собственными потрохами.

Они выбрались из барака, держась друг за друга, как два полумёртвых калеки, которым каким-то чудом ещё не пришло в голову лечь обратно и дождаться конца. Внутренний двор монастыря превратился в смердящую клоаку из крови, нечистот и разложения. Грязь под ногами была настолько перемешана с испражнениями, рвотой и сукровицей, что уже невозможно было понять, где кончается земля и начинается человеческая мерзость. Десятки беженцев брыкались прямо в этой жиже; одних корчило в предсмертных судорогах, другие бессвязно мычали, третьи лежали неподвижно, уткнувшись лицами в размокшую землю. Из множества ртов вытекала густая зелёная пена, перемешанная с желчью и кровью. У одного мужчины живот раздулся настолько, что кожа натянулась до блеска, а под ней проступила сеть тёмных сосудов. Он пытался ползти, но руки постоянно соскальзывали в грязь, и каждый рывок оставлял за ним размазанный след крови. Чуть дальше женщина, уже почти потерявшая сознание, пыталась позвать ребёнка, но вместо слов из её горла выходило только влажное бульканье. Двое мужчин у стены окончательно обезумели и с одинаковым, монотонным ритмом били головами о камни. Кожа на их лбах была рассечена, кровь стекала по лицам, но они продолжали наносить удар за ударом, словно пытались выбить из собственного черепа болезнь, страх и рассудок одновременно.

Воздух был настолько забит аммиачной вонью испражнений, разложившейся печени, гноя и тухлятины, что глаза начинало нещадно резать уже после первого вдоха. Ариэтти зажала рот ладонью, но даже это не помогло. Её плечи задрожали, а в глазах расширился настоящий животный ужас.

— Боги... За что? Чем мы все отравились? Неужели еда в сундуках сгнила и превратилась в яд?

— Не знаю, — ответил Артур и сильнее сжал её липкие от крови пальцы. В ответ девушка вцепилась в его ладонь так, будто именно эта рука оставалась единственной вещью, способной удержать её на границе между жизнью и безумием. — Но ночью кто-то нас перевязал. Кто-то шастает по этому моргу и ещё не потерял мозги. Нам нужен этот человек, пока нас не пустили в расход.

Они двинулись по следу едкого дегтярного запаха, смешанного с тухлым салом и прогорклой конской мазью. След привёл их в цокольный ярус под разрушенной лекарней, где воздух оказался ещё тяжелее, чем во дворе. Разбитые склянки хрустели под ногами, вокруг валялись полусгнившие травы, старые бинты и человеческие останки. Некоторые трупы были свалены в углу один на другой, и верхние уже начали расползаться под собственной тяжестью: кожа лопнула на вздувшихся боках, наружу проступила мутная тканевая масса, а из разошедшихся ран медленно вытекала густая жидкость. За дубовым верстаком сидел слепой монах. Его глаза были затянуты мутной бельмовой плёнкой, исчерченной красными жилами, а пальцы скрючены старыми ожогами, нарывами и незажившими язвами. Из нескольких трещин на коже сочилась сукровица. Он даже не повернул головы, когда услышал их шаги.

— Не шумите, скоты...

Старик поднял руку и наугад направил в их сторону кривой, зазубренный скальпель. Затем втянул воздух носом и поморщился.

— Смердит от вас за версту. Гноем, нечистотами и разложившейся печенью. Неужели бинты не удержали вашу вонючую кровь?

— Это ты залатал нас? — Артур шагнул вперёд, прикрывая собой Ариэтти и судорожно сжимая зубы, когда очередная резь прошла через живот. — Зачем?

Старик сухо усмехнулся и опустил скальпель.

— Не спас. Отсрочил превращение в ходячее гнилое мясо.

Он пошарил рукой под верстаком и вытащил тяжёлый ржавый лом. На металле темнели старые бурые пятна, а у самого основания застыла корка засохшей крови.

— Вы думаете, вы просто отравились тухлым хлебом? Настоятель, брат Орион... Святоша, сошедший с ума от лихорадки и страха. Вода в центральном колодце уже вторые сутки превращается в густую смесь дёгтя, гноя и яда. Люди пьют её, потому что другого источника нет, а потом эта дрянь начинает делать с ними то, что вы видели во дворе.

Старик провёл пальцами по краю верстака.

— Орион намертво запер ворота. Верит, что если никто не выйдет, зараза выгорит сама вместе с костями. Поэтому он морит нас голодом, кровавым дерьмом и молитвой, пока отравленная колодезная вода разъедает кишки всем, кто ещё способен сучить ногами.

— В колодце тухлый дёготь?.. — выдохнула Ариэтти, сделав шаг из-за спины Артура. Ужас медленно проступал на её лице по мере того, как она вспоминала вчерашнюю воду. — Из этой ловушки вообще есть выход? Говори, старик! Мы не останемся здесь дожидаться, пока наши потроха вывалятся наружу!

Монах положил лом на верстак.

— Выход один. Старый сточный коллектор под фундаментами. Но решётка заперта. Вам нужно пробраться в самый нижний, затопленный ярус библиотеки — в скрипторий. Там, среди гниющих, утопших фолиантов, в тубусах архивариуса лежит чертёж водоотводов. Без карты полезете вслепую и утонете в первой же трубе. В библиотеку можно попасть через восточную галерею клуатра, но идите осторожно. Во дворе сейчас не просто эпидемия... там начинается безумие.

Он замолчал и с чавканьем сплюнул на пол сгусток чёрной слюны.

Ариэтти посмотрела на Артура. Её лихорадило всё сильнее; губы потрескались и посинели, а из-под повязки на бедре проступала новая тёмная влага.

— Ты едва держишься на ногах, Артур, — тихо произнесла она. — Ты уверен, что выдержишь спуск в эту клоаку?

Артур подобрал лом. Холодный металл лёг в ладонь тяжёлой, почти успокаивающей тяжестью. Он посмотрел на девушку, затем на её сочащуюся рану и на дрожащие пальцы, всё ещё сжимавшие кулон матери.

— Я не оглянусь и не брошу тебя здесь, Ариэтти. Вчера ты не дала мне сдохнуть и стать кормом для уродцев. Теперь моя очередь тащить нас обоих через дерьмо.

Ариэтти впервые за всё это время отпустила кулон и взяла Артура за руку. Её пальцы были ледяными и липкими, но хватка оказалась неожиданно крепкой. Старик тяжело и со свистом втянул воздух сквозь рот, из которого разило тухлыми зубами и застоявшейся желчью.

— Поторапливайтесь, пока Орион не пустил в ход огонь и не сожёг весь монастырь вместе с вашими потрохами.

Артур перехватил лом и заметил, как Ариэтти снова начала мелко дрожать. Теперь это была уже не просто реакция на холод. Лихорадка поднималась в ней, как медленный внутренний пожар, а повреждённое бедро время от времени сокращалось болезненными судорогами. Из-под повязки просачивалась мутная жидкость, а кожа вокруг раны приобрела нездоровый сероватый оттенок. Под дёргающимися веками девушки едва заметно проступала тонкая тёмная нить скверны, будто что-то чужое уже начинало прокладывать себе путь глубже.

Тем временем во дворе обители происходило то, что уже невозможно было назвать ни лечением, ни поддержанием порядка. Инфекция набрала такую силу, что люди перестали походить на людей. Они барахтались в грязи, захлёбывались рвотой, ползали на четвереньках и бессмысленно звали родных. Кто-то пытался отползти к стенам, кто-то лежал неподвижно, лишь время от времени судорожно дёргая пальцами. Но настоящий ужас начался тогда, когда в дело вступила монастырская стража. Задыхаясь от ядовитой вони и обуянные страхом заразиться, воины Ориона начали очищать двор от тех, кто уже не мог сопротивляться. Самых тяжёлых больных загоняли в массивный деревянный амбар. Людей волокли за руки и ноги по грязи, пинали, толкали древками копий и били, если они цеплялись за камни или пытались отползти обратно. Один старик вцепился в сапог стражника и что-то прошептал, но воин даже не посмотрел вниз: удар древком сбил его на землю, после чего двое других подхватили тело и потащили к амбару. Те, кто пытался выбраться из общей кучи, получали удары мечами и копьями. Вскоре грязь вокруг двери стала тёмной от крови, а крики больных слились с тяжёлым грохотом закрываемых засовов.

Изнутри амбара почти сразу ударили десятки ладоней. Затем к ним присоединились ещё десятки, и вскоре вся дубовая стена ходила ходуном под сотнями ободранных рук. Кто-то бил кулаками, кто-то скрёб ногтями, кто-то колотил плечами в дверь, пока кожа не лопалась и не начинала оставлять на древесине кровавые следы. Снаружи десятник орал, перекрывая этот грохот.

— Заливай! Заливай этих сук, пока они дверь не вышибли!

Стражники начали выливать на стены густую чёрную смолу. Она стекала по брёвнам тяжёлыми блестящими полосами, затекала в щели и пропитывала древесину насквозь. Запах дёгтя смешался с вонью нечистот, палёного жира и болезни. За стенами поднялся новый крик — теперь уже люди внутри прекрасно понимали, что с ними собираются сделать. Кто-то начал молиться. Кто-то проклинал Ориона. Кто-то звал мать. А потом первый факел упал к основанию амбара.

Пламя вспыхнуло почти мгновенно, будто только и ждало возможности вцепиться в пропитанную смолой древесину. Огненная полоса побежала вверх по стене, перебираясь от бревна к бревну, а затем первые языки пламени протолкнулись через щели внутрь. Крики изменились. В них больше не было прежней человеческой растерянности — остался чистый животный ужас. Люди бросились прочь от горящих стен, но теснота не оставляла им места. Они сталкивались, падали, наступали друг на друга, цеплялись за одежду соседей, пытаясь оттолкнуться от приближающегося огня. Пламя добиралось до одежды, вспарывало её огненными языками, заставляло людей кататься по полу и биться о стены. Кто-то полез наверх, кто-то рванулся к двери, а кто-то просто застыл, не в силах понять, куда бежать. Жар быстро превратил тесный амбар в печь, и из щелей наружу повалил густой чёрный дым, пропитанный тяжёлым запахом горящей ткани и плоти.

Сквозь прогорающие доски наружу полезли человеческие руки. Пальцы судорожно вцеплялись в дерево, пытаясь найти щель, способную пропустить хотя бы ладонь. Кожа быстро темнела от жара, вздувалась пузырями и лопалась, оставляя на древесине влажные красные следы. Но даже тогда пальцы продолжали цепляться за доски, скребли их до тех пор, пока ногти не срывались, а ладони не превращались в бесформенные, обожжённые комья. Один человек сумел просунуть руку наружу по локоть и отчаянно зашарил в воздухе, словно надеялся ухватиться за кого-нибудь из стоявших рядом стражников. Воин отступил на шаг и просто смотрел, как огонь пожирает руку обратно, пока она не исчезла за дымом.

Ариэтти сжала руку Артура с такой силой, что её сорванные ногти впились ему в кожу.

— Смотри... Боги, смотри!

Артур не ответил. Он отвернулся первым.

Они двинулись к библиотеке, не оглядываясь. Позади ревел огонь, из амбара доносились крики, удары и глухой треск горящих балок. Дым расползался по двору, смешиваясь с фиолетовым туманом, запахом нечистот и тяжёлой вонью жарящегося человеческого мяса. Чем дальше они уходили, тем тише становился этот ад, пока дубовые двери библиотеки не сомкнулись за их спинами и окончательно не отрезали внешний мир.

Внутри царила звенящая могильная тишина. Воздух был неподвижным, тяжёлым, сгустившимся из каменной пыли, трупного воска и влажной книжной плесени. Огромный зал архива уходил в прохладный полумрак, а высокие дубовые стеллажи тянулись до самого сводчатого потолка, похожие на массивные надгробия. За ними покоились тысячи фолиантов, многие из которых уже давно перестали быть книгами. Кожа переплётов размокла и покрылась белёсым грибком, страницы слиплись в коричневые комья, а кое-где целые полки обвалились под тяжестью сгнившего содержимого. При каждом шаге с верхних балок и полок осыпалась тонкая пыль, перемешанная с сухими чешуйками кожи и кусочками плесени.

Артур и Ариэтти двигались медленно, стараясь не производить лишнего шума. Каждый шаг отдавался болью. Артур чувствовал, как лихорадка выжигает его изнутри: сломанные рёбра отзывались сухой рвущей резью при каждом вдохе, ноги становились тяжёлыми, а рана в боку будто жила собственной жизнью, пульсируя под грязной повязкой. Ариэтти шла рядом, тяжело опираясь на его плечо. Её губы посинели ещё сильнее, дыхание стало коротким и поверхностным, а раненое бедро непрерывно дёргало жгучей болью. Однако пальцы девушки намертво сжимали рукоять кинжала, пахнущего подсохшей кровью, словно одно только ощущение холодной стали в ладони не позволяло ей окончательно поддаться слабости.

В самом дальнем углу архива, за рухнувшим шкафом с налоговыми книгами пятидесятилетней давности, они наконец нашли то, о чём говорил слепой монах. В каменный пол была встроена тяжёлая чугунная плита с выбитым и почти стёртым крестом. Щель по её периметру заплыла давней грязью, личинками и какой-то склизкой органической массой. Артур подсунул под край плиты плоский конец лома и налёг всем весом. Металл вошёл глубже, камень протяжно скрипнул, а боль в боку вспыхнула так резко, что перед глазами на мгновение потемнело. Артур продолжал давить, чувствуя, как ломается кожа на ладони и кровь смешивается с ржавчиной. Наконец плита с омерзительным хрустом сдвинулась, после чего Артур рывком оттащил её в сторону.

Из открывшегося провала ударил ледяной могильный холод. Вместе с ним поднялся запах застоявшейся воды, тухлого мха, гниющих крыс и старых чернил, ставших чем-то густым и почти мясным. Ариэтти невольно задержала дыхание, но даже это не помогло: вонь всё равно просачивалась в горло и нос, оставляя после себя горький металлический привкус. Они ступили на осклизлые каменные ступени, покрытые чёрной слизью, и начали медленно спускаться во тьму.

Вода началась резко. Сначала она поднялась им до щиколоток, затем до колен, а через несколько шагов уже коснулась груди. Это была не вода в привычном смысле, а густая ледяная жижа, настолько мутная и вязкая, что каждое движение приходилось буквально проталкивать через неё. В ней плавали разбухшие фолианты, обломки досок, обрывки ткани и останки монахов. Некоторые трупы уже почти полностью распались: кожа отслоилась от тела, превратившись в белёсые лоскуты, мышцы размокли и отходили волокнами от костей, а вздувшиеся животы лопались при малейшем прикосновении, выпуская в воду мутные пузыри и длинные сероватые тяжи разложившейся ткани. Когда Артур осторожно коснулся ломом одного такого тела, оно распалось прямо под металлом, словно было набито мокрой глиной. В воду поплыли обрывки плоти, а из разошедшейся брюшной полости медленно вытянулись спутанные кишки.

Они брели по грудь в чёрной жиже, стараясь двигаться как можно тише. Артур раздвигал ломом плавающие доски и куски разлагающейся плоти, а Ариэтти держалась за его куртку, стараясь не делать резких движений. В кромешной темноте слышался только мерный капёж с потолка и глухое хлюпанье воды вокруг их тел. Иногда где-то далеко раздавался плеск, после чего оба мгновенно замирали. Несколько секунд они стояли неподвижно, прислушиваясь, пока тишина снова не смыкалась вокруг них. Именно в этой тишине Артур впервые понял, насколько глубоко они забрались: сверху их отделяли каменные перекрытия, двор и сотни больных, а здесь, под монастырём, оставалось только чёрное затопленное пространство, в котором любой звук мог оказаться последним.

И тогда из глубины подвала показалось оно.

Сначала Артур увидел лишь раздутую тушу, медленно скользившую из-за затопленной каменной колонны. Затем в бледном полумраке начали проступать детали, и он понял, что когда-то это существо было человеком. Кожа от многодневного пребывания в отравленной воде выцвела до серо-зелёного цвета и покрылась язвами, нарывами и размокшими участками, где верхний слой плоти отслоился и плавал отдельными лоскутами. Тело раздулось от газов, так что конечности казались слишком тонкими для огромного, распирающегося туловища. Но страшнее всего было лицо. Его больше не существовало. Череп будто провалился внутрь, а на месте глаз, носа и щёк выросла огромная влажная воронка, составленная из десятков человеческих ушей, сросшихся друг с другом в неправильную, пульсирующую массу. Одни раковины были крошечными, другие почти целиком разорваны, но все они мелко подрагивали и поворачивались в разные стороны, ловя звуки. Пасть твари раскрывалась почти до груди, обнажая искривлённые костяные дуги и редкие обломки зубов. Из лопнувшего живота в воду свисали раздутые, перепутанные кишки; некоторые тянулись следом по дну, цепляясь за камни и обломки древесины.

Существо медленно дрейфовало всего в нескольких шагах от них. Его слуховая воронка пульсировала, и десятки сросшихся ушей одновременно повернулись в разные стороны. Артур перестал дышать. Ариэтти застыла рядом, превратившись в неподвижную тень. Они стояли по грудь в ледяной жиже, чувствуя, как от холода и страха сводит челюсти. Тварь проплывала мимо, не имея глаз, которыми могла бы их увидеть, но Артур понимал: зрение ей и не требовалось. Лом медленно скользил в его ослабевшей ладони, металл тихо царапнул камень, и Артур замер, боясь даже поправить хватку.

Существо оказалось почти рядом.

Оно прошло мимо.

Ещё немного — и должно было скрыться за следующей колонной.

Но ослабевшая от инфекции, кровавого поноса и потери крови Ариэтти не удержалась. Её раненая нога сорвалась на скользком камне, покрытом слизью, и девушка качнулась в сторону. Она попыталась удержать равновесие, но ладонь с тяжёлым, звонким всплеском ударила по чёрной воде.

Слуховая воронка на голове твари мгновенно сжалась.

Все сросшиеся уши вздрогнули одновременно.

Существо застыло, будто прислушиваясь не к звуку, а к самой воде вокруг себя. Несколько долгих мгновений ничего не происходило, а затем из его перекошенной пасти вырвался сухой, костяной визг, настолько резкий, что Артур почувствовал его буквально зубами. Тварь рванулась прямо на звук, разрезая чёрную воду раздутой тушей и выбрасывая вокруг себя тяжёлые струи вязкой жижи и чёрного дёгтя.

— Артур! — крикнула Ариэтти.