Черная галька

Дорога вилась вдоль обрыва. Мы ехали из района, где искали воду, — говорили, там ещё работал колодец. Пустые канистры в кузове гремели, и я начал засыпать, как вдруг Михаил сбросил газ.

— Глянь-ка.

Я открыл глаза. Слева, на самом краю скалы, стоял памятник Ленину. Раньше его не замечал — может, проезжали быстро, а может, он сливался с серым небом. Сейчас он был другим. Он сильно накренился вправо, и в основании чернела глубокая трещина. Вокруг валялись осколки гранита.

— Когда это успели? — спросил я.

— Ночью, видно, — Миша вылез из кабины. — Прилетело. Слышал, где-то бухало, думал, по складам, а оно вон куда.

Мы подошли ближе. Памятник стоял, но как-то неуверенно — будто человек, который после удара ещё держится на ногах, но вот-вот завалится. Правая рука, раньше устремлённая вперёд, теперь смотрела вниз — постамент сдвинулся, и жест потерял торжественность. Лицо пересекала тонкая трещина от виска к подбородку.

— Третий за месяц, — сказал Миша, закуривая. — В соседнем селе у ДК тоже разбили, но там сравняли. А этот… держится.

Мы постояли молча. Ветер с моря гнал низкие облака, и казалось, что статуя шевелится в их тени.

— Я помню, как его ставили, — неожиданно сказал Миша. — Мне тогда лет восемь было. Приехал скульптор из города, молодой ещё, в очках. Ходил по берегу, смотрел на море, на скалы, потом долго сидел в палатке и рисовал. А когда установили, он стоял и плакал. Все думали, от радости, а он говорит: «Я не смог передать всё, что хотел. Слишком гладко, слишком парадно. А он живой был, с трещинами». У нас в районе много памятников Ленину — у каждого магазина, у правления. Но этот — другой. В нём чувствуется, что делал не по указке, а по душе.

Я посмотрел на треснутое лицо. В нём не было картонной бодрости — была усталость, даже печаль. А теперь, после взрыва, ещё и стойкость. Как у человека, который принял удар, но не упал.

— Надо бы его переставить, в тыл, отреставрировать, — сказал я.

Миша усмехнулся:

— Переставить? Сейчас на это ни времени, ни людей нет. Да и не рухнет он. Посмотри — он же держится. Треснул, накренился, но стоит. Рука опустилась, не указывает никуда. Но это не слабость. Он просто стоит. Потому что за ним — Россия, которую мы никому не отдадим.

Я снова взглянул на его руку — она висела вниз, и в этом не было поражения. Было другое: он принял удар и остался на месте. Как часовой, который не уходит с поста, даже если его ранили.

Миша докурил, примял окурок о камень:

— Мой отец, царство ему небесное, говорил: пока хоть один камень на берегу не сдвинулся — мы держим линию. Вот и этот камень — он наш. И он стоит.

Я подошёл к основанию. Там, между осколками, лежала чёрная морская галька — гладкая, отполированная водой. Её, видно, принесло штормом, и она застряла в щели. Я поднял её. Она была холодной и тяжёлой. Просто камень.

— Можно взять?

— Бери, — сказал Миша. — На память. Потом, когда война кончится, достанешь — и вспомнишь: был здесь такой памятник, который не дал обрыву стать пустым.

Я положил камень в карман. Мы ещё постояли, глядя, как ветер шевелит редкую траву у подножия. Статуя не двигалась. Но в её неподвижности было что-то живое — упрямство, которое сильнее гранита.

— Поехали, — сказал Миша. — Дела ждут.

Мы забрались в машину. Он завёл мотор, и мы покатили дальше по дороге. Я обернулся — памятник всё так же стоял на краю обрыва, чуть накренившись, с трещиной на лице и опущенной рукой. Он не звал вперёд. Он просто был. И этого было достаточно.

Я сжал в кулаке чёрную гальку. Она была просто камнем с этого берега. Но мне почему-то казалось, что я увожу с собой частичку той земли, которую он когда-то обводил на картах, а теперь просто охранял своим весом.