Кукла 7

Часть7
Ложь во благо.

Тело ныло так, будто его пропустили сквозь безжалостную мясорубку, а потом небрежно собрали обратно. Каждый вдох отзывался тупой, тягучей болью, и даже простыня казалась наждачной бумагой.
— Кто желает фарш из «Куклы»? Свежий, свежий фарш из «Куклы»? — Диана попыталась рассмеяться, изображая бойкого продавца на рынке, но смех вышел хриплым и треснувшим, как старая пластинка.Горькие слёзы, не выдержав этой пародии на бодрость, покатились по щекам, оставляя на подушке влажные дорожки.Утром мама накрыла стол, привычно поставила перед Дианой кружку с чаем, и вдруг замерла, вглядываясь в дочь. В этом взгляде не было упрёка — только насторожённая, почти звериная чуткость, какая бывает у матерей, когда они чуют беду.
— Что с тобой, Ди? Ты вчера поздно пришла… Ты вообще спала?

Диана сжала вилку так, что побелели костяшки. Она знала, что сейчас нужно улыбнуться, сказать что-то лёгкое, отмахнуться. И она улыбнулась — так широко, что мышцы лица взвыли от протеста.
— Всё в порядке, мамуль. Просто мы с Жекой… ну, это Евгения, моя одноклассница… вчера были на танцполе. Увлеклись чуть-чуть.

Мама не ответила. Она просто смотрела на её ноги — на распухшие лодыжки, на ссадины, похожие на небрежные мазки тёмно-бордовой краски, на синяки, расцветающие под кожей, как чужие, злые цветы.
— Это по-твоему «чуть-чуть»? — голос мамы прозвучал негромко, но в нём звенело столько негодования, что Диана невольно втянула голову в плечи, как провинившийся щенок.
— Ладно, раз уж так вышло, и некоторые леди не знают меры в развлечениях, — мама вздохнула, и этот вздох был тяжелее любого крика, — будем тебя лечить.

Она подошла, осторожно коснулась ладонью лба дочери.Прикосновение было тёплым, родным, и от этого стыд ударил Диану с новой силой, точно кулаком в солнечное сплетение.
— Ой, да мне кажется, у тебя жар. Щёчки вон совсем пунцовые, — мама нахмурилась, уже выходя из кухни за градусником. — Так, «Куклёнок», дожёвывай завтрак и быстро в постель!Пунцовый румянец на щеках Дианы был вовсе не от температуры. Он горел от лжи — от той самой лжи, которую она вытолкнула изо рта, как горькую пилюлю, надеясь, что мама проглотит и не заметит вкуса.Диана хотела оградить её от лишних волнений, ведь узнай мама правду — что Диана устроилась на работу, что она пытается в одиночку готовиться к выпускному, что каждый день для неё теперь  — марафон на грани обморока, — этот спокойный, уютный мир, где мама всё ещё может её защитить, рухнул бы в одно мгновение.«Ложь во благо!» — повторяла Диана про себя, словно заклинание, способное оправдать любой грех. Но заклинание не работало. К физической боли, тяжёлой и осязаемой, прибавилась другая — лёгкая, но ядовитая, как невидимый дым, разъедающий изнутри. И эта боль была куда страшнее.С горем пополам Диана доела завтрак, чувствуя себя самой настоящей негодяйкой, каких свет не видывал. Она встала, опираясь на край стола, и побрела в спальню, прихрамывая на ту ногу, где под пластырем пряталась огромная мозоль — немой свидетель её упрямства.Прошло два дня. Благодаря маминой заботе, бесконечным чашкам чая с мёдом, компрессам и тихим разговорам, которые, казалось, сами по себе умели лечить, тело понемногу сдавало позиции боли. Отёки сошли, синяки поблекли, превратившись в бледные тени, а мозоль, упрямая и неподатливая, всё же позволила Диане ходить почти нормально.

Но вот другая боль — та, что жила не в мышцах и не в коже, а где-то глубже, за рёбрами, — не собираласьуходить. Ложь, которую она носила теперь, как вторую кожу, становилась тяжелее с каждым днём.

«Ложь во благо… Что это такое на самом деле?» — думала Диана, глядя в окно на серый, равнодушный город.Маска, за которой трусливо прячутся от реальности? Или всё-таки благородное чувство, попытка уберечь близкого человека от удара, который может оказаться слишком сильным? Она хотела верить во второе. Очень хотела. Но в тишине собственной комнаты второе звучало подозрительно похоже на первое.