Доктор ляпис

…Вижу в памяти какую-то рядовую субботу своей детсадовской поры. Папа везет меня и брата Вову домой из детского сада с пятидневки. Едва он открывает дверь квартиры, как сразу в нос резко бросается запах лекарства. Слышится чужой мужской голос.
Скинув верхнюю одежду, я спешу в ту комнату, откуда доносятся голоса и резкий запах лекарства. Ну, конечно, заболел маленький Изя. Или такой же маленький Лёня, его близнец. А чужой мужчина – детский врач. Доктор Ляпис, как мы его называем. Невысокий темноволосый дяденька с густой шевелюрой и в очках. Из-под халата виден «кусочек» сер ого костюма. На груди у него трубочка для прослушивания легких и блестящее маленькое зеркальце на каком-то проводке.
На столе разбросаны лекарства. Из дверного проема я тревожно вглядываюсь в таблетки на столе. Слава богу, они белые. Значит, это белый стрептоцид. А боюсь я красного. И сейчас помню маленькие таблетки темно-красно-коричневого цвета, такие крепенькие, что они напоминают маленькие пульки. «Стрельни» такой в человека – и нет его. Ведь это яд, и какой! Папа старательно прятал от нас это жуткое лекарство и много раз повторял, что оно очень ядовитое и с ним надо обращаться очень осторожно, но что поделаешь, иногда приходится им пользоваться. «В малых дозах яды бывают целебными!» - загадочно говорил папа. И снова – в сотый раз! – повторял, что мы, дети, ни при каких условиях не должны трогать опасные темные таблетки. Мы слушали, кивали, соглашались, н о иногда, если родителей не было дома, совершали налеты на ящик стола. Но взглянешь на страшные таблетки – и хочется скорее бежать!
Доктор Ляпис много лечил и меня. Как сейчас, помню отталкивающий, острый запах камфоры, навсегда застрявший в носу. Моя голова пригнулась книзу, придавленная нестерпимой болью, идущей из глубины. Там расположено проклятое среднее ухо, которое у меня часто болит и причиняет много горя. Доктор Ляпис  засунул мне в ухо какую-то трубочку, я вскрикиваю от боли. Хочется орать на весь дом. но я слышу его журчащий голос: «Потерпи, малышка, осталось совсем чуть-чуть. Я только посмотрю, почему у тебя там болит, потом буду лечить и скоро всё пройдет». Я невольно успокаиваюсь и терплю. Мои глаза упираются в темную пуговку, которая торчит на его рубашке. как пупок. Ой!.. Снова больно! Я злюсь и от обиды готова отгрызть пуговицу зубами. Нет… Это лишь отчаянное желание. Знаю, что сейчас доктор Ляпис закончит осмотр и мне станет легче. Он так хорошо умеет справляться с этим моим справляться проклятым и вечным воспалением среднего уха!
Осмотр окончен, но доктор не спешит уходить. Он прекрасно знает, какой опытный человек наша мама, но хочет посмотреть, как она поставит компресс. И вот уже на ушах привычный слой ваты, под которым шуршит компрессная бумажка. Я люблю это шуршание, потому что вслед за н им непременно будет легче. И резкий запах камфоры мне сейчас не противен – она ведь тоже несет облегчение. Тепло компресса согревает мне уши, и я успокаиваюсь. Доктор внимательно смотрит мне в глаза. Спрашивает: «Ну, что, малышка, тебе легче?» Я киваю. Точнее, сильно трясу головой. И он спешит подсказать: «Так сильно не мотай головкой!» Только увидев, что мне стало лучше, он направляется к входной двери. И я смотр ю ему вслед собачье-преданными глазами.
В тамбуре доктор Ляпис задерживается еще на минуту, спрашивает у мамы, работает ли синяя лампа. Да, работает. Теперь он прощается совсем, и я засыпаю. А когда просыпаюсь, мама снимает мой компресс, усаживает меня за стол, ставит  рядом сине-фиолетовую лампу и строго велит мне сидеть спокойно и терпеливо прогревать ухо. Этот синий свет… Эта лечебная лампа… Она всегда вызывала у меня жутковатое чувство чего-то таинственного, непонятного, нездешнего. Иногда я даже боялась сидеть в комнате наедине с синим светом! Впрочем, это случалось крайне  редко: чего-чего, а шума у нас хватало А бывало, что папа или старший брат на минуту пристроятся  рядом и начинают рассказывать о том, что синий свет необычный, он похож на солнечный, на ультра-фиолетовый, целебный. О, эти слова моментально успокаивали меня, я столько раз слышала их в детском саду на даче! Ультра-фиолетовым было солнышко, когда мы бегали в одних трусах по территории дачи. Папа иногда рассказывал, что до войны они часто ездили к морю, синему-синему, очень полезному и лежали на пляже, загорали под ультра-фиолетовыми лучами солнышка. Я слушала, синяя лампа прогревала мне ухо, и было так хорошо и спокойно.
Доктор Ляпис лечил меня и всех нас еще какими-то каплями. На нашем языке все они назывались ляпис, хотя, возможно, были разными. Было тогда такое известнейшее, распространенное лекарство от всех болезней. А рядом с ним всегда крутилось совершенно ужасное слово «прижигать». Ляписом прижигали! То есть слово ляпис не было фамилией врача. Неужели и меня сейчас прижгут? И с трудом доходило, что это такая же процедура, как прижечь йодом или зеленкой: больно, но скоро проходит. Как мне помнится та заплаканная девочка с заплаканными глазами, обидевшаяся на весь белый свет, с толстенными ватными компрессами на ушах, с нагнутой головкой – всегда на бочок: видимо, там болело сильнее. Трехлетняя беззащитная страдалица, скорчившаяся от боли в ушах, прижигаемая ляписом… Вот только мама, папа и доктор Ляпис могли облегчить мои страдания.
Настоящей фамилии врача я не помню. Навсегда осталась эта, Ляпис. А звали  его, по нашему мнению, так: Смазарь Лазаревич. Это было изобретение следовавшего за мной брата Вовы. Как же звали доктора на самом деле? Помню, что это было какое-то короткое, звучное еврейское имя-отчество. Может быть, Яков Лазаревич. Но для нас куда проще и понятнее было – Смазарь Лазаревич: ведь он всем и всегда что-то смазывал!
Доктор Смазарь Лазаревич Ляпис… Лучше не скажешь! Взрослым никогда не придумать того, что так естественно получается у детей. Наверное, он был обыкновенным и традиционным  московским еврейским врачом тех времен. Но у меня навсегда сохранилось ощущение: он очень добрый и умеет лечить всё на свете. И сейчас одно это имя вызывает вызывает в душе необыкновенный прилив нежности и благодарности.