Первая красавица

Мне всегда казалось, что я никакого вреда людям не причиняю. Наоборот, делаю только добро – когда могу и даже когда мне это очень трудно. Был период, и довольно  долгий, когда я считала, что в ответ меня можно только любить или в крайнем случае относиться нейтрально. Но ненависть? Да чтобы схлопотать столь страшное чувство по отношению к себе, надо же сделать что-то действительно очень плохое, ужасное, скверное, иначе на чем же будет держаться ненависть?

…Помню, как неприятно я была удивлена, когда в 1954 году пришла в новую школу и среди будущих, нет, уже реальных, одноклассников увидела Лидку Серову (пусть эту девицу здесь зовут так) и ее подружку Надю. Они жили совсем недалеко от нас, на нашем «черном ходу», то есть на заднем дворе нашего корпуса, в отдельном доме, располагавшемся совсем неподалеку от керосиновой лавки. Нашим этот дом считался с очень большой натяжкой, и  когда мы видели ребят оттуда на своей игровой площадке между несколькими корпусами, совершенно отделенной от «черного хода» и от нас, мы относились к этому довольно скептически: ну чего они пришли сюда, раз совсем не наши?
Два года учебы вместе с этими девчонками, в первом и втором классах, мало что изменили. Кстати, вот там они, особенно Лидка, Надя лишь чуть-чуть поддакивала ей и помогала, но потом отходила в сторону, пристыженная собственными укорами совести, - и  дразнили нас, то есть меня и моих младших братьев, и даже отдубасить могли. Но если кто-то вроде меня жаловался учительнице, потом нам попадало еще и во дворе. События первого и второго года моей школьной жизни канули в реку забвения, и я не могу оживить их. Но чувства свои – помню. Больше всего именно то, что исходило от Лидки Серовой. Это была именно ненависть, непонятная, необъяснимая, очень для меня горькая. 
С третьего по восьмой класс они и я учились в разных школах.
Когда я закончила восьмой класс, воссоединились мужские и женские школы. Я перешла из своей в новую. Едва открыв дверь класса, сразу увидела Лидку Серову. У самой меня никаких чувств, кроме, может быть, удивления, тут не возникло: она выросла. Зато у нее они возникли, и еще какие! Я снова ощутила себя почти маленькой девочкой, испепеляемой ненавистью, беспричинной и непонятной, очень обидной ненавистью этой противной девчонки. Она мало изменилась за шесть лет, что мы не виделись, лицо осталось абсолютно узнаваемым, но очень похорошела. Красивые глаза, опрятные косы ниже плеч, аккуратно одета, на форме всегда чистый кружевной воротничок…. Мальчишки – все в новом классе, без единого исключения – заглядывались на нее. Девчонки тоже, но совсем с другими чувствами: каждой хотелось быть такой. Она сразу стала считаться в нашем классе первой красавицей.
А вот чувства у нее, похоже, остались прежними. И, совсем как в детстве, хотелось спросить: «Ну за что ты так ненавидишь меня? Я ведь не сделала тебе ничего плохого!»
Тем не менее, я всегда могла заговорить с ней о том, что меня интересовало. Если рядом кто-то крутился, она тут же отвечала мне, пряча свои истинные чувства в глубокий-глубокий «карман души». Если рядом никого не было, могла и не ответить. Она хорошо училась, по всем предметам имела четверки;  пятерки лишь иногда. Я училась гораздо лучше, была, что называется, круглой отличницей, единственной на все старшие классы школы.
 Вот идет какой-то урок. Меня только что вызвали, и я получила пятерку. Спокойно прошла к своей парте, села. Несколько человек очень уважительно глянули на меня, один даже показал большой палец: ты молодец! Мое первое место в учебной жизни в тот год почти сразу стало бесспорным. Но тут вызывают Лидку, и она что-то отвечает. Сначала всё хорошо, но потом начинает путаться. Как-то выкарабкивается. Ей ставят четверку. Тоже проходит к парте, садится. И какой взгляд кидает в мою сторону! Испепеляющей ненависти! Она во всем считает себя лучше, в учебе тоже. Но тут кое-что не получается. Она уверена: получилось бы, если бы рядом не было «вонючей жидовки»! То есть – меня. Задушила бы эту гадину собственными руками…
Ее месть была другой, разнообразной и отчасти начиналась, едва звенел звонок с урока. Лидка каким-то колдовским способом собирала вокруг себя сразу почти всех мальчишек. О чем они говорили, я понятия не имела: спешила уйти в коридор. Не потому, что завидовала ей; нет, и независтлива вообще, а в тот период, в том возрасте для меня важнее всех мальчишек была сама учеба, которую я любила самозабвенно, книги, которые читала с таким упоением, что даже по коридору на переменах ходила – кругами, как нас тогда заставляли! – всегда с открытой книгой в руках и читала ее.
А в скором времени в классе устроили комсомольское собрание и меня единогласно избрали комсоргом. Я, наверное, глуповато (вместо радости!) смотрела на всех, понятия не имея, как буду выполнять эту общественную работу. Выбрали ведь только за хорошую учебу, тогда так часто делали, и я догадывалась, что в данном случае это вовсе не почет, просто на меня сбросили то, что никого другого не интересовало. Я прекрасно понимала, сколь ничтожна моя роль в этом классе, жившем, как довольно скоро стало понятно, не учебными интересами, а какими-то совсем другими. Наша классная руководительница сразу же прямо на том собрании горячо поздравила меня и сказала, что очень надеется на то, что я помогу всем поднять успеваемость. Вот это мне было понятно, но как именно я буду выполнять столь ответственное задание – не кому-то одному помогать, но ВСЕМ! -  наверное, не очень понимала, однако не сомневалась: справлюсь.
Я тогда была наивной мечтательницей, откуда-то со страниц романа сошедшей в школьный класс. С первых же дней сентября у нас главной стала отнюдь не деловая, то есть учебная жизнь, а подпольная. Амурная. Многие одноклассники встречались вечерами. На переменах, когда нам полагалось выйти в коридор, а дежурным проветрить класс, чтобы занятия шли как можно более плодотворно и мы поднимали успеваемость каждым своим ответом, действительно выставляли парней и девушек в коридор, но далеко не всех. В классе оставалось несколько человек, дверь изнутри закрывали на стул, и что там творилось, поди угадай. Может быть, как комсорг я имела право потребовать, чтобы дверь открыли, все вышли в коридор и не мешали дежурным мыть доску и подметать под ней веником насыпавшийся от учебного напряжения на уроке мел. Но я на такое была не способна. Да меня бы и не послушали.
Думаю, наши влюбленные друг в друга красавцы и красавицы в этом вопросе надо мной просто смеялись. Я не понимала, как это так – позволить, чтобы парень меня обнял или поцеловал. Но, вместе с тем, в нашем классе не было человека, который действительно знал бы меня. Например, догадывался бы, как я мечтала о любви. Как где-то в дебрях своей души хотела кому-то понравиться. Именно эти дебри, возможно, были самым важным участком моей жизни, но крайне секретным. Одноклассники (а никакого другого общения у меня тогда не было) судили обо мне по тому, как я проявляла себя в учебе. Мир амуров тянул меня магнетически, но не в таком грубом варианте, как это у них получалось. Это был для меня мир высшей мечты, о котором так романтично и красиво рассказывали книги. Ни за что не согласилась бы, чтобы меня тоже запирали в классе на переменах или тащили гулять поздним вечером. Я боялась каких-то непонятных, пробуждающихся во мне чувств. А в школе амурный дух с каждым днем только густел, устоять против него было трудно. Однако не мне.
Учеба поглощала едва ли не всю мою душу. Лидка Серова вполне могла быть спокойна и уступить мне пальму первенства там, где трудно было ее оспаривать, то есть в учебе. Иногда она любила высказаться на тему, что учится ничуть не хуже меня, а пятерки мне ставят по блату. Большей глупости она бы придумать не могла. Какой блат?! С чьей стороны?
Мальчишки тут хорошо меня понимали и не спорили, уважали за то, что, как они считали, я всё знаю.
В нашем классе почти не было детей из интеллигентных семей, в основном папы и мамы работали на ближайшем заводе или в других подобных местах. Интеллектуально это в основном были самые средние ребята, люди из сугубо пролетарского мира с пролетарским же интеллектом, воспитанные на ощущении своего первенства в стране. В учебе они могли в лучшем случае только что-то выучить, вызубрить, сделать домашние задания или списать их друг у друга. Книг не читали, разве что детективы и кое-кто легкую тогда фантастику. Многие нередко обращались ко мне за помощью, если в домашнем задании или на контрольной что-то не поняли. Они не просили меня помочь, а почти требовали этой помощи, считая, что я, а тем более как комсорг, отвечаю за успеваемость в классе и  помогать им обязана. И я помогала. Но даже если они благодаря моей помощи всё усвоили, это не приближало их к моей учебе. К тому, с каким вдохновением я училась и чем для меня была учеба в принципе. Главным, наверное, была моя колоссальная потребность в знаниях и в чтении.
Им и присниться не могло то, как я училась, Серовой – в том числе. Сказать – с упоением, мало. Учеба была моей жизнью, причем какой-то высшей. В обычной жизни всё шло очень трудно, кроме, наверное, любви к близким. Вот тут каждый из нас понимал, что может жить, только если есть все, и когда кто-то заболевал, любой из нас делал для него всё возможное. Отнюдь не маловажная штука!  Мои одноклассники жили банально: кто-то из близких поболел, полежал в больнице, выжил – и ладно, помер – все там будем. Они не знали о том отношении друг к другу, которое для нас было более чем естественным.
 У меня всегда не хватало времени на занятия, потому что почти все часы в сутках, кроме сна и уроков в школе, я отдавала служению семье. Но и при таких куцых возможностях я постоянно училась, читала (в основном ночью), размышляла о прочитанном. С удовольствием вспоминала какие-то исторические факты и закономерности, мечтала о путешествиях по Земному Шару. Когда поздним вечером, а то и ночью садилась за уроки, тоже не просто читала в учебниках те или иные данные или правила, но бесконечно думала. Жила мыслями, представлениями, всячески раздвигая по собственной потребности те горизонты, докуда способна была дойти моя мысль. Могла сесть и с упоением прорешать десяток трудных математических задач – просто так, для себя, испытывая при этом чувство настоящего восторга. Могла писать упражнения или вольные размышления-сочинения по литературе и русскому языку – тоже просто для собственного удовольствия. Моя душа пела учебой. Я легко представляла себе, что иду сражаться в отрядах Спартака, что верна этой идее как главному смыслу моей жизни. Или так же легко представляла себе, что я матрос из команды Магеллана и вместе с ним оплываю южную Америку и открываю  узкий Магелланов пролив. При этом чувствовала себя не женщиной – просто деятелем, бойцом, географом-первооткрывателем. И так у меня получалось с любым предметом.
Не только упоение учебой было для меня главным, а жизнь в учебе, в знаниях, в поиске все новых открытий в этом безбрежном море. Иногда, если мои соученики вдруг спрашивали: «Ну откуда ты все это знаешь?» или «Как ты тут всё поняла?», я могла только пожать плечами. Теперь-то я понимаю, что, скорее всего, это было какое-то особое свойство моего смешанного русско-еврейского интеллекта и пришло оно ко мне Свыше.
Однако, если требовалось кому-то помочь – тогда очень важно было выполнять общественную работу, в этом заключалась чуть ли не самая серьезная часть социализма на практике; занятия с отстающими, как это называлось в школе, и помощь всем, кто в помощи нуждался, относилась сюда же, - я объясняла всё ясно и просто, земными словами и методами. Конечно, огромную помощь мне оказывало собственное трудолюбие, выработанное сложной жизнью дома. Я с удовольствием и терпением объясняла любому человеку в классе то, что требовалось объяснить. Даже любой стервочке, которая относилась ко мне очень плохо, таких было у нас «штук семь», каждая из них ненавидела меня по своим причинам, но все вместе – за что-то одно и то же. Едва получив от меня нужные разъяснения, они нередко прямо у меня за спиной, не удосужившись даже отойти на несколько шагов в сторону, начинали поносить меня или смеяться, называли, дурочки, зубрилой. Не понимаю, как у меня доставало сил и духа не обращать на это внимания! Может быть, и боялась  сплоченной кучи: ну как я могла бы одна противостоять им? Нередко руководила всем именно Лидка Серова.
Интересным было их отношение к моей учебе. Да они это презирали! Мои интересы? Мои книги? Мой духовный мир? Бред - в их понимании. Мусор, который ровно ничего не стоил. Когда они обращались ко мне за помощью, на время о «мусоре» забывали.  То, что они мне никогда и ни в чем не помогали, ни во что не ставилось. По их уразумению, они никогда и ничего должны мне не были, а вот я им – всегда должна. Тем более – комсорг… По утрам, едва я входила в класс, нередко тут же протягивали ко мне руки: «Дай списать». В такие утренние минуты меня в классе даже ждали! Я никому не отказывала, хотя в общем-то разум мой возмущался – молча, конечно: надо же учиться, какого черта просто списывать, так ничего знать и не будете. Передрав задание самым бессовестным образом, они  возвращали мне тетрадь, часто ничего не поняв в том, что переписывали.
Как ни дико это прозвучит, одной из причин их презрения ко мне была именно моя учеба... Отличница… Да таких надо только бить!
Кое-что они хорошо обо мне знали. Например, то, что я «жидовка», как они говорили. И тут в их глазах мою «вину» никак не смягчало то обстоятельство, что я наполовину русская, такая же, как они. Стояли 1954-й, потом 55-й и 56-й годы. «Товарищ Сталин» уже покинул сей мир, но всё, что он наработал, еще очень крепко жило в умах и сердцах народа. У моих сотоварищей было одно извинительное обстоятельство: они выросли в антисемитском мире и именно антисемитскую подпитку получали дома, во дворе, в транспорте, где угодно. И в глубине, в самой дальней глубине души они считали, что и товарищ Сталин, и  Гитлер совершенно правы в своей политике истребления евреев. И если бы я была самой лучшей девочкой на свете, все равно для своих одноклассников я прежде всего была жидовкой, следовательно - самой большой мразью.
Конечно, такими были не все.  Несколько девочек в классе меня уважали, ценили. Еще больше уважали и тоже ценили меня парни. Это было для меня замечательной поддержкой, но недостаточной. Потому что в нашем классе погоду делали девчонки. И прежде всего Лидка Серова.
Но пришли в мою школьную жизнь, где-то в середине девятого класса, минуты, когда я почувствовала себя настолько обиженной и уязвленной, что могла бы развернуться и уйти в другую школу. Духа не хватило. И боялась, что дома меня не поддержат. Спросят, в чем дело, - правду я бы не сказала, боясь всех огорчить, так что идея помочь мне провалилась бы на корню.
Я почти случайно узнала о том, что в классе создали сатирический рукописный журнал, его все читают, нередко прямо на уроках, передавая под партами друг другу.
Создателем журнала стал очень толковый парень Юра Орлов, пусть его зовут здесь так, своеобразный, ни на кого не похожий человек, влюбленный в первую красавицу класса Лидку Серову. Он был очень умным, образованным далеко за пределами школьной программы. Но слишком скептичным. Прекрасно рисовал, писал стихи. Его уважали в классе.  Я бы не удивилась, если бы вдруг узнала, что он стал хорошим художником. Или что навсегда уехал из СССР. Или что спился. Он уже в школьные годы был очень критично настроен ко всему, но не болтал об этом, зато отношение к жизни было написано на его лице, в его поведении. Тогда не очень модным было слово «богема», а если его и произносили, то исключительно с отрицательным смыслом. А уж если бы кто-то – тот же Орлов – сказал, что быть человеком из богемы значит прежде всего любить свободу и не терпеть никакого насилия над собой, а вся жизнь в нашей стране это сплошное насилие над личностью, такого могли бы и камнями закидать. Он был интеллигентным, умным и циничным человеком. Цинизм его, как я понимала уже тогда, был самозащитного свойства. У Юры хватало ума не болтать о своих истинных взглядах. И тот факт, что наступила хрущевская оттепель и стало можно и даже нужно говорить правду, его ни в чем не переубедил.
Лидка Серова всегда сидела близко от Юры. Вообще-то он сидел вместе со своим дружком, но если тот не пришел в школу, тогда его место занимала Лидка. Все приняли это явление: самый умный мальчишка влюблен в самую красивую девчонку в классе. Никто из других ребят не смел к ней даже подойти, ее считали чуть ли не священной коровой или… «женой Цезаря», настолько уважали Юру. Не кулаки его – ум, интеллектуальное превосходство и авторитет.
 Я сидела в соседнем ряду и иногда поневоле как бы искоса наблюдала за ними. И разглядела одну неожиданность. Что Юра вовсе не влюблен в Лидку, просто она хорошенькая, другой такой в классе нет, и он для поддержания своего авторитета должен считаться ее парнем. И всё! А она ходила вокруг, как павлиниха, распустив разноцветный хвост и одним видом своим утверждая: я тут самая-самая, и Юрка мой. Дальнейшие события показали, что она ошибалась.
Но это стало ясно гораздо позже. А пока… Юра Орлов решил издавать рукописный литературный журнал. В нем он представил весь наш класс как некое королевство, в котором каждый играл отведенную ему роль. Мне дали самую почтенную роль – королевы. А королем сделали Толю Черткова (имя тоже меняю), старосту класса, пай-мальчика, почти отличника. Надо было бы сказать: он как король играл первую роль, королева - вторую. Но в нашем журнальном королевстве было иначе: королева важнее короля.
 В жизни Чертков чуточку ухаживал за мной, по тому самому принципу, который так ядовито отметил в журнале его создатель. Король и королева – это же альянс двух лучших учеников класса, да еще комсорга и старосты. В сатирическом журнале нас поженили, посадили на трон и вывели в виде счастливой, влиятельной, но глупой королевской четы, которая дальше своего носа – своих носов! – ничего не видит.
Истинным же королем народа, его любимцем стал некий придворный поэт – конечно, сам Юрий Орлов. И была у него возлюбленная – конечно, Лида Серова. Вот они, очень умные, знали всё и вся, были истинными управителями государства и правителями жизни, которая шла в нем. Они вместе и со всем народом насмехались над наивно-глупой королевой и простовато-хитроватым дурачком королем. Они были неподражаемы – по своей красоте неземной, по уму, по чувству юмора и, конечно, по популярности в народе. Стоило им появиться на главной площади королевства, как к ним устремлялся весь люд. Во дворце какие только интриги они не плели! Как только не дурачили королеву и короля! Это и составляло главный смысл их жизни и делало счастливыми. А сколько в этом журнале, в этом королевстве было любовных историй, ревности, обманов, отнимания у кого-то возлюбленных! Сколько «убеганий» влюбленных в темноту ночи! Может быть, там шли и конкретные описания любовных утех, но мне читать такое никто бы не позволил, просто вырвали бы журнал из рук и еще объяснили бы, что королева должна быть чистой и неприкосновенной, ей нельзя даже читать подобное.
Я помню, как журнал передавали из рук в руки на уроках, под партами и как заливались неслышным хохотом те счастливчики, которым он попадал в руки. Как смеялась и я сама, даже в тех сценах, где автор и его помощники просто издевались надо мной. И еще помню, как всеми силами старалась никому не показать, до чего я страдаю. Такая недальновидная, примитивная оценка меня! Это было нестерпимо обидно. И самоуверенность в общем-то недалекой, глуповатой, серой и очень злой «фрейлины», которая, видите ли, пользовалась истинным поклонением и любовью народа… Главный юмор и пафос журнала в том и состояли, чтобы как можно ярче рассказать о любви придворных друг к другу, к чужим женам и мужьям и как можно больше высмеять короля и королеву, абсолютных идиотов в этом роскошном царстве-государстве. Впрочем, мои чувства по поводу журнала были недолговечными – я и так всегда ощущала себя в этом классе белой вороной, случайно залетевшей туда неизвестно зачем. На свое счастье, я как-то сумела перебороть свои обиды, перестала интересоваться журналом и просить дать мне его почитать, а вскоре он и вовсе «перестал издаваться». 
Для меня это было большой загадкой, почему он вдруг «сдулся», как проткнутый воздушный шарик. Скорее всего, у романсеро-кабальеро Юрия Орлова иссяк талант или его не слишком значительная любовь к своей прекрасной даме. Может быть, и просто надоело зубоскалить на бумаге: сам сумел понять, что всё это мелковато, несерьезно, а так как парень он был неглупый, то смог дать объективную оценку своему детищу-журналу. Может быть, в какой-то степени на него повлияло и то, что меня журнал совершенно перестал интересовать. Так или иначе, но он кончился. Однако в моей душе рядом с недоумением из-за того, что Орлов мог представить меня там абсолютно наивной дурочкой, совершенно не понимающей, какой это кайф крутить любовь прямо на переменах в классе и в темных дворах после школы, осталось большое чувство досады. А дальше произошло неизбежное: этот парень просто перестал для меня существовать, хотя раньше я его уважала. Конечно, не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: его деятельностью движет хитрая Лидка. Но я считала, что он не мог не понимать, какая она серая, недалекая, как мелки ее амбиции… До поры до времени она крепко держала его своими лапками. Вполне возможно, что они уже были по-настоящему близки, а это такой «двигатель прогресса», причем любого, что тут просто так не отвертишься. Как бы то ни было, но Лидочка дала душе оторваться в этом журнале, поиздевалась надо мной, сколько хотела, причем с юмором, точнее – с сарказмом, и это меня задевало.
Главным я все же ощущала другое – недоумение перед той ненавистью, той злобой, которую питала ко мне «прекрасная фрейлина». Можно было подумать, что она за что-то мне мстит. Причем – всегда, постоянно. Юрка Орлов злым не был, антисемитом, может быть, тоже. Он был остроумным и даже сатиричным парнем. Мы с ним были чрезвычайно далеки друг от друга. Но у него в душе, я в этом не сомневалась, никогда не нашлось бы столько злобы по отношению ко мне, как у нее.
Меня до сих пор оторопь охватывает от этой ненависти. И сейчас мое сознание задает свои беспомощные вопросы: за что и почему она меня так ненавидела? Неужели только за мое еврейство, даже за полуеврейство, ей этого было более чем достаточно?  Антисемитское презрение, особенно Серовой и некоторых других девчонок, я чувствовала постоянно. Им была пропитана вся жизнь класса – хотя они все к моему новому знакомству с ними в девятом В и сильно выросли по сравнению с тем, какими были в начальной школе и еще гуляли-бегали в нашем дворе, тем не менее принесли сюда дворовый антисемитизм – свой личный и всех, кто гулял там с ними. Я была единственной еврейкой в классе. Впрочем, немножко не так, был и еще один человек, парень по имени… пусть будет Валерием, тоже полукровка. Однако…
Однако наши девчонки, и Серова прежде всего, его евреем не считали. Высокий, красивый, кудрявый, с пылающими очами, он им всем очень нравился. Ему они прощали еврейство на все сто процентов. Парней в классе хватало, но больше чем наполовину весьма средних. А Валерий и поговорить мог об интересных вещах, и шутить умел, и поухаживать за девчонками был не дурак. Он любил оказаться в центре внимания, особенно женского. Так что они с удовольствием втягивали его в свой круг, а он не отказывался.
Антисемитизм в этом классе по отношению ко мне был привычным и не слишком воинственным, хотя крепко сидел в душе чуть ли не любого моего одноклассника. К такому можно привыкнуть, как… к тараканам, весело расселившимся по кухне и посмеивающимся над хозяевами, когда они берутся их травить. Но лютая, однозначная, острая, как кинжал, как язык пламени, ненависть Лидки Серовой ко мне была иной. Ее антисемитизм вполне можно назвать воинствующим. Если бы она была старше – например, в возрасте своих родителей, - она вполне могла бы работать где-нибудь в нашем советском концлагере и быть там распоследней мерзавкой. И даже в своем возрасте, в нашем классе она могла бы учинить мне индивидуальный погром, если бы не боялась, что учителя, завучи, директриса да и кое-кто в классе не одобрили бы такого.
Как-то раз она все-таки не сдержалась, назвала вещи своими именами. Выявила наружу всё, что знает и чувствует на эту «веселенькую» тему, на уроке физкультуры. Я всегда на физре чувствовала себя мучительно: спортивными качествами не отличалась, форма у меня была плохая, старенькая, а главное – я очень стеснялась своих обнаженных ног. Мы тогда занимались физкультурой в коротких трусах, по линии начала бедра шла резиночка, ноги обнажались полностью. Занимались, конечно, вместе с мальчишками. Собственные голые ноги казались мне очень толстыми. Хотя - какая там особая толщина, я носила одежду сорок второго размера. Разумные убеждения с чьей-то стороны, как и собственные мне не помогали. Готова была провалиться сквозь землю, только бы не посещать уроки физкультуры. Сексуальное воспитание дома заключалось в одном:  нехорошо, когда девочки и мальчики, еще школьники, то есть дети влюбляюся друг в друга! И вообще это почти неслыханный позор… А тут раздевайся перед мальчишками, задирай голые ноги, прыгай в длину, в высоту, делай разные упражнения… Эти уроки, вне всякого сомнения, намного усугубляли мои переживания.
А все остальные, и ребята, и девчонки в равной мере, именно на уроках физкультуры блаженствовали. На них царила воля. Некоторые девчонки перебарщивали и, чтобы выполнить то или иное упражнение, так выгибались! И не только не стеснялись почти неприличных поз, но, бравируя ими, выкидывали любые коленца, а мальчишки с восхищением взирали на них.
И однажды, уже к концу урока физкультуры, я стояла в конце зала, у брусьев, издали наблюдая за тем, как другие девчонки упражнялись на них. А на брусьях восседала, будто на коне, Лидка Серова. Только что она элегантно откувыркалась на мате, сделала упражнения на брусьях и теперь отдыхала. Никакого особого недружелюбия к ней я в ту минуту не ощущала. Расслышала, что она напевает песенку. Ну мурлычет себе под нос, и ладно. И вдруг поняла, что именно напевает Лидка. Разобрала слова, от которых мне стало так не по себе, будто пронзило молнией. «Бей жидов - спасай Россию! Бей жидов – спасай Россию!» - добродушно мурлыкала Лидка, болтая ногами, как маленькая девочка на скамейке. Я сначала решила ни за что не подавать виду, что всё услышала, но она «прибавила громкости», и тогда я не удержалась, посмотрела на нее. В ее глазах была такая ненависть, такое злорадство! Она будто хотела сказать: «Ну что, одолела я тебя?..» Такое же злорадство было у нее в глазах, когда она наблюдала за тем, как я читала журнал Юрки Орлова.
У меня, слава Богу, хватило ума и сдержанности не объясняться с ней. Я прекрасно понимала, что бесполезно даже пытаться защищать свое достоинство, еврейское и человеческое, в этом быдловом окружении, напоенном как главным жизненным соком ненавистью и антисемитизмом. Постояв у брусьев еще минуту-другую, я уже хотела отойти, но тут наш физкультурник объявил построение, так что и Лидке пришлось соскочить с брусьев. Мы пошли в раздевалку, потом в класс. Жизнь побежала своим ходом. Я очень остро чувствовала, что Лидка ждет каких-то ответных действий с моей стороны, но понимала: это провокация; если сорвусь и что-то скажу ей, она устроит мне погром местного масштаба. Нашла бы помощниц, прямо в физкультурной раздевалке: в нашем классе именно среди девчонок антисемиток хватало. Тут мог бы разыграться и «суд Линча» надо мной! Могли бы ничтоже сумняшеся и избить – втроем-вчетвером меня одну. Мальчишки – нет, никто и пальцем бы меня не тронул, они в основном уважали меня – не тодько за то, что, как сами говорили, я «всё знаю», но и за то, что почти всем им в любую минуту помогала с учебой. Но девицы не погнушались бы покуражиться надо мной как следует – спасая Россию-то… Видя, что я не реагирую, наверняка сочли меня трусихой – как и «всех жидов»…
Где им было понять, что мне отвратительно прежде всего их сознание! Что я не могу опуститься до того, чтобы как-то открыто реагировать на их низость. Страдание мое, причиняемое ими, было слишком сильно, чтобы я могла выказывать его наружу. Но они ждали… Единственное, что я могла, это не реагировать на их безобразия. И Лидку со товарищи, «со-подружки» это бесило.

В самом конце девятого класса со мной случилось… В художественной литературе это называется величайшим счастьем. Может быть, так оно было и со мной, но в сочетании с величайшим же горем. Я без памяти влюбилась в того кудрявого Валеру, полуеврея, как и я, - возможно, это играло тут свою роль: он казался своим и чуть ли не родным. Учебный год кончился, и мы с ним просто ходили вместе гулять. Я всегда догадывалась, что, несмотря на его неожиданный интерес ко мне,  наши чувства очень разные: я ему просто нравлюсь, а он для меня стал всем на белом свете. Потом он уехал к отцу, военнослужащему, который жил со своей второй семьей где-то на Севере (мать Валеры умерла, едва он пошел в школу). Я очень переживала, но все-таки надеялась, что к осени Валера вернется. Дальше я не думала. Со мной происходило то, что называется – жить без него не могу. Он вернулся, хотя и поддразнивал меня перед отъездом, что, может быть, останется с отцом, потому что устал квартировать у тетки, сестры отца. Вернулся…
Дальше надо бы сказать, что вернулось мое счастье, что я летала на крыльях, что весь мир пел для меня. Но это было не совсем так. Может быть, он стеснялся перед классом нашей любви. Но девчонки всё и так поняли. Парни тоже, но ни один из них никогда не вмешивался, не сказал и слова. А куры кудахтали вовсю. Им совсем не понравилась ситуация, в которой я, по их мнению, вдруг уравнялась с ними да еще кое в чем и превзошла: это же был не просто флирт, а любовь. И девушки начали действовать. Совершенно однозначно перетягивали Валерку к себе, в свой круг, а надо мной смеялись.
Казалось бы, он должен защитить меня. Но какое там – он охотно уходил на переменах к ним, меня просто игнорировал. Кроме общения в школе на переменах, мы могли еще только вместе ходить гулять. Мои родители, однажды увидев его, всё поняли и настроились категорически против моего избранника. Вырваться погулять мне было очень трудно – надо было что-то соврать дома. Но если удавалось, я всегда заставала одну и ту же картину. По улице гулял весь наш класс, точнее, все девицы. Парни  - лишь кое-кто, у них была какая-то своя жизнь. А у Валеры – нет, он любил эти прогулки в окружении стаи ворон, которым, как чувствовал, очень нравится. Завидев меня, вороны немного отлетали в сторону, и тогда он шел со мной.
Так миновали теплые месяцы, сентябрь и октябрь. Потом нам встречаться почти не удавалось – лишь раза три до самой весны. И это бывало в те дни, когда в семье его тетки все уезжали и он оставался один. Вот тогда и затаскивал меня к себе. И тут начиналось самое трудное. Он настаивал на том, чтобы мы перешли к серьезным отношениям, но я к этому была совершенно не готова. Он откровенно давал мне понять, что только так мы можем сохранить свою любовь, а я никак не могла переступить порог самозапретов, законы книжного и строгого семейного воспитания. Ни минуты не сомневалась в двух вещах: что сразу забеременею и что на это ему будет наплевать.
Я очень страдала, стала хуже учиться, а злодейки в классе радовались своей двойной победе: и отбили у меня Валерку, который нужен был им просто как кавалер в свите, и что я очень страдаю. Учиться стала хуже, и если до той поры четверки у меня появлялись редко, то теперь посыпались и тройки. Серова и ее подружки торжествовали; сама она горделиво поглядывала на меня, и взгляд ее можно было прочесть однозначно: мол, я же говорила, что ты дерьмо и в учебе, а я - настоящая первая ученица в классе, не только первая красавица.
Она, конечно, была не одна, всегда в окружении подруг-наперсниц. Совершенно особенными были две главные… Одна дворовая девчонка из соседнего корпуса, которая ненавидела меня, как и Лидка, без какой-либо конкретной причины, просто всей силой своих антисемитских чувств. Назову ее здесь Манькой Безноговой, она была чуть ли не самой распущенной из всех, обязательно закрывалась в классе с парнями на большой перемене и самолично «запирала» дверь на стул. Наверное, я была для нее таким антиподом, что тут и невозможны были никакие другие чувства с ее стороны, кроме ненависти. А вот вторая «имела ко мне счет», тоже Лидка. Когда-то, еще зимой с 1942-го на 43-й год, когда мы вернулись из эвакуации в Москву, оказалось, что наша квартира крепко занята; в большой комнате поселилось семейство, связанное через папашину работу с милицией. Наши родители, особенно папа, потому что у мамы было уже четверо детей, а еще больная собственная мама и тяжело больная костным туберкулезом младшая сестра, папа боролся, как лев. И после двух-трех месяцев он добился того, что милицейскому работнику дали комнату в другом корпусе нашего дома. Эта Лидка дразнила меня, издевалась, но не самостоятельно, а очень крепко держась тут за главную Лидку, Серову. Они и лютовали против меня вместе (точнее, втроем, с Манькой Безноговой), и ликовали, видя, как мало мною увлечен кудрявый Валера и как я переживаю. Остальные девчонки вели себя несколько иначе.
Их поведение – очень интересно. Закон стаи или стада заставлял их крепко держаться вместе и поближе к нашей «святой троице». Они создавали фон и аккомпанемент. Очень важная штука, потому что именно благодаря их помощи «тройняшкам» возникало очень страшное ощущение, что меня ненавидит весь класс. Даже парни, которые ни во что не вмешивались. Но они же крутились около девчонок и невольно тоже как бы создавали дополнительный батальон. Даже Валерий был с ними…
Однако еще три или четыре девочки, что называется, были за меня, в травлю  не вмешивались и, хотя никогда не делали замечаний тем, кто был явно гораздо сильнее них,  всегда находились рядом со мной и этим очень поддерживали непосредственно меня. Говорили, что напрасно я так из-за него страдаю, Валерка ветреный парень, я не понимаю, какой он, просто наделила его теми благородными чертами, о которых читала в романах. Убеждали, что я должна сама бросить его, тогда взыграет моя гордость и я всем докажу, что достойна уважения. Много хорошего говорили, но на меня это не действовало, я была влюблена в него до полной потери всяких иных свойств и качеств, которыми раньше так щедро была наделена.
Кроме этих хороших девочек, светлых, чистых, не то что наши запиральщицы двери класса на стул, были у меня и еще защитники, учителя школы, почти все.  Они говорили со мной и ласково, и резко. Увещевали «бросить эту ерунду». То есть любовь к Валере. Доказывали, что сейчас для меня самое главное – отлично учиться, перестать валять дурака, не подводить ни себя, ни школу. Рассказывали, что в роно уже сняли с Доски почета мою фотографию как самой лучшей ученицы во всех старших классах района. Кое-кто не прямо, но все-таки достаточно ясно говорил мне о том, что Валерий не стоит меня, что придет время, когда я найду свою настоящую любовь.
Они были разными, эти учителя. Многие – хорошими и как люди. Но кое-кто… Особенно наша математичка в десятом классе, дородная и очень богатая дама, которая всегда резко и даже грубо разговаривала со всеми учениками, могла оскорбить, выгнать с урока. Методы у нее были… простыми.
И как-то, когда наши занятия закончились (урок математики был последним) и все ушли вниз, я выходила из класса последней. Заметила математичку: она после урока никуда не ушла, стояла у окна коридора напротив нашего класса. Я направилась к двери на лестницу, но она поманила меня рукой. Ничего не оставалось, как подойти к ней.
- Поговорить с тобой хочу, - сказала математичка. – Из-за своей дурацкой любви ты стала гораздо хуже учиться. На уроках сидишь с пустыми глазами.
Я ничего не ответила, просто стояла рядом с ней.
- У меня к тебе вопрос есть, - продолжала математичка. – Скажи: ты с Валеркой живешь?
 Я очень удивилась:
- Да нет, зачем? Он живет у своей тетки, сестры отца.
Она досадливо скривилась.
- Спрошу по-другому: ты ему даешь?
Ну что я могла ему давать? Удивилась еще больше! Решила: она хочет знать, даю ли я ему списывать домашние задания или контрольные. Потому покачала головой. «Дополнительных» специфических значений слов «живешь» и «даешь» я тогда не знала.
Математичка всплеснулась с раздражением и сердито спросила:
- Ты с ним спишь?
Теперь я смотрела на нее молча, возмущенно.
- Чего молчишь? – гневно переспросила она. – Отвечай прямо: ты с ним спишь? Я никому не скажу, просто хочу тебе помочь.
Откуда-то вдруг взялась в моей душе отчаянная смелость, пропитанная возмущением. Я резко отвернулась и быстро-быстро поспешила к лестнице. Она что-то еще говорила, даже уже кричала мне вслед, забыв, что обещала ничего никому не рассказывать. Нагнала уже у двери из коридора. Снова спросила:
- Так спишь? Говори правду, а то тебе пятерок больше не видать!
- Нет! – горько сказала я и бросилась вниз по лестнице.
- Так это же хорошо! – крикнула она. – Значит, всё проще и легче!
Больше я ничего не слышала. Через минуту-другую уже неслась по улице домой.
Сердце пылало от возмущения…
К счастью, не все учителя были такими. Многие беспокоились за меня всерьез и очень жалели. Их внимание, страхи за меня были очень трогательными, но они ни в чем помочь мне не смогли. Я страдала всё больше и училась всё хуже. Через много лет, когда я пришла к одной из своих бывших учительниц – в качестве журналистки, чтобы сделать о ней газетный очерк, - она рассказала, как они страшно переживали за меня, жалели все одинаково, но вместе с тем в глубине души – женщины, конечно, - немножко  завидовали, потому что никто из них не испытывал в своей жизни такой любви, как у меня…
Школу я закончила хуже, чем могла бы. Давно выделенная мне в роно золотая медаль была вручена кому-то другому и не в нашей школе. Моим главным занятием стало проливание слез, и никто мне тут помочь не мог. Душа была занята только одним: осенью Валера уходил в армию. Я была достаточно патриотичной девушкой, но в той ситуации его уход в армию означал только одно: он уходит от меня. Бросает  навсегда.
Валерий даже не попрощался со мной. И я не провожала его, как тогда было принято: не позвал. Просто исчез из моей жизни, давая понять, что я для него больше не существую.
Получив Аттестат зрелости, я в свою школу больше не заглядывала. Надо было поступать в институт – не поступила, училась на курсах, рано пошла работать, что было очень важно для нашей семьи. Валера мне никогда не писал, ни единого письма за все три года и три месяца своей службы. Однако я целый год ждала его преданной собачкой, отказываясь верить в то, что он ушел навсегда. Потом ждать перестала, догадавшись, что это просто мои бредни, ко мне он не вернется. Переживала, конечно. Целиком погрузилась в работу и в учебу в вечернем институте, куда, встряхнувшись от своей неразумной любви, поступила играючи и училась, как когда-то в школе, лучше всех.

Пока я училась в девятом и десятом классах, существовала еще одна весьма неприятная проблема. Я как избранный классом комсорг должна была руководить самыми разными вопросами. Выбирали меня по никчемному принципу: просто как лучшую ученицу класса. Никто (и даже я сама) не задумался о том, что быть лидером, способность руководить зависят совсем от других качеств человека. Интуитивно я чувствовала: не хочу быть комсоргом, не мое это; и совершенно не понимала того, как я буду руководить своими одноклассниками, многие из которых, в основном те девчонки, о которых здесь уже писала, не только не любили меня, но ненавидели, презирали, смеялись надо мной. Да и нельзя было в те времена отказаться от такой почетной миссии, которую тебе поручал коллектив…
Я стала комсоргом. И довольно скоро сами события нашей жизни доказали мне, что была права в своих чувствах.
В то время государственные выборы очень часто проходили в таких участках голосования, которые размещали в школах. И в нашей школе так было. Выборы всегда проходили в воскресенье. Следующий день, понедельник, у нас обычно бывал выходным, потому что в школе нужно было сделать весьма серьезную дезинфекцию. Мало ли что могли занести в школьное помещение голосующие! Все школьники очень радовались таким выходным и с удовольствием сидели дома или куда-то ходили в понедельник.
И вдруг случилось невероятное: после очередных выборов нам сообщили, что на сей раз понедельник будет у нас рабочим днем, а дезинфекцию сделают ночью. Как все возмущались! У нас отобрали то, что полагалось всем по закону! Меня грозно предупредили, что если я приду утром в школу, мне покажут… Мое мнение, что прогуливать занятия не надо, никого не интересовало. Пришлось подчиниться «народному вече».
Весь класс каким-то образом договорился, что дома никто ничего говорить не будет, потому что родители такого поступка не одобрят, а встретимся мы утром в понедельник вовсе не в школе, а около кинотеатра «Ударник», который находился в нескольких троллейбусных остановках от школы. Встретились. Купили билеты на утренний сеанс, стоили они очень дешево, и направились в зал. Помню название фильма – «Кружка пива», но о чем он был, конечно, напрочь забыла. Посмотрели фильм, вышли на улицу. Возвращаться домой было рано, и мы долго болтались по улице. Домой возвращались примерно в тот час, как должны были закончиться уроки.
Я чувствовала себя очень напряженно. Понимала, что придется рассказать маме и папе о наших делах, и они, конечно, отругают меня. Но реальные обстоятельства перехлестнули всё, чего я ожидала.
Едва я вошла в квартиру, как мама буквально набросилась на меня. Они уже всё знали! Им позвонили из школы, рассказали о случившемся, сделали мощный выговор – как они могли допустить, чтобы их дочь, комсорг класса, могла поддержать – они даже сказали: возглавила! – такое безобразие. Родители поверили в эту чушь. Я хотела снять пальто и пройти в комнату, но мама гневно сказала, что я должна немедленно идти в школу, так приказала директор. О Боже, стало по-настоящему страшно! Но мне ничего не оставалось, как идти туда. Успокоила себя тем, что, конечно же, там будет весь класс, нам придется нести ответ всем.
Однако получилось совсем не так: вызвали только меня. И как же ругали! Больше всего возмущались тем, что так могла поступить комсорг класса! Очень хотелось сказать, что эта должность мне не подходит, я не могу руководить нашими «ребятками», но я и рта открыть не смела. Ругали долго, жестоко, пообещали занести мне выговор по комсомольской линии – у взрослых такое наказание было бы по партийной линии, хуже ничего тогда было не придумать – и я, расплакавшись, пошла домой. Там мне еще разок попало. День вышел ужасным, одним из самых плохих в моей школьной жизни. А следующим утром никто из одноклассников ничего мне не сказал, они были совершенно спокойны. Конечно, узнали о том, что мне пришлось отдуваться за всех, но никому и в голову не пришло как-то защитить меня. В глазах некоторых я четко видела радость. В те минуты поняла, почему они выбрали меня комсоргом: чтобы всегда и во всем отдувалась за их безобразия. Потом были и другие похожие случаи, но то событие запомнилось как самое горькое и подлое.

Именно с кино было связано несколько приятных событий, такое обычно считалось у нас праздником. Тогда вышел на экраны фильм, который всем очень нравился и вызывал у нас самые горячие чувства. Это знаменитый «Возраст любви» с бесподобной актрисой Лолитой Торрес. Мы – именно то поколение, которое первым увидело этот замечательный аргентинский фильм, которым восхищались все. У меня никогда не было денег на такую роскошь, как кино, но даже я смотрела этот фильм именно тогда раза три или четыре. Такая невероятно горестная драма! Чудесная любовь, как оказалось, ничего не значит, если любящие люди не равны друг другу в социальном смысле. В те времена вообще придавалось огромное значение социальному равенству или отсутствию его, мы, едва появившись на свете, уже знали, что это такое. Презирали всех богачей, буржуев, негодяев без единого исключения, как нам внушали. Помню, какие слезы я проливала в темноте зрительного кинозала! Как мне было жалко чудесную девушку, знаменитую певицу и актрису Соледад Реалес, которой жизнь подарила огромное счастье – любовь молодого аристократа. Самым главным было то, что любовь получилась абсолютно взаимной, это чужое счастье озаряло каждого из нас и особенно каждую девчонку в классе. Любовь была исключительно благородной, возвышенной. И хотя в нашем классе нравы у многих были вольными, все эти девицы, я видела собственными глазами, замирали, пока смотрели фильм. Легко было понять, что каждая из них мечтает именно о такой любви и абсолютно достойна ее, только время то еще не пришло. Но придет обязательно. Когда на экране всё рассыпалось и молодой влюбленный аристократ отказался от своей возлюбленной, хотело кричать, чуть ли не выть, даже избить его за такое безобразие.
Несколько сглаживал наше разочарование, а мое особенно, и не только потому, что я всегда была человеком эмоциональным, но в не меньшей степени из-за моей разнесчастной любви к Валере, конец фильма. Так получилось, что дочь Соледад от того человека, за которого она вышла замуж, выросла очень похожей на нее. Она познакомилась с молодым и очень интересным человеком, талантливым композитором. Возникла чудесная любовь, взаимная, счастливая. И даже случилось так, что бывший возлюбленный Соледад, когда-то обидевший ее, оказался отцом жениха ее дочери. Молодые люди узнали о прошлом своих родителей, это было очень важным для них: они словно получили завещание: любите друг друга всегда, ничего нет в жизни важнее этого.
Я и сейчас помню ту прекрасную и горькую песню, которую чудесно пела Лолита Торрес, расставаясь с возлюбленным, она и по сей день не только поднимает бурю воспоминаний в моей душе, но даже возрождает прежние чувства. Вот она. Может быть, что-то помню не так, но лишь совсем чуть-чуть.

Уходи, не проклиная,
Расставанья час жестокий,
Наши судьбы две дороги,
Перекресток позади.
Жизнь свою до самой смерти
Без тебя прожить должна я,
Не прогнать тебя из сердца,
Но из жизни уходи!

Нет, не надо ни любви, ни взгляда,
Мы чужие, обо мне забудь.
Я не знала, что тебе мешала,
Пред тобой открылся почетный твой путь…

Эта часть фильм заканчивалась словами: «Так была разбита жизнь Соледад Реалес!» И сейчас, едва эти слова возникли в памяти, как на глаза навернулись слезы…

Мне было и радостно, и очень горько оттого, что заканчивался учебный год. Заканчивалась для меня школа в принципе. Я понимала, что это означает и мое расставание с Валерой. До того страшного дня еще оставалось какое-то время: мы должны были сдать все экзамены на Аттестат зрелости. Они по определению не могли быть легкими, но мне было не до того. Главное – Валера!
А до экзаменов еще предстоял очень важный школьный праздник, который назывался  Последним звонком. Для нас он был последним, для первоклашек формально первым, хотя они уже отучились год. Но символически – первым, потому что мы как бы передавали им школу. Готовились мы к этому празднику тщательно и торжественно. Многие суетливо бегали по школе в поисках хорошего колокольчика, а все остальные выстраивались во дворе школы в две шеренги. Оба десятых класса стояли друг напротив друга.
И тут из дверей школы вышел кто-то из наших десятиклассников. Он нес на плеве нарядную первоклашку с пышными бантами и колокольчиком в руках.
Моментально стало ясно, что праздник начинается. Из дверей школы выходили все учителя. Вокруг собрались родители. Кое-кто из них вытирал слезы: понимали, что в их собственной жизни тоже начинается новый этап, в котором многое станет совсем иным, чем прежде. Мы, старшеклассники, выстроились в два ряда, между нами самый высокий парень нес маленькую девочку в белом фартучке, принимавшую школу из рук тех, кто ее покидал. Из входных дверей постепенно выходили учителя, школьная администрация во главе с директором, парторг и профорг. Все взволнованно шумели, понимая, что сейчас начнется праздник, а пока еще есть несколько секунд для суеты.
Мы быстро выровнялись, замерли. Вот сейчас выйдет в середину директор, и торжество начнется. Марь-Иванна, приглаженная и аккуратная, с газетными листами в руках, оглядела всех торжественно-грозным взглядом, поздравила нас, пожелала хорошо сдать экзамены на аттестат и неожиданно переключилась на совсем другую тему. Разворачивая газетные листы, заговорила о том, что Великая Отечественная война, окончившаяся одиннадцать лет тому назад, настолько разрушила экономику нашей страны, что всем нам предстоит огромная работа по ее восстановлению. И мы должны немедленно заняться этим, потому что иначе нас ждет чуть ли не голод. Забота о хлебе насущном – дело молодежи. И это именно мы. Нам предстоит восстанавливать колхозы и совхозы, выращивать хлеб, но до того разделать огромные земельные просторы, которыми так богата наша родина.
Сначала Марь-Иванна говорила тихо, проникновенно, но дальше каждое ее слово, будто поднимаясь вверх по ступеням к каким-то очень важным высотам, звучало все громче и торжественнее. Она вспоминала разные книги о подвиге великого народа в страшной войне, вспоминала известных героев. Напоминала, что если бы не эти прекрасные, мужественные герои, неизвестно, как бы мы все жили и жили ли бы вообще. «Хлеб нам нужен сегодня, выкрикивала она, и это ваша задача, юных и молодых, как можно скорее и надежнее спасать страну и народ. Вспоминала великого героя Павку Корчагина, Зою Космодемьянскую, молодогвардейцев и других великих людей.
- Сейчас, прямо сегодня, - продолжала она, - мы начинаем разрабатывать новый, гениальный проект нашего вождя и учителя Никиты Сергеевича Хрущева, освоение целинных и залежных земель. Великое счастье, что у нас есть просторы – на Волге, в Казахстане, в других местах. И я, и все ваши учителя не сомневаемся, что такая задача не только вам по силам, но это огромное счастье для каждого выпускника нашей школы.
- Вот лучший пример для твоего выступления! – шепнул мне наш классный руководитель, историк, по общешкольному прозвищу Государь, которое он получил еще несколько лет назад, от прежних выпускников. Прозвище казалось таким подходящим, что никуда не уходило, хотя давно ушли те, кто подарил ему его. Оно закрепилось за ним навсегда. – Комсорг должен уметь так говорить со своими ребятами, чтобы они с радостью и старанием добивались всего, чего он от них потребует. Поняла?
Я хотела кивнуть – чего же тут не понять? Но почему-то промолчала.
- Целинные и залежные земли Казахстана, - продолжала Марь-Иванна, - наше безмерное богатство. Там замечательная природа, но мы должны поставить ее себе на службу. Вы знаете, что еще в 1954 году пленум ЦК КПСС принял постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране, то есть об освоении целинных и залежных земель». В соответствии с ним было намечено распахать в Казахстане, Сибири, Поволжье и в других районах государства сорок три миллиона квадратных метров целинных и залежных земель. Так что готовьтесь, дорогие ребята, наступает ваше время в самом лучшем и благородном виде.
Марь-Иванну в школе побаивались, хотя нередко за спиной посмеивались над ней.  Сейчас все молча и торжественно слушали ее речь.
- Мы сегодня же заказали несколько грузовиков для школы, - продолжала она, - в которых вы, прямо после нашего парада, поедете на Красную площадь как будущие – в совсем недалеком времени – наши первые целинники.
Ребята подтянулись, будто прямо сейчас, через несколько минут им надо занимать места в грузовиках. Я ни на кого не смотрела, стояла, уткнувшись в землю носом. Ни секунды не сомневалась в том, что меня поставят  во главе этого отряда и пошлют занимать главное место в грузовике. А я ведь ничего не сказала об этом дома, где меня очень ждут. У нас было принято обо всем ставить родителей в известность, а уж если предстояло куда-то ехать, то тем более. Как же они узнают о том, что я отправилась совершать всенародный подвиг и даже возглавила его от лица нашей школы?
Между тем по чьей-то команде, очевидно директрисы и двух физоргов, началось что-то вроде перестройки. Ребята становились в отряды, вдвое меньшие, чем те, в которых только что стояли на парадной линейке, и во главе каждого ставили кого-то из самых уважаемых выпускников или он сам становился. Вышло четыре отряда. Я пока стояла в стороне и ждала, сама не зная, чего. В двух шагах от меня стоял наш классрук Государь и тоже молчал. Одет он был в свой обычный, несмотря на праздник, не очень отглаженный и даже казавшийся не слишком чистым костюм. Из карманов пиджака торчали тонкие тетрадки, сложенные вдоль пополам. Мы их очень хорошо знали: именно по этим своим конспектам он всегда вел наши уроки истории. Мы никогда не думали о том, что он забыл что-то важное и хочет подсмотреть информацию в своих записях. Не сомневались, что он просто сверяет свои знания с тем, что сейчас должен нам рассказать. Более того, эти тетрадки вызывали у нас колоссальное уважение. Никто не сомневался в том, что многие тексты в них он написал в минуты отдыха прямо в окопах: ведь преподавать начал лет за десять до начала войны. Когда мы так думали о нем, напрочь отступали малейшие насмешки и никто не величал его Государем,  даже в разговорах между собой называли только по имени и отчеству.
Послышалась чья-то команда, в каком порядке наши школьно-целинные грузовики отправятся сейчас на место общего сбора московских выпускников, пока это только высокое мероприятие, отправлять на целину будут после экзаменов.
- А ты чего стоишь? – вдруг возмутился Государь. – Ты же комсорг класса, должна идти и ехать самой первой.
Я посмотрела на него исподлобья в полном непонимании. Как же он может посылать меня на целину да еще руководителем отряда? Разве он не знает, в какой семье я живу? В школе абсолютно все знали, что у моих родителей девятеро детей и я одна из старших, на мне лежит колоссальная ответственность за всех, я не могу уехать из дома, да еще не спросив родителей, можно ли мне так поступить. Государь всё это, безусловно, знал, но сейчас смотрел на меня возмущенно, будто я нарушила главный порядок.
- Чего молчишь? – переспросил он через минуту. Иди возглавляй отряд, забирайся в первый грузовик.
- Да как же я поеду… не спросив родителей? – Я совершенно растерялась.
- Ничего, сами всё узнают.
- Но вы же знаете, я не могу никуда ехать, - вдруг осмелев, сказала я. – Ведь у нас огромная семья, я главная помощница мамы и папы, они без меня не справятся…
Государь молчал. У него был вид главного жандарма. Посмотрел на меня зло и возмущенно. Я шагнула в сторону, чтобы не идти к грузовикам. Что буду делать дальше, не знала. И тут Государь сам обернулся ко мне. И сказал… У меня и сейчас закипает сердце при воспоминании о той минуте. «Шкура! – вонзилось мне в спину. – Свои интересы предпочитаешь общим!»
От неожиданности я тогда остановилась и , наверное, очень горько посмотрела на него. Ну как он мог такое сказать? Он молчал, но г лаза у него были лютыми, в них однозначно читалось страшное слово «Шкура»…
Грузовики, не торопясь, отъезжали к улице. В них сидели не только ребята и учителя, но и кое-кто из родителей. А я, развернувшись, шла к себе домой. Сердце обливалось слезами и кровью и повторяло: «Шкура! Шкура!» Получалось, что вся масса героической школьной молодежи отправлялась в великое будущее, а какая-то единственная шкура куталась в своем меху, ни за что на свете не соглашаясь с тем, что она шкура.
Спасет ли целина нашу страну, я не знала, но то, что я всегда выручаю и нередко спасаю свою семью, я знала точно.

Годы, словно в спортивной гонке, очень быстро бежали вперед. Со дня окончания школы прошло уже шестнадцать лет, когда однажды мама сказала, что звонила моя бывшая одноклассница Рая Артемова и сообщила, что в такой-то день и по такому-то адресу (ее собственному, где она проживала со своей семьей) меня ждут на домашний вечер встречи с бывшими одноклассниками. Мама уточнила: Рая велела мне купить красной рыбки, ветчинки и самый лучший торт, какой найду.
Сказать, что я удивилась, значит… почти ничего не сказать. Это было так неожиданно, как, например, снегопад в разгар лета или яркое солнце в полночь. Рая Артемова, тихая девочка из нашего класса, похожая на маленькую дворовую собачку, заядлая троечница, как говорят в школе, никогда не обижала меня там, но была крепко вписана в «группу поддержки» Лидки Серовой и беззвучно участвовала во всех «мероприятиях», которые та против меня затевала.
Я совершенно не понимала, как и зачем туда идти. И уже твердо решила, что нет, никуда я не пойду, но потом подумала, что тогда они будут довольно смеяться надо мной и говорить, что всегда знали: я отпетая «жидовская трусиха».
Потому все-таки я пошла на вечер. Подготовилась на все сто. Был у меня тогда замечательный кримпленовый (моднейшая ткань в семидесятые годы!) голубой костюмчик, который шел мне необыкновенно, его и надела. Сходила в парикмахерскую, сделала укладку. Выглядела очень хорошо. Тогда мне это было и не слишком трудно: все-таки – лишь тридцать три года от роду, замужем, сынишке уже девять лет. Ехала к Рае, купив те самые продукты, которые она просила, и еще букет роз, чтобы оставить ей – как бы в благодарность за то, что она так печется о нашем бывшем классе. Настроение было сложным, совсем не однозначным. Но я решила, что если будет трудно, так же трудно, как было в школе, если кто-то будет меня травить и дразнить, я просто уйду. Некоторые очень сложные вопросы взрослому человеку решать проще, чем юным душам.
И вот я уже иду по одному из самых рабочих московских районов, Бирюлеву. Смотрю по сторонам, ищу нужный мне дом. Нахожу. Проверяю адрес на листочке: всё так, приехала, куда надо. Поднимаюсь на седьмой или восьмой этаж, звоню в дверь.
Рая открыла довольно быстро – наверное, находилась поблизости. Она очень мало изменилась, я бы узнала ее на улице. Народу оказалось совсем немного. Вовсе не весь класс, как я думала. Уже хорошо. И еще сразу увидела, что Валеры нет. Тоже хорошо, потому что встреча с ним могла бы быть трудной и  неприятной. Меня пригласили за стол, я сказала всем: «Привет!», будто мы только вчера расстались, и села совсем недалеко от двери. На этом конце стола было только два человека, и кто! Лидка Серова и наш король из журнала-сатирикона Толька Чертков. Вот это номер! Почему они-то вместе? Хотя… комната небольшая, так что все были вместе.
Однако я тут же вспомнила, как однажды года за два до этой встречи, когда приезжала к своим в наш старый дом, я увидела их обоих в окно троллейбуса. Они гуляли неподалеку от кинотеатра, присели на скамейку, потом поднялись и пошли дальше. Ну и ладно, мне-то какое дело? Но они шли, держась за руки – за ручки, как говорят дети, - а это просто так не бывает. Значит, они были парой? А как же наш неотразимый Юрочка Орлов? Ведь Лидка в школе была его девушкой! А Чертков – его лучшим другом… Выходит, возлюбленные расстались? Или Анатолий отбил у друга его девицу-красавицу? И когда же? Или тот сам от нее ушел? Ведь как бы там ни было, а интеллектуально и духовно они были очень разными, и   я всегда удивлялась: ну что Орлов нашел в этой примитивной девчонке?
Я так и не успела ничего понять, как всё стало ясно. У них обоих на безымянном пальце правой руки были одинаковые обручальные кольца. Значит, все-таки они супруги… Даже, скорее, уже какое-то время, потому что оба прилично раздались, а Лидка, ставшая толстой и  бесформенной, походила на женщину, которая сравнительно недавно родила.
Когда я немного пригляделась ко всем, кто пришел, обратила внимание на то, что и все остальные достаточно сильно раздались, стали как бы обрубленно-широкими, внешне малоинтересными. Поразило меня и то, что теперь все они казались еще менее культурными и интеллигентными людьми, чем в школьные годы. Мне сразу поспешили доложить, что чуть ли не все они стали важными птицами. Сережа Петренко – крупным партийным работником. Его соседка и возлюбленная в школе Наташа Теплова окончила Институт международных отношений – удивляться было нечему, ее отец именно там преподавал. Рая окончила техникум и работала на заводе, где познакомилась со своим будущим мужем. Он сидел тут же за общим столом. Серова тоже горделиво сказала, что окончила филологический факультет Пединститута, но в учителя не пошла – «Дура я, что ли?» - и чиновничала где-то в роно, проверяла школы и составляла предписания. 
Вроде бы, всё хорошо и пристойно: в основном почти каждый получил высшее образование, должны были бы как-то облагородиться, но этого в их лицах не наблюдалось. Наоборот, все стали куда менее интересными, чем прежде. Конечно, тут же устроили мне допрос с пристрастием, и я рассказала, что окончила Институт иностранных языков, очень люблю  свою работу и именно преподавание предпочитаю всему остальному. Кто-то сказал: «Ничего удивительного, наверняка ты отличная учительница». Уточнили: «Потому что, когда мы еще учились в школе, ты занималась чуть ли не со всеми и очень хорошо это делала. Мы  начинали всё понимать». Приятно было, что об этом помнят. Я уточнила, что у меня уже почти есть и вторая профессия, хотя сама пока считаю, что это хобби: подвизаюсь на журналистской работе. Слушали молча и уважительно. Потом расспросили и о личной жизни – не удивились, услышав, что я замужем и моему сыну уже девять лет. Я сидела далековато от большинства, но говорила довольно тихо и спокойно. Однако никто не предложил «прибавить громкости», наоборот, они так затихли, что всё прекрасно слышали. Я поняла: им очень интересно то, что я рассказываю о себе.
Неожиданно Сережа Петренко, который всегда был в классе авторитетным человеком, а теперь, занимая где-то высокую должность, в глазах бывших одноклассников поднялся еще выше, вдруг посмотрел на меня очень прямо и сказал:
- Да, все мы изменились, братцы. Но как ты изменилась, это просто удивительно! Так похорошела и расцвела! У тебя такой благородный облик!
Все тут же закивали, повторяя его слова: да, расцвела, очень благородной стала. Даже Лидка Серова подтвердила это. Я ждала, что сейчас она прошипит что-то мерзкое прежнее. Но нет, она даже улыбалась мне.
За столом  мы просидели недолго – я немного опоздала, и все они уже были тепленькими. Шутили и очень много матерились, испытывая необыкновенное чувство гордости: вот мы какие! Однако кое-кто, прежде чем выдать очередной перл, поглядывал на меня и произносил свои матерные словечки тихо и друг для друга, но тут же многие разражались громким смехом, очень довольные тем, что теперь они вот какие. И всем при этом казалось, что они очень остроумны. Потом пошли танцевать парами, и теперь мужики откровенно щипали своих дам за любые выпуклости, никого не стесняясь.
В тот вечер вспоминали  прежнюю школьную жизнь, но кое-кто гораздо больше занимался восстановлением прежних отношений. Например, Наташка Теплова, которой когда-то очень нравился Сережа Петренко. Она давно вышла замуж – нашла в своем МИДовском кругу подходящего человека, кое-что рассказала о нем: и пригож собой, и умен, и должность занимает прекрасную, и денег получает много, и за границей побывал много раз, она, конечно, с ним тоже. В те времена это еще было очень трудно: фактически дальше Болгарии и изредка других стран народной демократии почти никого не пускали. А она уже побывала во Франции, в Германии, теперь вот собирается в Англию. При этих словах она дружелюбно глянула в мою сторону и сказала: «Мне бы твой английский!..» Я только улыбнулась в ответ, у нас с ней всегда были неплохие отношения. Но сейчас она рассказывала обо всех своих достижениях как бы полубезразлично. Ее душа целиком была занята Сергеем. Мы и в школе знали, что она влюблена в него, а он… может быть, тоже, но совсем немножко. Что-то у них там не получалось… А теперь получится? Ей так этого хотелось! А ему, видно,  не очень…
У меня в связи с этим парнем были свои воспоминания. Совсем не любовного или еще какого-то личного толка – чисто учебные. Он, теперь очень большой партийный начальник, то есть, по идее, человек много знающий, в школе учился неважно. И не потому, что был бездельником, как другие, а из-за весьма средних способностей к учебе, что не помешало ему сильно выдвинуться позднее. По партийной линии, но в глазах общества это имело колоссальное значение. Выдвинулся - вот что стало главным. А у меня тут были свои воспоминания. Сколько раз бывало: мы засиживались допоздна. Бывало, нянечка десять раз заглянет в класс, заподозрив что-то не то, но, увидев меня, тут же уйдет: я у них пользовалась абсолютным доверием.
Так вот, Сережа Петренко был, пожалуй, моим главным подопечным, с ним я занималась очень много, по нескольким предметам. Его туповатость огорчала меня, я даже не совсем понимала, как такое возможно. Старалась помочь. И он относился ко мне с большой благодарностью. В тот вечер я почувствовала, что Сергей всё помнит и по-прежнему мне благодарен.

 На Раином вечере слышался смех, счастье, визг от удовольствия. Мне было неловко, могли бы чуть-чуть припрятать свои чувства… Но они считали по-другому, в этом смысле изменились по сравнению со школьными годами очень мало.
Я не танцевала. Но неожиданно меня пригласил на танец Толя Чертков. Не супругу, а меня. Она и бровью не повела, хотя легкая тень пробежала по ее челу. Толя, король из школьного самодельного журнала своего друга и там мой супруг, никогда мне особенно не нравился. Хотя в классе был лучше многих, никакой пошлости себе не позволял. У нас навсегда остались просто дружеские отношения.
Теперь он сильно вырос в ширину, уже слегка облысел, физиономия его лоснилась самодовольством. Мы спокойно танцевали, а я не переставала думать о том, какое счастье, что когда-то не приняла его ухаживаний. Сейчас его явно потянуло на бахвальство, и он с удовольствием рассказал, что прекрасно устроен, у него хороший пост и большая зарплата,  он на отличном счету. Я чувствовала, что с любопытством поглядывает на меня сверху. Точнее – поверх танца. Ожидал, что, услышав о его достижениях, я «сделаю стойку».
А потом его неожиданно потянуло на откровенность. И он сказал, что в общем-то брак с Лидкой у них неважный. Что в свое время он был ослеплен ею как первой красавицей в классе, а еще больше тем, что в нее был влюблен его лучший друг Орлов… Теперь он давно жалеет об этом браке, и дела у них идут так себе, уже собирались разводиться, да тут родился малыш, толстенький, хорошенький Мишуня, в котором они оба души не чают.
Танец закончился, и Толя галантно проводил меня к столу, где в одиночестве сидела его супруга. Она неожиданно улыбнулась мне, очень деланно. Может быть, подумала, что если ее брак будет и впрямь разваливаться, она сможет обратиться ко мне за помощью?
А супруг Чертков вдруг исчез, хотя куда уж можно было исчезнуть в переполненной мебелью и людьми квартире. Возвращаться в комнату не спешил. Лидка разок-другой глянула в сторону кухни. А потом перевела взгляд на меня, и это был совсем другой взгляд, чем минуту назад, зато абсолютно прежний, школьный. Дальше до конца вечера он так и не менялся. Услышав, что у меня почти две профессии, будет две, когда наберу обороты,  она злобно сказала: «Я тоже пишу». Ну да, циркуляры и наказы. А еще приказы и порицания заодно с выговорами. Хотя она не читала ничего из того, что пишу я, поняла, что это совсем другое. Опять я ее обставила! Весь вечер теперь она испепеляла меня прежней ненавистью, но я почти перестала чувствовать ее, пришло безразличие.
Может быть, в тот вечер лучше, чем когда-либо, я поняла, что она ненавидит меня не только из-за антисемитских убеждений, но из-за элементарной зависти. Впрочем, здесь это слилось. И, как обычно считают антисемиты, я «отобрала» у хороших русских людей их таланты…
               
Мне пора было уходить, хотя, вроде бы, никто расходиться еще не собирался.  Сослалась на дом, на мужа и сына, на то, что меня ждут. Никто не просил меня посидеть еще.  Кивнув всем, я пошла к входной двери. Поднялась только хозяйка Рая. Вышла со мной в коридор, повернула ручку замка.
- Наверное, теперь встретимся через год, - сказала мне Рая довольно приветливо. – Ты уже поняла, что мы часто встречаемся. Не реже, чем раз в году. Но вот что: в следующий раз я приглашу Валеру, а тебя нет. Потом наоборот.
Я кивнула: встречаться нам с ним ни к чему. Пока спускалась вниз по лестнице – ждать лифта не хватило нервов, хотелось скорее выйти на воздух, - снова порадовалась тому, что Валерки не было сегодня.
На улице я перевела дыхание и пошла к остановке транспорта. Больше не надо было устраивать представлений, доказывать, как я удачлива, успешна, счастлива во всех смыслах. Я снова могла быть самой собой.
Вечер выдался ясный и теплый. Кругом открыты окна – воскресенье, и жители рабочего квартала отдыхали от трудной работы. Из каждого окна слышалась музыка, песни. Так много, что все они слились во что-то единое. Хотелось поскорее сесть в транспорт и расслабиться, переключиться на свою жизнь. И тут, в крайнем доме пятачка, я услышала столь хорошо всем знакомый голос Высоцкого. Наверное, от неожиданности я даже остановилась. Высоцкий  давно стал всенародным любимцем. Однако власть его не поощряла. И вот так, совершенно открыто, чтобы было слышно и на всю  улицу, его кассеты ставили на магнитофон довольно редко. Сейчас он пел своим  знаменитым хриплым голосом хорошо известную, и тогда, и позже всем знакомую песню:

Зачем мне считаться шпаной и бандитом –
Не лучше ль податься мне в антисемиты:
На их стороне хоть и нету законов, -
Поддержка и энтузиазм миллионов.

Решил я – и, значит, кому-то быть битым,
Но надо ж узнать, кто такие семиты, -
А вдруг это очень приличные люди,
А вдруг из-за них мне чего-нибудь будет!

Но друг и учитель – алкаш в бакалее –
Сказал, что семиты – простые евреи.
Да это ж такое везение, братцы, -
Теперь я спокоен – чего мне бояться!


Подошел автобус. И я вместе со всеми кинулась штурмовать его двери: народу скопилось очень много. Втиснулась с огромным трудом. Пассажиры утрамбовывались долго, потому что их было очень много. Автобус не спешил тронуться в путь, словно водитель боялся, что кто-то пока просто повис в дверях и при движении или повороте может свалиться и пострадать.
И  все эти минуты или секунды Высоцкий пел и пел свою песню дальше:
Когда двери уже почти закрылись, стиснув пассажиров, автобус все-таки осторожно тронулся. Он ехал так медленно, словно и сам водитель, и все пассажиры решили обязательно дослушать Высоцкого. Он не возражал и со всей яростью и как бы недоумением пел дальше.
В ту минуту, когда двери уже почти совсем закрылись, стиснув пассажиров, я услышала последний  куплет, будто специально посланный мне в честь того мероприятия, с которого я теперь ехала домой:

По Курской, Казанской железной дороге
Построили дачи – живут там как боги…
На всё я готов – на разбой и насилье. –
И бью я жидов – и  спасаю Россию!


Потом я не то чтобы скоро забыла об этом вечере встречи, но душа сама отставила его в сторону, отдаваясь обычным моим, в ту пору как раз непростым семейным проблемам. Но нет-нет да вечер вспоминался. Долго: еще целый год или гораздо дольше. Может быть, подсознательно я и ждала, что Рая снова позвонит мне и пригласит на встречу с одноклассниками. И даже скажет что-то хорошее и теплое: ведь теперь были совсем иные времена, чем в наши школьные годы.
Однако ждала я (если и ждала) совершенно напрасно. Никогда в жизни меня на эти вечера больше не пригласили. Думаю, что поскольку время не стояло на месте, что-то менялось и в нашем бывшем классе: одни уходили совсем, другие уезжали  в иные края, а кто-то закопался в нашей жизни.
Но я думаю, что меня не пригласили вовсе не потому, что, так сказать, не хотели огорчать какими-то неприятными обстоятельствами. Они сочли, что я слишком удачлива. Слишком успешна во всем – сами понимаете, сказали бы они, если бы их спросили, жиды все такие, вечно обгоняют нас. Боюсь, что дальше шло бы долгое перечисление того, в чем именно я перегнала их и обставила: что у кого украла, куда и кого не пропустила, где кого обдурила, у кого и что законное для них незаконно  присвоила себе… И выяснилось бы, что, скажем, у Серовой я украла… знания: она же всегда очень хорошо училась, а я ее перегнала. Всех других растолкала локтями на их пути к успеху. Нашелся бы кто-нибудь, кто бы им тут что-то объяснил? Ну хотя бы то, что я ни у кого ничего не украла, а если у них что-то сложилось не так, так дело в них самих, а вовсе не во мне… Думаю, что если бы кто-то защитил меня  – ну хотя бы Сережа Петренко, - его бы тут же затоптали, хотя он у них всех, похоже, был самой авторитетной фигурой – как же, большой начальник и партийный босс.
Они никогда меня не знали. Знали только одно: что я «жидовка и нахалка», каких свет не видывал. Нет, видывал, но «все они такие, сами понимаете».
А в общем я рада, что больше никогда и никого из них не видела. Зачем?