Миг Часть первая

Лиля выиграла в лото. После полторашки пива купила по приколу билетик, мол, чем чёрт не шутит, а он взял да пошутил. Поначалу она не поверила своему счастью — уж больно огромной была сумма. «Нет, этого не может быть… не может быть», — в сомнении повторяла она, раз за разом проверяя и перепроверяя билет, но все числа-циферки стояли на нужных местах.

А когда пришло осознание выигрыша, она вдруг вся зачесалась. Прямо-таки от корней волос до ногтей на ногах. Быстро скидывая на ходу халатик и трусы, она пошла в ванную. Там долго стояла под горячим душем и остервенело тёрла себя мочалкой, будто пыталась смыть с себя тысячи бегающих по телу заходеровских блошек.*

После ванной, лишь укутавшись в полотенце, вернулась к монитору. Закрыв глаза, мысленно досчитала до десяти и, перекрестившись, не спеша, внимательно вчитываясь в каждое слово, в каждую буковку, изучила инструкцию по получению приза.

Пара дней ушла на собирание нужных бумаг. Отправив их заказным письмом в офис лотереи, Лиля погрузилась в долгие, тревожные дни ожидания. Она всё время боялась, что вот позвонят и сообщат о какой-то ошибке, из-за которой выплата выигрыша невозможна. Или, того хуже, напрямую обвинят в подлоге. А по ночам стали мучить кошмары: то в квартиру врываются бандиты с утюгами и паяльниками, то на улице толпа каких-то сектантов окружает её и, хватая за руки, кричит: «Покайся, грешница, покайся! Отдай деньги, отдай!» Но чаще всего снилось, как она забывает чемодан с деньгами в метро. И, в страхе проснувшись, она долго не могла прийти в себя, осознавая, что это лишь сон, страшный сон.


Подобные «весёлые» картины изводили Лилю, превращая ожидание в пытку. Чтобы хоть как-то успокоиться, она по нескольку раз в день глотала «Афобазол», уже проклиная покупку билета.

Через несколько дней, во время работы Лилю от приёмки товара оторвал писк пришедшего сообщения: банк уведомлял о зачислении выигрыша. Она застыла, глядя на экран. Даже после вычета всех налогов сумма была огромной—за красивой первой циферкой шёл солидный ряд нулей.

И Лиля не выдержала. Забившись в угол склада, подальше от коллег, она разрыдалась. Слёзы текли потоком, а перед глазами вихрем проносилась вся её жизнь: первый поцелуй, слёзы матери, когда отец, уходя, собирал чемодан, как она, смеясь, первый раз сама поехала на велосипеде, подростковый аборт, тёплый бабушкин дом в деревне… Размен квартиры, на котором она настояла, чтоб сбежать хоть на край света, в любые жопеня-разжопеня, в самую глухую дыру — только бы не видеть вечно пьяную мать.

Выплакавшись, она умылась в туалете и, почти до конца осознав своё богатство, мечтала до конца смены о том, как вырвется из надоевшей хрущёвки на окраине города. Она уже знала, где купит двухкомнатную, а может, и трёхкомнатную квартиру — давно присмотрела на набережной, напротив крепости, в старом доме с окнами на тихий зелёный сквер.
Но это всё потом, а сначала нужно отдохнуть. Уехать куда-нибудь недели на две, а лучше на месяц.

Дома Лиля, наскоро перекусив, села за компьютер искать, куда поехать отдохнуть. Турция и Египет были сразу исключены — слишком банально. Таиланд — по той же причине. Хотелось отправиться в далёкое-далёко, в экзотическое место.

Может быть, в Микронезию, на Науру или Палау. Год назад она смотрела рекламные ролики на выставке в музее этнографии. Невероятная красота... А может, в Исландию, к гейзерам, расслабиться в спа «Голубой лагуны»... Или замахнуться на круиз в Арктику или Антарктиду...

Примерно через час увлекательного поиска по сайтам турагентств Лилю отвлёк телефонный звонок. Это была Марина. После обычных приветствий и вопросов о делах она спросила:
- Лиль, а ты Машку Механтрихову помнишь?
- Ха! Конечно, помню! - воскликнула Лиля - Захочешь - не забудешь!
- Она к себе, в Израиль погостить зовёт. Может, поедем? У неё трёхкомнатная квартира, с жильём проблем не будет, с едой разберёмся, она и покатать по стране обещала. И с визой теперь не нужно заморачиваться, недавно безвиз ввели.
- А знаешь, поехали!
***
Машенька Механтрихова никогда, не была «гадким утёнком», да и выражение «угловатый подросток» к ней совершенно не подходило. Сразу родившись красивой, она с годами из милого ребёнка превратилась в очаровательную девушку, а затем и в ослепительно прекрасную, уверенную в себе женщину. У многих мужчин при виде неё учащалось сердцебиение и начиналось непроизвольное обильное слюноотделение.

Вдобавок к красоте природа, не скупясь, наделила её острым, цепким умом. Она легко училась в школе и, окончив её с золотой медалью, так же непринуждённо поступила в один из заумных вузов. Там Маша тоже не напрягалась — всё давалось без труда. А на последнем курсе, ближе к защите диплома, вышла замуж, выбрав из сонма поклонников тихого молоденького доцента, обожавшего её до дрожи в коленях. Но, увы, семейное счастье было недолгим.

И года не прошло, как, так сказать, свежи были чернила на штампах в паспортах, случился грех. Вернулся муж-доцент из деловой поездки, а дома — Машенька с любовником. Он как вошёл в спальню с букетом в руках, так и застыл, онемев от увиденного. А супруга, выбравшись из постели и на ходу натягивая трусы, ещё и претензию предъявила: мол, не мог чуть позже прийти, а то кончить не успела. Тут с доцента спал ступор, и он, матерясь, начал хлестать изменщицу по лицу букетом. Та в долгу не осталась: схватив подвернувшийся под руку бюстгальтер и тряся грудью, принялась стегать им как плёткой, особо не заботясь, куда попадёт, прикрикивая: «На! На! На! На!»

Машкин горе-любовник, ещё не до конца натянувший штаны, попытался разнять супругов, но, огребя тумаков в четыре кулака, был вышвырнут на лестничную клетку. Оставшуюся одежду ему выкинули лишь после продолжительных — под матюги и любопытные взоры соседей — звонков и стука в дверь.
После такого выход был один — развод! Детей они нажить не успели, имущественных претензий тоже вроде ни у кого не было, так что развели их быстренько и по-мирному. Однако родители доцента имели свой взгляд. Бывшие свёкор со свекровью заявились со списком претензий, требуя вернуть купленное их сыном обручальное кольцо и всё, что было подарено их роднёй. Маша что смогла отдала, заявив на прощание:
- Да вы хоть сотню лет в Питере проживёте, но как были сельскими куркулями-недоумками, так ими и останетесь. И сыночек ваш такой же: образование получил, а ни ума не нажил, ни культуры не набрался. Быдло и быдло!

Незамужней Машенька оставалась недолго. Через несколько месяцев в какой-то компании она познакомилась с футболистом. Брутальным, профессиональным футболистом. Её сердце растаяло, и она без долгих раздумий согласилась на предложение руки и сердца.

Год замужества прошёл в страсти, любви и обожании, но потом буря утихла, чувства пригасли стало всё как в тихом, застойном болоте. Машенька так жить не могла и не хотела — ей нужен был огонь в отношениях, страсть и безумство в постели. Из-за этого передок, собственно, и дал слабину.

Вернулся муж со сборов, а дома… всё как в анекдотах. Вот только в этот раз игра другая вышла. Вломил левый фулбэк любовникам так, что мама не горюй! Потом и ему самому, и его родне, и руководству команды (не желавшему терять хорошего, стабильного игрока) пришлось изрядно покрутиться-повертеться, задействовать связи и хорошенько тряхнуть мошной, чтобы отмазать парня от статьи.
После этакой жизненной коллизии вспомнила вдруг Механтрихова, что по маме-то она Фрайман, и спешно укатила на Землю Обетованную.

По слухам, её профессиональная карьера резко и круто пошла в гору, вроде бы даже опять замужем побывала, а как на самом деле — поди знай. Но раз зовёт в гости, так чего и не съездить.
***
Израиль… Израиль… Лиле казалось, это где-то в далёком-далёком, где-то там, в Зазеркалье, а оказалось — всего-то четыре часа лёту.

Полётом подруги остались довольны. Летели на большом, новеньком самолёте. Покормили даже ничё так, прилично. А ещё впереди стоящие кресла были с вмонтированными мониторами, и они успели по фильму посмотреть.

- Наш лайнер совершил посадку в аэропорту имени Бен-Гуриона города Тель-Авив, — распиналась стюардесса по громкой связи во время рулёжки к выходу. - Местное время - тринадцать часов восемнадцать минут, температура воздуха - плюс тридцать восемь градусов по Цельсию. Командир корабля и…

- Слышь, Марин, - не дослушав объяву, с удивлением обратилась Лиля к подруге, - я не ослышалась? Это чего, на улице жара тридцать восемь?
- Ну да. Так сказали.
- Хрена се, золотая осень, конец сентября… А мы тут от жары не чокнемся?
- Да нет, ты чего, я читала, у них тут везде кондиционеры установлены.
- Чего, и по улицам понатыканы?
Марина в задумчивости похлопала ресницами:
- Ну нет, думаю, до этого ещё не дошло, но во всех магазинах, кафешках точно есть.
- Ну тогда будем мелкими перебежками передвигаться. Выживем! - подытожила Лиля.

К самолёту подали рукав, и не надо было топать по полю — они сразу же попали в длинный, кондиционированный коридор. В конце он раздваивался, как бы обтекая находящуюся внизу большую лаундж-зону с кафешками и фонтаном посередине. Лиля, засмотревшись, запнулась, нога за ногу, и, чтобы не упасть, с непроизвольно вырвавшимся матюгом ухватилась за поддержавшую её подругу.

- Девушка, ну как вам не стыдно так материться? - вдруг на чистом русском укорил Лилю чей-то голос.

Подружки оглянулись. Кроме стоявшей чуть в стороне темнокожей молодой уборщицы, стыдить было некому.
- Пардон, мадам, - выдавила из себя Лиля, пытаясь присесть в книксене. Пару десятков метров прошли молча, переваривая случившееся.
- Марин, ты поняла чего-нибудь?
- Поняла, поняла… Тут у Моссада глаза и уши везде и всюду, ты за языком-то следи давай!
- Ну да, ну да, - согласилась Лиля. - Как же я позабыла.

Коридор, обогнув лаундж, заметно резко шёл под уклон и заканчивался паспортным контролем. Кабинок с контролёрами было с десяток. К каким-то очереди совсем не было — так, пара-тройка человек, а к другим тянулись солидные хвосты.

- Во, пойдём туда, там народу поменьше, - предложила Лиля.
- Ты читать не умеешь? Там же написано: «Only for Israeli passports».
- А это чего такое? - не поняла Лиля.
- Эх, Лилька, Лилька… Это значит, что только для израильтян, а остальным потолкаться надо.
- А-а-а-а… Вон оно что, сегрегация значит!
- Не сегрегация, а забота о своих гражданах. Думаю, это правильно.
- Ну хорошо, пусть будет заботой. Только Маринк, давай вместе к окошку подойдём, а то сама знаешь, английский у меня не того.

Минут через десять подошла очередь Лили с Мариной. Подойдя к кабинке, Марина протянула пограничнику паспорта:
- Please, our documents.
- Вообще-то у нас подходят по одному, - взяв протянутые паспорта, заметил молоденький пограничник.
- Извините, но подруга мне поможет, переводить будет, - затараторила Лиля в ответ.
- Это с какого же на какой? - изумился пограничник.
Тут до Лили дошло, что контролёр прекрасно говорит по-русски. Выдавив из себя «пардон», она протянула руку за паспортом…
- Ладно, ладно, - остановил её пограничник, - вместе так вместе.
Он полистал паспорта, сверил фото с личностями, покопался в каком-то приборе и спросил:
- С какой целью въезжаете в Государство Израиль?
- Мы паломницы! - вдруг неожиданно выпалила Лиля.
Лицо пограничника приняло озабоченное выражение. Он внимательно посмотрел на каждую из подруг, потом, привстав, так же внимательно оглядел Лилькину «докуда мама разрешила» юбочку и Маринины массивные ляжки, обтянутые весёленькими, в крупных розах, лосинами…
Марина, испугавшись, что вот прямо сейчас, в сей же момент им дадут от ворот поворот, достала из сумки папку со всякими бумажками-документами и затараторила:
- Нет, нет, мы в гости к родственнице, вот у нас и письмо от неё есть! - Она извлекла из папки отпечатанное письмо от Механтриховой-Фрайман, написанное непонятными значками.
Пограничник взял бумагу, а Марина всё продолжала и продолжала говорить:
- У нас всё есть! Всё! И обратные билеты, и деньги есть. Доллары есть. Кредитные карточки есть. Жить будем…
Жестом остановив её, пограничник пробежал глазами письмо, что-то посмотрел на мониторе компьютера, вложил в паспорта синие талоны и открыл турникет:
- Добро пожаловать!

- Лилька, опять хрень молотишь! - чуть отойдя от пункта контроля, набросилась Марина на подругу. - Паломница она… паломница… Знаешь, куда в таких юбчонках паломничают?!
- Знаю! Туда же, куда в таких кальсонах, как на тебе!… Ладно, Марин, ладно, обещаю не ляпать чё попадя! Пошли искать, где чемоданы…

Искать долго не пришлось: на ближайшем транспортёре уже крутились купленные специально для поездки красные, приметные чемоданы с подвязанными к ручкам ядовито-зелёными ленточками. Подхватив их, подруги уверенно направились к зелёному таможенному коридору, и тут Лиля вдруг спохватилась:
- Марин, а ты сало хорошо спрятала? А то ведь евреям его запрещено есть. Вот щас служебные собаки учуют, захомутают нас, и насидимся в кутузке за попытку растления еврейского народа.
- Лилька, где ты тут собак увидела? Где? Да и не бойся, я его по чашечкам бюстгальтеров разложила, там косточки вшиты.
- Молодец, Марина! Сообразила - в твои парашюты полпуда можно спрятать!

В ответ Марина лишь осуждающе фыркнула - мол, балаболка и есть балаболка.

Зелёный коридор миновали благополучно, никаких собак не наблюдалось, только чуть в стороне от прохода несколько таможенников о чём-то оживлённо беседовали. Причём один из них был чернокожим.

Выйдя в зал, где за полукруглым заграждением стояли встречающие — кто с цветами, кто с шариками, некоторые держали картонки с именами или названиями турфирм, — они пробежали взглядом по лицам и не обнаружили свою подругу.
Пройдя через толпу, Лиля с Мариной остановились у стоявшего чуть в отдалении столба. Покрутили головами в надежде всё-таки увидеть подругу…
- Так, Маринка, ты стой здесь, - скомандовала Лиля, - а я пройду, посмотрю, может, Машка, где в стороне стоит.
Сделав круг по залу и вернувшись, Лиля обрадовала подругу:
- Нигде нет! - и тут же спросила: - У тебя хоть её телефон есть?
В ответ Марина отрицательно покачала головой…
- Н-да, незадача… И чего делать будем?
Марина была уже готова заплакать… - Не знаю, Лиля, чесслово, не знаю… - и тут её словно озарило: - А в письме-то, что Машка нам прислала, наверняка адрес есть!

Достав из папки присланное Механтриховой письмо, Марина внимательно изучила написанное…
- Во, Лилька, вроде есть что-то похожее на адрес. Давай ещё немного подождём и, если Машка не появится, пойдём на такси, покажем водителю письмо — может, он и сообразит, куда везти надо.
- Щас! Как же! Разбежалась я… - возмутилась Лиля. - Приедем: «Ах, Машенька, подруга дорогая, здравствуй! Хоть ты нас и кинула, но мы припёрлись». Не, Марин, не, ещё немного подождём - и поедем отель снимем. Какой тут рядом город? Тель-Авив, что ли? Вот туда и поедем. Деньги есть, поселимся в каком-нибудь Шератоне-Моратоне, и лиловые негры по утрам нам кофе в постель будут подавать! С пирожными… Кстати, Марин, а откуда здесь так много чернокожих?
- Не знаю. Сама удивляюсь.

Но развить тему чернокожих не дал раздавшийся за спинами возглас:
- Девоньки! Девоньки!
Обернувшись, Лиля с Мариной увидели Машку Механтрихову. Вернее, не саму Машку, а её увеличенную копию: из облегающей тело легкомысленной голубенькой маечки прямо-таки вываливались и так бывшие немаленькими, но с годами набухшие до размера спелого астраханского арбуза огромные груди, а коротенькие шортики кричаще подчёркивали филейные прелести пятьдесят шестого размера. Вдобавок к наряду на ней шумела, гремела масса надетых украшений: почти до плеч спадающие цыганским монистом золотые серьги, несколько ниток каменных бус, на каждом запястье в тон бусам по три браслета и не меньше двух дюжин перстней-колец на пальцах.
- Девоньки… девоньки, - вдруг расплакавшись, причитала Маша, обнимая и целуя то Лилю, то Марину, - как я рада, что вы приехали… как я рада… Извините, что опоздала, парковку искала…

Те, изумлённые кардинально изменившимся обликом подруги и тронутые её неподдельной радостью, тоже пустили слезу.
На трёх рыдающих, увеличивающихся в прогрессии граций уже стали обращать внимание, и Маша, заметив это и утирая лицо ладошкой, скомандовала:
- А ну хватит слёзы-сопли лить, пошли к машине!
И Лиля с Мариной, схватив чемоданы за ручки, покатили их к выходу, следуя в кильватере волнующих мужской взор перекатывающихся ягодиц.

Выйдя из здания аэропорта, они, моментально покрывшись потом, прямо-таки задохнулись. Казалось, что всё вокруг — люди, машины, автобусы, пальмы перед входом — плывёт в вязко-липком зное.
- Маш, это чего у вас такая осень? - спросила Лиля в относительной прохладе крытой парковки, всё ещё щурясь от яркого солнца.
- Она самая, очей очарование. Вы, девоньки, тут без колпачков на головах не ходите, а то неровен час - закипит ваш разум. Дома подберу вам шляпедроны с полями, чтобы и глаза поберечь.
- Поеду я в город Анапу, куплю себе белую шляпу… - пропела Лиля. - Маш, а зонтиков от солнца у тебя нету? А то б мы с Маринкой как две дамы без собачек по набережной прогуливались бы. А, Маринк, как тебе такая идея?
Марина лишь страдальческим взглядом с осуждением посмотрела на неё:
- Откуда только из тебя столько дури прёт? - и с надеждой спросила у Маши: - У тебя вода случаем есть?
- Есть, Мариша, есть! В машине в холодильнике лежит, вас дожидается. И вообще, по нашей погоде надо много воды пить…
- Ишь ты, - тут же подала голос Лиля, - крутизна-то какая, холодильник в машине!

Маша ничего не ответила. Выйдя из спасительной тени крытой парковки на дышащий жаром асфальт примыкающей к ней площадки, она, явно кокетничая, указала на стоящий у самой бровки автомобиль:
- Вот моя колымага.

Лиля с Мариной остановились и молча пытались осмыслить увиденное. Это был не автомобиль, а какой-то крейсер, линкор на огромных, широченных колёсах. Элегантный, широкий кузов серо-стального цвета с двуглазыми фарами по бокам оканчивался хищным оскалом решётки радиатора. От созерцания чуда автопрома к действительности их вернул окрик Маши, успевшей открыть багажник, в который с лёгкостью поместилось бы полдюжины чемоданов:
- Чего застыли?! Кидайте своё добро, садитесь и поедем.
- Механтрихова, это чё, твоя машина? - выдавила из себя Лиля.
- Ну, я давно не Механтрихова, а Фрайман, и машинка - да, моя, - но тут же уточнила: - Лизинг от работы.
- Ценят тебя, Маша, - поглаживая крышу авто, сказала Марина.
«За сиськи и жопу», - хотела добавить Лиля, но вовремя прикусила язык…
***
Проехав приличное расстояние по аэропорту и миновав КПП с парнями и девчатами, вооружёнными автоматами, машина описала почти полукилометровую дугу по высокому путепроводу и, солидно урча, плавно влилась в поток на автостраде.

Лиля с Мариной, развалившись на мягком, обитом нежной кожей сиденье и наслаждаясь речной прохладой кондиционера, прихлёбывали ледяной «Швепс» из небольшого холодильника между передними креслами.

Маша, уверенно держась за руль, то и дело бросала реплики-воспоминания, на которые подружки не успевали отвечать:
— А помните, девоньки, после школы... А Анапу, Анапу помните?.. Лилька, а у тебя с Витькой всё так же? Не вернулся он к тебе?.. Да, девоньки, да, было время, почудили мы с вами, почудили...

Лиля, участвуя в разговоре и с интересом поглядывая в окно, заметила стоящую на обочине полицейскую машину и спрятавшегося за капотом чернокожего полицейского с радаром в руках.
— Слышь, Машуля, а откуда у вас тут так много негров?
— Да, правда, Маш — откуда? — поддержала подругу Марина.
— Каких негров?! — непонимающе переспросила Маша.
— Ну как каких? — в свою очередь удивилась Лиля. — Вон мент чёрный стоял, в аэропорту то тут, то там они вертелись.
И Марина вставила свои пять копеек:
 — Лильку негритянка чуть метлой не огрела за матюги.
- Какие они вам негры! Они эфиопы, евреи, одно из колен Израилевых!
— Ишь ты, евреи! А с виду и не догадаться! — воскликнула Марина, а Лиля, пожевав в задумчивости губами, промолвила: — Ну да, идут по пустыне два негра, Абрам и Сара, — и тут же добавила: — Ладно, Машка, мы их будем афроиудеями звать.
- Девки! Девки! Вы за языками следите, а то огребёте неприятностей и меня под монастырь подведёте.

В подтверждение своих слов Маша вполоборота зло взглянула на подруг, и в этот момент машину резко повело вбок, тут же заверещал какой-то датчик, а с параллельного ряда раздался истошный гудок клаксона. Мимо пронёсся пикап, водитель которого что-то кричал, стуча кулаком по лбу, явно намекая на умственные способности.
— На! На! — показывая фак, прокричала в ответ Маша. — Кус эмек! Лех тиздаен, хамор!** — и, вытряхнув из лежащей на торпедо пачки сигарету, нервно закурила.

 В машине воцарилась тишина…
— Маш, — подала голос Марина, — мы, конечно, ничего не поняли, но, кажется, ты материлась.
— Да вы что, девоньки, у Марии Яновны третья академическая степень, она что, вам матюгаться будет?!
— Ну да, конечно, конечно, ясен пень: если третья, то тут уже не до матюгов, образование не дозволяет, — подытожила Лиля, и все захохотали.
— Ох, люблю я вас, девоньки, ох и люблю же...









***
Пейзажи за окном сменяли друг друга: то виднелись в отдалении городки и малоэтажные посёлки с домами под черепичной крышей, то мелькали цитрусовые рощи и виноградники, проносились мимо заводы с высокими трубами; огромные, распаханные до горизонта поля сменялись пустыней с выжженной жёлто-оранжевой травой, на которой паслись овцы и дромадеры; иногда виднелись крохотные, на несколько деревьев с грязно-зелёной листвой оазисы и явно насаженные клочки сосново-эвкалиптового редколесья.

Город появился сразу, без привычного для россиян пригорода. Вдруг показались рассыпанные по горизонту, похожие на разобранное Лего разноэтажные бело-серые дома, а прерванное светофором шоссе превратилось в проспект.

Немного проехав в медленно-вязком потоке центральной улицы, свернули направо и дальше крадучись пробирались по узким, часто с односторонним движением улочкам. Лиля с Мариной поглядывали в окно. Вместо ожидаемой картинки полу Шахерезады перед ними предстал пёстрый, разноликий, увешанный рекламными баннерами город. Невысокие в три-четыре этажа грязно-серые облупленные дома с выведенными наружу трубами коммуникаций соседствовали с белокаменными современными высотками. То тут, то там зеркально сверкали средней величины небоскрёбы. Ухоженные, утопающие в цветах и зелени скверики сменялись замусоренными пустырями.

Проехав мимо очередного полукилометрового пустыря, въехали на широкую, застроенную новыми девяти-двенадцатиэтажными домами улицу. Посередине, дважды свернув направо, остановились перед решётчатыми воротами подземной парковки. Маша поколдовала с висящим на брелоке пультом, и ворота плавно отъехали в сторону. Припарковавшись прямо напротив лифта, она, заглушив двигатель, скомандовала:
— Всё, девки, станция Березай — вылезай и пожитки разбирай.
Разгрузились. Поднялись на седьмой этаж и очутились в просторном, на несколько квартир, украшенном цветами и картинами холле. Открыв стальную входную дверь, Маша, чуть отступив, сделала приглашающий жест:
— Заходите!

Вкатив чемоданы в квартиру, Лиля с Мариной с удивлением оглядывались. У входа не было привычной прихожей с вешалкой, обувной полкой и обязательным зеркалом — они попали прямо в большую, почти квадратную комнату с огромным, во всю противоположную стену окном. Слева примыкала отгороженная похожей на барную стойку перегородкой прямоугольная кухня с разделочным столом-мойкой посередине и обеденной зоной на шесть персон.

На полу комнаты лежал толстый ковёр, занимающий почти всё пространство. Из мебели был только мягкий кожаный гарнитур, массивный журнальный столик и обрамляющая, прикреплённый к стене солидного размера плазменный телевизор, хитроумная конструкция из тумбочек, полочек и стеклянных витрин с посудой. Другие стены украшало обилие акварельных пейзажей в красивых рамах.

— Маш, а где прихожая? — удивлённо спросила Лиля.
— Нету. В Израиле так не принято, вход сразу в салон.
— В какой салон?
— Какой-какой… В такой. Вот эта комната и есть салон. Здесь едят, пьют, телек смотрят, гостей принимают и всякое такое прочее.
— А сколько у тебя всего комнат?
— Четыре.

Подружки молча переглянулись, а Маша, видя их удивление, уточнила:
— Ещё спальня, кабинет и гостевая комната. Пошли, покажу.
От салона отходил небольшой коридорчик с четырьмя дверями. Спальня и кабинет были обставлены простенькой икеевской мебелью, а в гостевой вдоль стены стоял большой встроенный шкаф, в углу — зеркало со столиком, и уже были застелены два разложенных дивана.
— Вот, девки, ваша комната. Располагайтесь, топайте в душ: мойтесь, брейтесь, одевайтесь — поедем в ресторан, отметим ваш приезд, выпьем, закусим, чай, не басурмане какие-то.

«Всё, решено: покупаю только трёхкомнатную», — решила про себя Лиля, и тут её взгляд упал на окно. На нём не было ни штор, ни занавесей, а виднелась приоткрытая на три четверти массивная железная дверца.
— Маш, а это чего? — указывая на окно, спросила она.
— А эта комната ещё и бомбоубежище. Как бомбить начнут, сирена заревёт, так мы дверцу и прикроем.

Лиля с Мариной с испугом переглянулись.
— И чего, часто бомбят?
— Бывает, — ответила Маша и, увидев перепуганные лица подруг, добавила: — Да вы, девоньки, не бойтесь, тут стены крепкие, любую ракету выдержат. А вообще, давайте пошевеливайтесь.

Лиля с Мариной вернулись к входной двери за чемоданами, и, пока катили их, Лиля успела шепнуть:
— Ой, Маринка, а не влипли мы часом? Может, лучше в Арктику было поехать …
— Ладно, Лиль, чего сделано, то уже сделано.

Маша, стоя у приоткрытой двери, командовала:
— Распаковывайтесь, берите свои мочалки, ополоснитесь с дороги, душ — вот здесь. Полотенца я вам приготовила — красное и зелёное, выбирайте.
— Моё красное! — тут же заявила Лиля. — Я первая пойду.
— Давай, двигай, а я пока кофе сварю.

Марина, копаясь в чемодане, вспомнила про сало. Придя на кухню, она положила завёрнутый в холстинку шмат на стол:
— Маша, мы сало привезли.
Та при слове «сало» встрепенулась и, развернув холстину, простонала:
— Вы изверги, девоньки, изверги…

Достав из холодильника горчицу, а из хлебницы — начатую буханку чёрного, соорудила приличных размеров бутерброд и, прожевав пару кусочков, закрыв в блаженстве глаза, прошептала:
— Сало… Как много в этом звуке…
Но наслаждение поеданием «наркотика» было прервано топотом босых ног. Голая, с округлившимися от ужаса глазами, в кухню вбежала Лиля.
— Маша… Маша… там в ванной этот! — прерывисто дыша, выпалила она.
— Кто?!
— Не знаю… Большой такой, чёрный! Только мыться собралась, а он в окно!

Маша схватила стоявшую в углу швабру, и они гурьбой отправились в ванную. Там на стене сидел большой, почти с пол-ладони, таракан.
— Тьфу ты! — облегчённо выдохнула она. — Это ж таракан! — и смахнула его шваброй.

Тот, падая, вдруг раскрыл крылья и с жужжанием полетел к двери.
— А-а-а-а-а-а-а-а! — в страхе закричала Лиля и, расталкивая подруг, побежала прочь.

Те, поддавшись панике, ринулись за ней. В комнате Лиля зацепилась за край ковра и, падая, схватилась за Марину, увлекая её за собой. Они очутились на ковре, причём Марина придавила своими телесами худенькую Лильку. Несколько мгновений, тяжело дыша, они так и лежали лицом к лицу, пока не услышали окрик подруги:
— А ну, лесбиянки, хорош тут порнуху устраивать! Ночи вам не дождаться?!
— Да мы случайно! — вставая, огрызнулась Лиля.
— Знаю я это ваше «случайно». А вообще, пошевеливайтесь — в кабак поедем, отметим.
***
В ресторан поехали на такси.
— В Израиле попасться выпившим за рулём равносильно гражданской смерти, — пояснила Маша вызов такси. — Вышкурят, высушат, на сучок повесят и права отберут.
— Чего, и за самую малость? — поинтересовалась Лиля.
— Нет никакой малости! Всё — выпил, попался, и гаси фонарь, сливай воду.
— Серьёзно, однако…

В предбаннике ресторана толпился говорливый народ. Слышался смех, громкие возгласы, тут и там проскакивала русская речь.

Лиля с Мариной непонимающе переглянулись.
— Машуля, а это чего за сборище голодающих? — поинтересовалась Марина.
— Аха, они чего, с голодного края? — поддержала подругу Лиля.
— Скажите тоже! — возмутилась Маша. — Одно из основных развлечений еврейского народа — поесть. У них столики заказаны, вот они и дожидаются, когда позовут.
— И ты заказала? — опять спросила Лиля.
— А как же.

Минут десять прошли в ожидании и беспредметном трёпе, пока цыганистого вида официант не пригласил их в зал. Усадив подруг за сервированный стол с кувшином ледяной воды, он раздал меню и скрылся в глубине зала.

— Так, девоньки, чего есть будете? — раскрывая меню, спросила Маша. — Если чего, там в конце и на русском есть, так что выбирайте.
— Ладно, Маша, ты давай на своё усмотрение заказывай, — сказала Марина. — Да, Лиля, мы ей доверяем?
Лиля согласно кивнула.
— Ну тогда закажем шуарму. Знаете, что это такое?
— Ой, Машка, ну ты даёшь! — возмутилась Лиля. — Да у нас эта шаверма на каждом углу!
— Не шаверма, а шуарма! Это, как в Одессе говорят, две большие разницы.
— А какая разница-то?
—Такая - эту вашу шаверму из помойных котов делают.
— А вашу шуарму — из кобелей!
— Девчонки, девчонки, ну что вы, на самом деле, из-за ерунды завелись, — вмешалась Марина. — Заказывай, Маша, что-нибудь на свой вкус.
— Не хотите шуармы — вон тут есть спагетти с морскими тараканами, будете?
Лиля с Мариной отрицательно замотали головами.

— Ну тогда берём микс — из цыпочек, индюшатины и баранины. Да поподжаристей!
Пока Маша, делая заказ, общалась с официантом на их абсолютно непонятном, гортанном языке, то и дело повторяя «беседер» и «тода раба», Лиля внимательно оглядела зал.

Чуть наискосок сидела шумная компания молодёжи; за большим столом, явно что-то празднуя, расположилась семья, в отдалении солдаты с оружием отмечали какое-то радостное для них событие, а в дальнем углу за маленьким столиком на двоих, с ополовиненными бокалами вина, абстрагировавшись от действительности, сидела влюблённая парочка.

Глядя на парня с девушкой, Лиля вспомнила девятый класс, влюблённого в неё Витю — паренька из параллельного, кафе-мороженое, как они безмолвно сидели перед опустошёнными креманками и, глядя друг на друга, нежно поглаживали руки. С ним-то и случился первый раз. Первая любовь и первый раз. И вспомнилось Лиле, как потом, встречаясь то тут, то там — по чужим квартирам, на холодных пустующих дачах, в коммуналке у алкаша дяди Миши, сдававшего комнатёнку на час за бутыль портвейна, — они после секса лежали обнявшись и мечтали о свадьбе, о том, какая у них будет замечательная семья с двумя детьми…
Но мечты остались мечтами.

 Витина мамаша, прознав обо всём, заявилась к Лиле домой и орала так, что было слышно на весь подъезд: «Чтоб ты, сучонка, пьяное отродье, отстала от моего сына! Чтоб у тебя, уродины, и мыслей о нём никаких не было!»

Витя пошёл было против матери, но его быстро обломали — отправили к родне на другой конец страны, и, как в народе говорят: «С глаз долой — из сердца вон».

Сначала он чуть ли не ежедневно писал нежные письма, Лиля отвечала на них, потом письма стали приходить всё реже и реже, пока совсем не перестали.

А через пару лет прошёл слушок, что женился он — родня ему, так сказать, ровню подыскала.

От воспоминаний к действительности её вернул Машин голос:
— Лиля! Лиля! Ау, ты где? Очнись, стол накрыт…

На столе стояли миски с салатоми и хумусом, блюдо с исходящими паром лепёшками, три солидного размера тарелки с шуармой, жареным картофелем и маринадами, а перед каждой тарелкой — по высокому бокалу с пивом и по наполненной чем-то прозрачным стопочке.
— Это чего, водка? — поинтересовалась Лиля.
— Почти. Арак это, убойная вещь.
— Эх, Машуля, ты хоть и Фрайман теперь, а славянские корни всё одно выпирают: пиво без водки — деньги на ветер!
— Точно, Лиля, точно… Ну, девоньки, давайте, за встречу! Спасибо, что приехали… спасибо…
— Тебе, Маша, спасибо! — наперебой заговорили подруги, перебивая друг друга. — И мы рады тебя видеть! Хорошо, что встретились, мы ж родные люди…
Они дружно чокнулись и выпили арак.
***
— Девоньки, Лиля, Марина, просыпайтесь, вставайте, кофе уже готов, — стоя в дверях, командовала Маша.
— А сколько времени? — не открывая глаз, в полусне спросила Лиля.
— Шесть уже.
— Ой, а чего так рано? Дай ещё поспать.
— Вы чего, спать сюда приехали?! Мы в Иерусалим поедем, туда пораньше надо приезжать, а то паломников набежит — не протолкнуться будет.
Лиля, пробормотав что-то нечленораздельное, окликнула подругу:
— Марин, а Марин?
— Ну? — тоже в полусне откликнулась та.
— Давай ты первая иди в душ, а то мне боязно: вдруг там опять этот ужас, летящий на крыльях.
— Ну спасибо, Лилечка, спасибо, подруженька… Ей боязно, а мне, значит, нет…
— Не бойтесь, никого там нет, — прервала их пререкания Маша, — я только что из душа.
Марина откинула одеяло и, сделав усилие над собой, поднялась:
— Ладно, уговорили, пользуйтесь моей добротой…
— Вот и славно, только, девоньки, поскромней оденьтесь, в храм Божий пойдём.
— Да и ты, Машка, трусы на юбку смени, — не преминула подколоть Лиля.
В ответ Маша только осуждающе закатила глаза:
— Я на кухне, жду.

Позавтракали на скорую руку — кофе с бурекасами.

После Маша заставила подруг переодеться, раскритиковав уж слишком открытый сарафан Марины и брюки в мелких васильках, плотно облегающие тощий Лилин зад. Тем пришлось облачиться в джинсы и блузки с длинными рукавами. В придачу Маша выдала каждой по соломенной шляпе с большими, защищающими от солнца полями.
***
Сначала ехали уже знакомой дорогой по пустыне, но через полчаса свернули на широкую, петляющую сквозь лесистые склоны гор автостраду. Подъёмы сменялись резкими спусками, то справа, то слева проносились ухоженные, утопающие в зелени и цветах посёлки, а в одном из них сверкал золотом обрамлённый четырьмя минаретами купол мечети.
— Машуль, это чего ещё за Султан Ахмед? — удивилась Лиля.
— Мечеть, тут черкесы живут, а они мусульмане.
— Черкесы?! — удивлённо воскликнула Марина. — А как они сюда попали?
— Вот именно — как? — поддакнула Лиля.
— Так со времён Османской империи жить и остались, они у турок в армии служили. Алленби в Первую мировую тут туркам по шапке дал, империя развалилась, турки — домой, а черкесы остались.
— Как сложно, — протянула Лиля, — турки, черкесы, Алленби какой-то…
— Историю учи, Лиля, историю.
— Окей, Машка, вот как вернусь, так и начну. Целыми днями в библиотеке сидеть буду, про Алленби вашего да про черкесов читать буду, глядишь, и женишка там подцеплю.
— Ага… Лысого, с хроническим простатитом… Хи-хи-хи… — уточнила Марина.
— Ладно тебе, хорош подкалывать. Ну было, ну и чё теперь…
— Ээээ, Лильк, чего за жених-то был? Потом расскажешь, — попросила Маша.
— Да чего рассказывать-то? Интеллигенция, доцент! Цветочки дарил, в филармонию водил, в кафе кофием с пирожными поил, а как до дела дошло, так… тьфу. А потом спать не давал, всю ночь в сортир бегал. Хорошо хоть не обоссался.

Машина аж качнулась от смеха.
— Бедняжечка, — сквозь слёзы выдавила из себя Маша. — Где ты хоть такого подцепила?
— В библиотеке, — опередив Лилю, сказала Марина.

Захохотали так, что чуть аварию не устроили. Маша непроизвольно ударила по тормозам. Ехавшее позади авто разразилось истерическим гудком, а из открытого окна соседней машины донёсся отборный мат.

— Так, девоньки, теперь помолчим немного, — отсмеявшись, попросила Маша. — В город въезжаем, а по Иерусалиму кататься — тот ещё квест.

Около получаса то неслись по проспектам, то с осторожностью пробирались узкими петляющими улочками с припаркованными с двух сторон автомобилями, пока не выехали на широкий бульвар, ведущий к вратам Старого города. В конце бульвара в стене показался въезд на подземную многоуровневую парковку. Получив из автомата парковочный талон, Маша, ловко пропетляв внутри, остановилась прямо напротив лифта:
— Всё, прибыли, дальше пешочком.

Поднявшись на лифте, вышли на белокаменную, сверкающую витринами торговую улицу.

— Так, девоньки, на витрины не пялимся, — командовала Маша, — потом прогуляемся по магазинам, приценимся.

Пройдя по пешеходному мосту, нависшему над оживлённо шумящей автострадой, сразу же попали в Старый город, и уже только припаркованные на мощённой грязно-серым камнем площади автомобили да разноцветные вывески лавочек на жёлто-серой древней кладке домов связывали с действительностью. А когда, следуя за Машей, через пару сотен метров свернули в узкую, похожую на тоннель улочку, то, как бы сразу перенеслись на пару тысячелетий назад.

В ранний час многие лавки и магазинчики были закрыты, а работающие поражали разноцветным многообразием товаров. В крошечных лавчонках, размером два на два метра, как-то умещались шапки-панамки, платки-накидки, свечи, иконы, керамика, ритуальная посуда, плетёные сандалии, религиозные сувениры, открытки с пейзажами Иерусалима…

Ведомые Машей, Лиля с Мариной, пройдя пару минут по улочке, свернули в какой-то изломанный проход и, спустившись по ступеням, вышли на небольшую, мощёную камнем площадь.

— Ну вот, девоньки, мы пришли.
— Маш, а куда это мы пришли? — удивлённо спросила Лиля.
— Как куда? — изумилась та в ответ. — К Храму пришли.
— Какому Храму?
— Какому, какому, — раздражённо передразнила Маша, — Гроба Господня, вот к какому.
— Да где же он?!
— Вот, вот прямо перед вами, две ступеньки спустись и иди.

Лиля с Мариной как-то разочарованно смотрели на невзрачный, выложенный из серо-жёлтого прокопчённого камня портал с треснувшей колонной. Лиля вообще была в шоке, для неё главный храм христианства должен был быть выложен из гранита и мрамора, с фресками на библейские темы над входом, со сверкающим золотом куполом, а тут…

— Ну так вы пойдёте? — вопросила Маша, удивлённая поведением подруг.
— Пойдём… пойдём… — загомонили они в ответ. — А ты?
— Не, девоньки, я не пойду. Я хоть и агностик, но еврейка, нехристь, не надо мне туда. — и, запнувшись, спросила: — А вы-то крещёные?
— Крещёные… крещёные…
— Ну так и идите. Голгофа сразу справа будет, а Кувуклия потом слева. Я вас в кафе буду ждать. Как выйдете, так под арку налево.

Сразу у входа, справа, поднималась крутая лестница с выщербленными каменными ступенями. Лиле пришлось помогать себе руками, чтобы взойти по ней. Наверху, на небольшой площадке, в одной стороне шла служба на незнакомом языке, а в другой — стояла тихая очередь к распятию, мерцавшему в свете свечей.

Люди, дождавшись своей череды, падали на колени и, почти полностью скрываясь под низким мраморным престолом, молились. Лиля вдруг почувствовала, что весь мир вокруг перестал существовать. Осталось только золочёное распятие. Время остановилось — не было ни до, ни после, а лишь этот бесконечно растянутый миг… Мягкий, терпкий аромат ладана и дрожащий свет свечей заставляли её трепетать от благоговейного страха и радости.

Когда подошла очередь, она опустилась на колени и, прильнув к святыне, беспрестанно шептала:
— Господи… Господи… Господи…

В этот миг её накрыла волна благодати. Ей хотелось остаться так навсегда, боясь, что стоит только встать — и пропадёт чувство необъяснимого счастья и лёгкости. Она не помнила, сколько так простояла — может, минуту, может, вечность. Но стоящий рядом монах мягко потрепал её по плечу, указывая на ждущую очередь.

Она медленно поднялась, чувствуя себя переполненной до краёв чашей. У свечного ящика Лиля достала из сумочки первую попавшуюся купюру, опустила её в прорезь для пожертвований и взяла две свечи. Затеплила их на заполненном песком подсвечнике, вспомнив давнее правило: одну — «О здравии», другую — «Об упокоении».

Осторожно спустившись, она оказалась в полумраке притвора. Прямо перед ней лежала закованная в розовый мрамор плита, над которой теплились восемь лампад. Вокруг несколько женщин стояли на коленях и тихо шептали молитвы. Лиля не знала предназначения этой святыни, но она всё равно наклонилась и коснулась ладонью прохладного камня. Пальцы тут же стали влажными от душистого масла, которым была натёрта плита. Лиля на миг замерла, прислушиваясь странному ощущению — холоду, маслянистой гладкости и чему;то ещё, чему не находилось слов. Потом отстранилась, поднесла руку к лицу и поцеловала кончики пальцев, ощутив сладковатый аромат благовоний, напомнивший бабушкин дом в деревне с горящей лампадкой перед иконой в углу.

Пройдя немного вперёд, она очутилась в наполненной разноязыким молитвенным шёпотом ротонде, посредине которой находилась святая святых — Кувуклия. В стоявшей туда небольшой, но плотной очереди Лиля увидела Марину, о которой совсем позабыла. Та, увидев подругу и чуть подвинувшись, сделала приглашающий жест перед собой. Лиля подошла. В очереди никто не возмутился, перед святыней для людей это было неважно — каждый мысленно уже вознёсся над мирской суетой.

Стоя в очереди, Лиля вся трепетала. Ей казалось, что ещё немного — и её жизнь разделится на «до» и «после», а в мыслях она покаянно судила себя: «Как я живу! Как я живу! Как лысый хрен на блюде. Куда несёт, туда и качусь. Зачем, для чего эти посиделки в барах, эти пляски в клубах? Пивные вечера перед телеком с дебильными сериалами, череда одноразовых пихарей… Ну почему? Почему я не вышла замуж за Толика? Ведь звал же, звал! Ах, шепелявый он… Эх, дура я, дура! Всё! Решено! Вернусь — куплю квартиру и рожу ребёнка. С мужем, без мужа, но рожу. Ещё не старая, всего-то тридцать четыре — выращу…»

Скоро подошла очередь. В первой крошечной комнатке на возвышении горела свеча. Лиля, подержав над пламенем ладони, протёрла лицо, физически ощущая, как вся тяжёлая жизненная пыль спадает с неё. А в самом приделе Гроба Господня она, упёршись лбом и распластав руки на ложе, просто молчала — не в силах выговорить ни слова.

Выйдя, Лиля подождала Марину, и они молча пошли к выходу. Как и говорила Маша, пройдя через арку, они очутились на шумной, суетной улице, где сразу же слева увидели подругу. Та сидела в кафе с сигаретой перед чашкой кофе. Маша внимательно посмотрела на них, понимающе покивала головой и сказала:
— Садитесь, девоньки, попейте водички.
***
Примечание:
*"Все ненавидят мандовошек, а мне их жалко, бедных блошек…"
Борис Заходер
**— Кус эмек! Лех тиздаен, хамор! (набор ивритских нецензурных выражений)

окончание следует