Лев

                Лев

                из насущного



   Мерцание красно-синих флажков. Несмолкаемый гул толпы. Росчерки прожекторов. Улыбки, глаза, взмахи рук, взволнованный кашель. Водопады шаров, вьющиеся облака конфетти. Надрываясь, звенит микрофон. Громадный куб зала, стены - высокие скалы, яркие электрические небеса наверху. Льёт люстра-солнце оттуда оранжевым и голубым. Синие, длинные тени притаились в углах. Выпиты лимонады, съедены бутерброды - пора начинать. Ждут, тянутся лица, туда - к трибуне на сцене. Вот-вот... И - взорвался аплодисментами  зал, кинокамеры выгнули шеи, завертелись стеклянные линзы, грохнули усилители, заизвивались змеями провода, обрушился шквал ослепительных вспышек. Затрепетали в руках странички флажков. Ураган рукоплесканий всё громче, радость на лицах - всё ярче; все встали, шелест одежд, стук кресел. На сцене из бархатных штор возникла вереница одинаковых, точно сделанных под копирку, женщин, мужчин, торжественно полилась к длинному столу президиума. Расселись, шепчутся, бросая важные взгляды в зал. К трибуне вышел некто один: элегантный двубортный костюм, военная выправка: высок, прямая спина, широкие плечи, чеканная поступь, вздёрнут гордо и высоко выбритый начисто подбородок. Сверкая взглядом из-под густых кустов бровей, глядит просветлённо в зал, вверх поднял ладонь, унимая восторженно рукоплещущую толпу. "Внимание, внимание! Тише, товарищи, господа!"- выдул с упрёком трубочкой губ председательствующий в микрофон. Орут неуёмные горла, плещут ладони. "Он... Это - ОН!.. Ах!.." Фотокамеры - солнечные протуберанцы. "Граждане! Дамы и господа! Сёстры и братья!" Флаги, знамёна - красное, синее, белое - новое, чистое. Ещё громче, выше, сильнее! Все вместе! Только вперёд! Красное, красное, синее, атлАс и парча, золото и серебро. "Тише вы, тише! Слово предоставляется..." Дамы задыхаются от восторга, едва не теряют сознание. Прижались друг к другу плечами. Любовь, единение. Глаза пылают радостным пламенем. Улыбки. Лучи. "Да здравствует... Ура!.." Кто "да здравствует" - не слыхать из-за грома толпы. "Неужели - он? ОН САМ!" "Тихо! Да тихо же!" "Голосуйте!.." "ОН - наше будущее!.." "Демократия! Равенство! Свобода! СВОБОДА!" "Наш будущий президент!.." "Наш до мозга костей, телом и всей праведной, светлой своей душой" Хлещут ладони. Тысячи рук, тысячи глаз. Ухает оркестровая медь, бьёт барабан, все поют гимн."
   И вдруг - тихо. Светлый и добрый лик, лучатся глаза. Гладко зачёсан. И - начал. "Новое время, дамы и господа, товарищи... Пусть нам злобно мешают... У них ничего не получится... Каждому человеку мы предоставим свою дорогу... Миллионы разных путей, но всё-таки - вместе... Завтра - всё лучше и лучше... Забота о ближнем... Настоящее равеноство... Братство... свободный выбор людей... " Свобода! Ура! Дамы, обнявшись, едва не рыдают. Круплые планы слёз и прижатых к груди в обожании рук - в прямой телевизионный эфир. Хлопнув, пышно взрывается конфетти. "Все - в вестибюль голосовать! Бесплатно - шампанское и закуски!" Выйдя из-за трибуны - приветствует всех взмахом руки.

   Выкрашенные в зелёное стены. Железные, исцарапанные шкафы. Мутный плафон под потолком. Ряды - бок в бок - заряженных автоматов. Вещевые мешки. Комуфляж, скрытые масками  лица, железные каски - круглые, бритые, одинаковые в них черепа. Гремят об пол, как гантели, ботинки. Углы, пермычки, скамейки. Железо, железом. Патронные ящики. Подсумки. Брезент. Один со звёздами на плечах команды даёт, точно хлещет кнутом: "Заправиться! Марш-марш бегом! Быстрее! Быстрее!!" Ногами врос в пол. Железные люки звенят, точно крылья чудовищных насекомых. Зелёное. Красное. Синее.

   Мерно постукивают часы на стене. На столе в комнате - бутылки, фужеры; ярко, как чешуя, поблёскивает стекло. Залитая скатерть синим лунным лучём из окна. Темно. На тарелках остатки еды. Ваза с фруктами - апельсины, яблоки, зубчатый ананас. Вилочки и ножи. Пепельница, сто погашенных сигарет. Салфетки. Недопитый наполовину фужер. Вино - бордовое, тёмное, кровь. На полировке серванта - фото. Двое, он и она. Он - в военном, дубовые ветви в петлицах. Улыбаются, счастливы. Пакеты, коробки, ажурные ленты на них. Открытка, золотом выведено на ней - "Поздравляем!" Стены. Книги. Треугольник луны за окном. Синей густой сметаной залиты полы. Тёплый ветер влетает в окно, гардины тихо плывут. Катятся за стеклом в неведомое тёмные облака. Лунный снег на ветках, на листьях, прозрачный, почти голубой. Грустно сверху смеётся ночная девица с бледным, круглым лицом. Свет - там, в коридоре. Разноцветные витраже на двери - красное, синее, жёлтое, бирюза. Быстро - две тени в квадратном проёме двери. Широкие плечи, гладкий зачёс чуть волнистых волос, облако сигаретного дыма. Шёпот и тихий смех. Он и она. "Ты устал? Такие шумные гости..." "Нет... В общем - да, немного... Забавные, милые..." Затяжка, по-военному пепел сбивает в ладонь. Короткие, чистые ногти, пальцы плотно прижаты один к одному. Слов дальше - не разобрать. Шепчут, хохочут, нежно мурлычут. Она, теперь громче, тихо зевает: "Что ж, спать? Завтра разберём весь этот ужас..." Открыв дверь, заглядывает в тёмную гостевую. "Да, надо спать... Много дел завтра будет..." Он - гладко выбрит, выпуклый лоб, тяжёлый, каменный подбородок, на лбу - барашек волос; живые глаза, в них ум и расчёт. Воротник белой рубахи распахнут, чёрные брюки, узкие сильные бёдра, высок. На ней - вечернее длинное платье в серебряных блёстках, взбитая лаком причёска; красива той красотой, остаётся которая от былого у печально стареющих дам. Что-то протяжное в её карих глазах, как крик - на мгновение.
   В спальне, забравшись в постель, гасят торшер. Его голова на подушке, закрыты глаза. Синий свет из окна на лице. "Ты спишь?" "Что?"- он открывает глаза, повернулся. "Я говорю, ты меня ещё любишь, Лев?" Скрипнув пружиной, поднялся, сверкнул у окна зажигалкой; раз-другой глубоко затянувшись, тут же гасит оранжевый огонёк. Она ждёт ответа, на локоть привстав. "Конечно же, что за вопрос? Давай будем спать." Снова грузно ложится. Она долго не спит, уставив гдаза в потолок, слушая, как муж что-то бормочет во сне; тихо встаёт. Брызнули искры. Полные губы, бледная маска лица, тонкий нос, хищно раздвинуты ноздри, облачко дыма. Хитрость? Усталость? Загадочно прошептала: "Да, это вопрос..." Вскинула прядь со лба, пальцы дрожат. Там, за дверью, в синей полоске луны незаметно протанцевала чья-то длинная тень...

   Комната - тёмный, холодный, разброшенный рот, стены чуть припорошены голубым. И... Брызнул свет... Так много, так ярко... Лужайка... Зелёное, жёлтое, белое... Шапки деревев... И - нимбы, океан ожирелий и полуколец... Дети... Качели... Так медленено и так быстро...

   Окно. Розовым и фиолетовым утро рассыпалось за стеклом. Здесь, в комнате, - ещё ночь. Но вот -  минута бежит за минутой - свет является и сюда. На стенах - картины, ровные линии рам, улыбки сердец, сюжеты растроганных чувств, одно, другое и третье. В ромбах ковёр, лоснится упругая шерсть, бордовое, жёлтое, красное. Высокое зеркало нахально, алчно блестит, в нём - мерцание точек, вещей. Вдруг - чуть припухшее ото сна лицо, пышные волосы на плечах, рукой прикрыла глаза. Часики мирно - тик-так - хлопают на стене. И тут - перевернулась комната, завертелись упакованные в плоскость на стенах миры. В глазах - восклицательный знак ужаса и удивления: на столике перед зеркалом... Пистолет? Пистолет! Пи-сто-лет!! Чёрное чудище, тяжёлое и мускулистое, злое, с коротким хоботом носа. Она оглянулась, и - полетела вместе со стулом назад, поскакала на руках и ногах прочь из комнаты, страшно, по-обезьяньи... Орала... Орала... Простынь, подушка - всё в красном, волосы смазаны - скользкое, липкое, круглый глаз с тёмным мутным зрачком выскочил из орбиты на лоб... Внизу на пол натекло, чёрное, глянец. Рука свесилась вниз, в пропасть, в сам ад... Орала, хрипела... Носом уткнулась в чьи-то ботинки. Взгляд вверх - чёрный пиджак и под ним ремни кобуры. Охранник... "Васенька... Там - Лёва... Лёву... Убили... Я - не могла... Ты что-то слышал, ответь?" "Уснул, как на зло... Ничего..."- виноватый взгляд в пол; брови, глаза, штришок в них - спокойное, холод. Наклонился, поднял лёгкое, тонкое тело, точно пушинку, прижал, огладил лапищей по растрёпанной голове: "Разберутся, хозяйка..."

   Пустая, гулкая комната. Стол, стул, шкаф, табурет, зарешёченное окно. Настольная лампа на тонкой ноге. Свет из неё как-будто размазан. Вата пятен. Всё - серо, точно кончились краски. У окна - человек в серой рубашке. Погоны. Майор. Встал, скрипнув стулом, утонул под окном в конвульсии света. Лыс, невысок, толстопалые руки сунул за спину. Почти растворился в громадном окне, безмолвно уставился в белое, в молоко. В центре комнаты женщина - прямая спина, узел волос на затылке; кофта, юбка, чулки - всё чёрное, руки сложены на коленях. Она. Заплаканные глаза. Вся в себе. Постарела. Лицо белое, восковое. "Я - майор Чепурной, Станислав Сергеевич. Буду вести ваше дело." Не оборачиваясь, майор монотонно твердит: "Сознайтесь, Раиса,- убили. Зачем? Такая жестокость... Мужа... Как вы могли?" Она, слабым, потерянным голосом: "Не знаю, не помню... Много выпили... Голова кругом пошла... Кажется, мы с Львом, как обычно, повздорили, он был груб..." "Кажется, или - точно? В сердцах вытащили его пистолет из кобуры и - ага... Спящего, беззащитного..." Подошёл к ней. Неприятно навис. Лысый покатый лоб, одутловатые щёки, узко посаженные глаза над вздёрнутым носом. В висок ей глядит, вот-вот - и укусит. "Я не..."- качает она головой.  Вдруг яростно зачастил: "Убили, убили... убила... скажи, кто послал? Ну - говори!" Точно кнутом хлещут слова, она отвернулась, слёзы в глазах. "Не помню, не знаю!.." Он, успокоенно, спустя пол-минуты: " Ты... Вы были пьяны, не помните ничего... Просто - пьяны, да? Под воздействием аффекта, так сказать... Все вы так говорите... Это пройдёт. Вспоминайте. Вспоминайте же, чёрт вас возьми!" Побежал по кругу под стенами комнаты, застучал каблучками. Серое, мутное, нудное, неинтересное. Подбородок её сжался горько: "Да, да... Наверное, я виновата..." "В чём? В чём?"- он подбежал, снова склонился над ней. "В том, что убили? Так и запишем: по собственному признанию..." Сел за стол, вынул ручку бумагу, положил напротив неё. "Так, давайте пишите: я, такая-то и такая, признаюсь в том... Ну?" На улице пробежал, проурчал грузовик, вздребезжало стекло; за стеной дробно, проворно стучала, печатая, электромашинка. Смех, голоса - приглушённо. "В том виновата..." "Ну?" "... что мало внимания уделяла ему... Он был прав..." "Тв...ма..."- сквозь зубы выругался майор. Не видит его, отвернулась в окно. Взгляд - глубок и прозрачен. Свет, и чёрный обод вокруг окна. "У вас ничего не выйдет, Татлина, вам не удастся следствие обвести вокруг пальца. И не таких видали. Улики все против вас. Отпечатки на оружии - ваши."- чёрные, самодовольно раздутые ноздри, бегающие бусинки глаз, по бокам головы - два острых рога; бычья, круглая шея; губы - тонкие шпаги. "Ну же?" Какие-то росчерки у неё перед мысленным взором... Вечер, лица, улыбки, тосты, вино, сигареты, приветственные важные речи, восторги, снова - вино, много вина... Лев, выше всех, породистей, красивее, герой... Спокоен и сдержан, больше - молчит... Весь этот маленький мир вертится только вокруг него... Дамы вьются над ним, как мотыльки, трепещут ресницами; он спокоен и взвешенно молчалив... Ревность - острым уколом ей в сердце... Он ей не верен? Он изменял? Возможно... Наверняка... На неё он не смотрит совсем  - только на этих, на них... Ревность, потом вдруг - глубокая, неуёмная злоба... "Понимаете, я не помню, провал... Полоса, чёрное..." Снова возник; как чёрт из-под земли, вылез рядом: "Но могли ведь, могли?  Согласитесь! Натянутые отношения... Он - востребован, знаменит... А вы - его слабая тень... Женщины... Ведь были у него другие женщины, м-м? О, ревность - страшная штучка..." "Замолчите... Как вы смеете так говорить?.. Он честен, я это знаю..." Она негодует. "Честен... был..."- майор добавляет с ехидством, в растяжку. Глухие колючие стены. Скачет короткое эхо. Тяжёлые, набухшие темнотой потолки. Серое, страшное. "А?"- слёзы дрожат у неё в глазах: был? как это - был? что - его уже нет?.. Абсурд... Ей точно к сердцу пальцами прикоснулись, сжали. Больно. "Хватит, Татлина, в игры играть. Вы же знаете, кто был ваш муж? Страна потеряла нового лидера..." Слабо: "Хватит..." Он, ещё ближе к её лицу: "Ваньку валяете!" Требовательней, сильнее, почти закричала: "Прекратите же издеваться! Хватит!" Майор беззастенчиво улыбается. "Ночь, комната, вы и он... Вы что - шутите? Так просто... Вокруг - ни души... Тихо поднялись... Вы знали, где лежит пистолет... Отпечатки - громовая улика... В общем, тут дело ясное..." Дрожащей рукой - ко лбу; закрыться, исчезнуть, уйти... "А теперь - слушайте! - главное..." Он на шаг отошёл; холодно, с расстановкой: "Кто вас надоумил на этот страшный поступок? Кто подтолкнул? Одна вы не могли на это решиться. Кишка тонка. Здесь чистой воды заговор. Такая потеря... Поймите, им на вас наплевать, вы - пешка... Кто?" Оскалил мелкие, острые зубки. Восхищён своим неожиданным ходом. "А, Татлина? Кто-то из его оппозиции? Рвутся к власти, мерзавцы..." Наклоняется к ней, прицелился хитрыми глазками в самую душу. "Или всё-таки - личное?" Плечи у неё трясутся, закрыла руками лицо. Победно уселся сверху задом на стол, ногой в сапоге гадко в неё замахал. "Ведь вы же желали его смерти, честно скажите?" Она тихо, беззвучно рыдает. "Да..." "Ну вот видите... Зачем надо было комедию ломать?.." Майор, весело спрыгнув, принёс ей стакан воды.

   Прихожая облита ярким электрическим светом. Высокие, под потолок, небоскрёбы шкафов. На кухне - чуть в сторону - в раковине горы немытой посуды, абажур-жёлтый месяц  отлит в чёрном зимнем вечернем окне. Люди, женщины и мужчины, толпятся у шкафов, набрасывая на плечи плащи. Раскрасневшиеся лица, не в меру громкие, развязные голоса. Пошловатые шутки, не смех - лошадиное ржание. Разъятые рты, полны белого мрамора фальшивых зубов. Дамы тонкими иглами каблучков посылают азбуку Морзе. Мужчины дёргают круглыми животами, нетерпеливо пальцами разминают импортные сигаретки. Нашумелись - и очень заметно по лицам - устали. Дверь на улицу приоткрыта, оттуда тянет вечерней прохладой. "Ну-с, спасибо за угощение... Всего наилучшего... Передавайте приветы... Всё было прекрасно..." "Вам тоже спасибо, за то, что пришли... Ну что вы!.. Пока!.." Мужчины жмут руки хозяину дома; женщины, поднявшись на ципочки, льют в щёку ему поцелуи. Счастливая вереница, гогоча, хохоча, выплыла на крыльцо. Хлопают дверцы машин, чихают моторы. Жёлтые полосы фар на заборе. И - поползли по асфальту к воротам.
   "Ну, всё... Слава Богу!.." Хозяева дома, муж и жена, Лев и Раиса. На ключ запирается дверь. Он - устало охраннику: "Шёл бы, Вася, ты спать, не от кого теперь охрану вести." "Лев Палыч, не хочется. Посижу у себя, почитаю." Трезв, внимателен, собран; под распахнутым пиджаком - жёлтая кобура на ремне. Лет тридцать пять-сорок, ухожен, приятно красив. Приветливо улыбнулся обоим. "А то бы?" "Нет-нет, Раиса Семёновна, я так решил." "Ну, как знаешь." "Выпьешь?" Строго, чуть с юмором: "На работе не пью. Доброй ночи."
   Не комнаты - целые переулки. Широкая лестница на второй и - выше - третий этаж. Щелчок выключателя, и - буйство света. Вспыхнул хрусталь на сервантах, на банкетном столе. Бутылки шампанского нацелены в небо - ракеты. Овальные, круглые блюда пусты; красный соус где-то густо пролили на скатерть, как застывшая кровь. Заметила, чуть побледнела. "Тебе плохо, Раиса?"- под руку берёт, к ней приклонился, но холодно, чуть отстранённо. "Да, что-то того... Голова закружилась..." "Присядь." На столе - холмы из цветов, кокетливые головки роз, пышные георгины, гордые, чуть пугающе схожие на топоры гвоздики и, конечно,- изящные каллы; мягкие ладошки листков. Бордовое, красное, белое, алое, изумруд. Он ей: "Больше не пей; а я пожалуй, что выпью вина... нет - лучше водки..." Звон стекла об стекло. Ещё раз, мгновенье спустя. Сигарета. Выдохнул носом две могучих струи. "Иди ко мне, Лев... Обними..."- руки к нему протянула, взгляд карих глаз полон надежды и просьбы. "Не сегодня, родная, устал..." Быстро уходит в рваном облаке дыма. Она, тихо и тяжело ему в спину, мрачнея: "К Светке Егоровой липнул сегодня, глаза сахаром так и сочились... Красивая, стерва..."
   Стена. Книги. Часы на стене. Яркий лучик открытки и фото. Обнялись, смеются, в петлицах дубовые листья... " "Поздравляем с серебряной свадьбой..."

   Слегка колышется штора. Луна за окном. Синее, тихое, нежное... "Правда, забавные гости?" "Наверное. Спи, дорогая..." "Особенно эта... Егорова Светка... Она, кажется, разведена?" "Что? О чём ты, Раиса?" Он тихо вздохнул, повернулся на бок, в сторону от неё. Шёпотом, жарко, как буд-то что-то вернуть захотела: "Лев?" Чуть с раздражением: "Да?" "Ты меня ещё любишь?" Тише и глубже, чем нужно, спросила. "Что за вопрос? Очень сильно... Много дел, надо спать..." Выждав, когда дыхание мужа стало мерным и тихим, поднялась, у окна закурила. Белый росчерк лица, чёрный - волос. Сигарета дрожит возле губ: "Да, вопрос..."

   Дверь распахнулась: помчался навстречу яркий, слепящий поток... Дети, смех, крутится карусель на площадке, мигают скакалки и голые ноги девчонок, очень быстро, быстрее ещё; их пёстрые платьица вьются. Звенит с небес невидимая шарманка, как будто её навсегда волшебным ключом завели, бегут облака, куда-то зовут за собой. Голубое, зелёное, ветер, листва... Над миром чья-то светлая добрая тень. Беги - надо бежать!.. Ловко клоуны и арлекины вертят кольца над головой и катают шары по траве... Губы устали смеяться... Это так грустно... Льётся сверху внимательный взгляд... Времени нет...

    Зарешёченное окно - железные, намертво свитые пальцы, облизанный серым огрызок стены. Всё ирреально. Годы, столетия тишины. Это - как горсть песка из пустыни, и не будет дождя никогда. Хочется говорить, рассказать. Хоть - ему, пусть - ему, этому бессердечному истукану в майорских погонах, затаился который в тёмном углу, точно кот перед прыжком. "Я так любила его..." Вдруг - тихий голос в ушах (Откуда? Оттуда?): сама себе хоть не ври... Какой-то кошмар... "Знаете, когда молоды были - только светлое было вокруг... Нищие, а смеялись, шутили, шли бодрым шагом, обнявшись, по жизни вперёд... Конечно, любили друг друга, а как же?... Потом постепенно стало всё по-другому... Достаток, звания, почести... Светлое, честное чувство пропало... Вернуться б туда, в ту счастливую пору..." Какой-то шорох в углу; он, Лев, здесь, за спиной?.. Она оглянулась пугливо. "Хотите, скажу, как всё было?" "Очень хочу,"- мутный, матовый череп и колючие волны бровей; глаз под ними не видно. "Хотите? Старо всё, как мир... Конечно, любили, как муж и жена, но любовь стала, что ли, другой - будто бы смотришь на себя издалека, будто бы не ты это, а - кто-то другая... Любовь, видите ли, такая странная штука - конфета, кушать приятно её, пока она сладкая. Но... Всего лишь одно маленькое "но"... Ложь. Именно - люди часто врут сами себе. Когда не получается с искренней радостью жить - обязательно, с большим удовольствием врут. Готовы принять за желаемое всё, что угодно, кроме правды. Пока здоровы, молоды, секс, извините... в общем - пока сладкое на губах, вот - любовь; а потом... Годы пройдут, и всё оборачивается по-другому..." Горько дрогнул у неё подбородок, озёра слёз заклубились... Мрачно, не весело из угла: "Вам воды принести?" "Нет, не надо." Слёзы с лица быстро утёрла платком. "Вам жаль теперь его, Татлина, так? Это бывает..."- теперь с явной издёвкой. "Вы жестокий человек..." В глазах - росчерком - усталость, презрение; и - голову вниз. "Представьте - да, безумно жаль..." Его профиль - ножом обрубленный нос: "...и теперь вы готовы приукрасить всё в угоду себе... Бросьте... Правду скажите... Пишите... Вон ручка, бумага..." Точно тяжёлая, чёрная птица, вдруг вылетели из неё злоба, злость, умчались прочь. Сидела тихо, просветлённо смотрела перед собой. "Сигарету дадите?" Синеватый дымок медленно закружился, затанцевал. "Раиса, давайте будем реалистами: все улики против вас; кроме вас и мужа в доме никого не было; охранник вне подозрения - у него стопроцентное алиби, в ту ночь он был не один, подружку тайно привёл. Все двери и окна заперты изнутри. Отпечатки пальцев на рукоятке пистолета - ваши. Так что..." Негромко квакает улица за окном. "Вот...- не слыша его, она продолжала.- Пока были молоды - "любовь до гроба"... Всё так. Потом... Первая страстность, увлечённость друг другом прошли, растаяли, как туман... Начались бесконечные споры, ссоры по пустякам, скандалы... Я ему: слишком много мясного, мучного не ешь - разнесёт... Скажешь такое и думаешь: ведь это твой муж, отец твоего ребёнка, самый близкий по сути тебе человек, а ты мелочишься, точно торговка на рынке... Ужас... Обнимешь, поцелуешь, а потом - по мелочи ссора опять... Отчаяние наплывало; видели, что другие живут лучше, дружнее, это добавляло масла в огонь. Он дослужился до генерала. Другие ориентиры замаячили на горизонте - плотское, материальное. Стали обрастать всяким хламом - квартира, вещи, драгоценности, машина, потом другая - дороже, престижней; дача о трёх этажах, личная охрана... Депутат, кандидат в президенты, всенародная слава, почёт..." Майор, забросив коротенькие руки за спину, медленно кружится вокруг неё, внимательно слушает, смотрит. Стол, стул, стены едут по кругу. Серые, плоские, бесконечные стены. У неё такая ещё молодая, гладкая кожа; пышная тёмно-русая копна без единого волоска седины. Остановился прямо над ней, заслонив собой свет из окна; наигранно мягко: "Скажите, кто первый из вас изменил? Он или вы?" Её в сторону повело. Ей показалось, сейчас она съедет на пол. У него триумф, восклицательный знак на круглом, рябом лице: "Что - в точку попал? Он? Вот вам и мотив преступления, гражданка Татлина. Неукротимая ревность и месть. Бинго!" "Баб красивых много вокруг, это правда; от этого можно взбеситься... Но всё-таки... всё-таки... первая была я..."- тихо сказала, призакрыв от стыда ладонью глаза. "Муж всё время на выезде, на учениях... И тут - молодой лейтенант... В общем, само собой всё у нас с ним, с этим курносеньким, закрутилось..." Майор негромко присвистнул, был удивлён. "Лев, конечно, узнал - ему быстро всё "доброжелатели" донесли... Я думала, он устроит мне сцену, бросит меня, но - нет... Измену простил... Я тогда перед ним на коленях стояла, руки ему целовала..." "А что - он?" "Наверное... Он тоже не ангел... Наверняка... Мужикам ведь - что? Им молоденьких подавай, разбитных, кучерявых... Таких было много вокруг, хоть отбавляй... А он - боевой командир, орденоносец... Теперь эта - Светка, разведённая вертихвостка, стервоза... Как он на неё смотрел..." Тут уж майора невидимая молния передёрнула, он быстро за спину её ретировался, тягая жидкие волосы на виске. И вдруг, выпрямившись, высоко подняв грудь, она твёрдым, звонким голосом заявила: "Меня просто подставили, вот что." Майор брови вздёрнул наверх: "Жалкая попытка оправдаться, Татлина! Повторяю: факты - упрямая вещь... Но продолжим. Итак... Вы говорите, приревновали, и - решили..." Она возмущена: "Какая наглость! Подставили, говорю... Я вам приведу аргументы..."  Она трёт пальцами виски, думает, спешит; скачет комната перед глазами, скачет весь мир... Майор пролетел рядом с ней, обдав кислым запахом пота,- огромная, жирная, серая муха; и опять, и опять круг за кругом... Мешает сосредоточиться... Сядь!.. И ещё успел пискляво выкрикнуть из водоворота: "... руки у вас зачесались, да?.. Такого заслуженного человека жизни лишили..." Её вбок повело, она стала падать; майор едва успел её подхватить.

   Улица. Холодно. Ветер. Подняты воротники. Пар так и валит из губ. Пылают, гремят факела развёрнутых пышных знамён - синее, красное, белое. Плечи. Скулы. Носы. Сурово изломаны брови. Много военных. Выстрелы угловатых на шапках кокард. Сурово нависли стены домов, фасады подтянуты ремешками окон. Деревья - солдаты, голые ветки - винтовки, штыки. Волнующаяся стремнина голов, рук и тел. Вздёрнуты кулаки, гулкий стелется крик, на лицах чёрное, острое, как пистолеты, это - глаза? Катят раскаты разгневанных, огненных слов микрофоны, горланят ораторы, вздувая жилы на лбу. "Власть - долой!.. Зажрались... В отставку!.. Вон!.. Прочь!.." Рты - словно один большой рот, глаза режут, как лезвия... Гудит, звенит, дрожит воздух. Над крышами низко тучи скользят.
   И здесь появляется он - Лев. Суровый свой взгляд придавил козырьком генеральской фуражки. "Сограждане! Вас, нас всех - обманули! Молочные реки, кисельные берега обещали, а на деле - карманы понабивали народным добром... Доколе терпеть произвол!.. Мы не допустим!.. Я этого не допущу!.. План таков: все вместе надавим... у них много сил, пытаются нас разобщить, втирают народу очки... но мы сможем!.. Всех крохоборов - к ответу, под суд!.. Жрать ещё больше, слаще хотят, им - всё мало... Забыли о простом человеке, о нуждах его... На выборах голосуйте все за меня, я знаю, в чём выход..." "Лев! Лев! Лев!- рявкают глотки, грозно рычат.- Давай, дави их, как вшей!.." Все довольны. Пульсирует целая площадь, бьётся единое сердце. Где-то сзади уже ломают забор, передают по цепочке штакетник... "Льва - в президенты! Голосовать за него!.. Бей ментов!.." И льётся над головами сине-красная песня знамён. Он сбегает по лесенке вниз, его челядь - женщины и мужчины - за ним. Жмут руку ему, поздравляют. Наверху, на трибуне уже другие ораторы страстное, гневное льют, размахивая руками. Холодно. Ветер. Жена стоит чуть поодаль с букетом цветов. Горда. Он проходит мимо неё, не замечая. Её это больно ранит, точно пулей навылет. Её притирает, оттесняет толпа. Сумбур, толчея. К бордюру подкатывают лимузины, сверкая лаком и зеркалами, таращат круглые фары. Хлопают двери, прыгают внутрь толстые ляжки, зады. Заурчали, точно гигантские кошки, моторы. Командуют генералы в ребристых кокардах. Вдруг - синее небо и солнце. Гром глоток: "Ур-ра!.."
   Она, отдав кому-то букет, успела прыгнуть в последние двери. Помчались. Гранитные щёки домов, стрелы проспектов и улиц, бьют монотонно в литавры клаксоны... Просто улица. Просто дорога. Просто машины. Просто шубы и шапки. Вселенная мух и комаров... Грустно...
  Остановились у парадного старинного дома. Кирпичная кожа, витые балконы, колонны и барельефы. Волны морозного воздуха. Солнце. Пронзительный ветер. Она видела тот поцелуй неизвестной юной брюнетки у распахнутой двери... Губы в губы, долго и нежно... Ах, негодяй! Она вернулась к машине. Водителю: "Трогай! Домой!" В сердце - нож.

   Полутемно. Шторы на окнах. Гулкая лестница. Оглянувшись, крепко обнял, не хочет её отпускать. Чувствует себя молодым рядом с ней, как-будто стал выше и ярче. Поцелуями сыплет. Так свежа, молода, голос - райский. Душистое, чистенткое кашнэ. Кожа, как бархат, и пахнет весной. "Любишь?" "Лев, что за вопрос? Да, да, да!.."

   Свист в ушах. Окно. Чёрным - прутья... "...вы слышите меня, Татлина?" По щекам ей хлопнул легко, приклонившись. Твёрдые, шершавые пальцы. "Воды? Соберитесь!" "Убери свои руки!.." Звон стекла о стекло. Плеск воды. "Вот так... Полегчало?" Размазанное пятно вместо окна - много и злобно. Ей страшно. Нырнула заплаканным, припухшим лицом в ладони. "...тяжело в себе такое носить, не так ли?.." "Идите к чёрту... Дайте ещё сигарету..." Плетёт однотонное кружево слов, постреливая глазами: "Хорошо, допустим вы не виноваты... рассмотрим все версии..." В её глазах, когда их подняла, загорелась надежда. Натянул на лоб добренькую морщину. "У вашего мужа наверняка было много врагов... в этих высоких сферах такое твориться - не дай бог!.." Важно, выпятив грудь, расхаживает перед ней, как гусак. Остановился. Плоский матовый лоб и две брусничные бусинки глаз. И вдруг грозно, напористо: "Кто вас надоумил, а, Татлина? Кто ваш сообщник? Сами вы не могли на такое решиться... Имя! Фамилия! Ну - быстро!.." Из горла её выкатилось рыдание, снова густо брызнули слёзы. У него на лице - разочарование, на мгновение - ярость. "Вам дали задание... Кто? Когда? Говорите! Забыл, как фамилия этого?.." Он хитро пощёлкал в воздухе пальцами. "Ну?" "Кого фамилия?"- она не понимает. "Вашего боевого товарища." "Вы с ума сошли!"- теперь поняла, брови сдвинула недовольно. "Нет у меня никакого боевого товарища... Бред..." Выпрямился, снова, широко ступая, закружился вокруг, как ни в чём не бывало. "Не любили вы его, не могли любить. Сердце высохло. Генеральша... Другие ориентиры появились... А вот ревность по поводу утраты своего, как казалось вам, навечно присвоенного, это - да. Тут непочатый край - частная собственность... Наказали, короче, за самоуправство..." Видно было, что ей хочется майора раздавить, как таракана; швырнула в него: "Заткнитесь, нравоучитель!" Он широко и гадко расплылся: "Злитесь... Значит в самую точку попал... Если бы чистые были - не злились бы..." Она прикусила язык. "Так вот... Любовь - это когда всё прощаешь; сострадание, терпение, смирение, наконец; чистое чувство, бескорыстность. Выбрала партнёра по жизни - терпи..." Видно было, что майор ведёт диалог сам с собой. Она понимающе улыбнулась. Он выставил тупой палец в потолок: "А у вас не духовное, а материальное вышло на первый план; внимание к собственной персоне, слава, привилегии выхолостили вам душу... Вы будете писать чистосердечное признание?" Она не смогла справиться с собой: "Идите к чёрту, говорю вам!.." Он устало, печально улыбнулся. Повернулся к ней спиной, проворчал: "На что вы всё-таки надеялись, не могу я понять... Просто взяли и наплевали на себя..." Из угла, потирая выскобленный до блеска подбородок: "Десяток вариантов сразу на ум приходят, как красиво замести следы можно было, большого ума не требуется... Отпечатки пальцев хотя бы с оружия вытереть... Пистолет в ладонь покойнику вложить... А вы..." Снова двинулся навстречу к ней: "Дарственную на имущество у мужа вытребовать... Хотя, всё и так вам должно было достаться... Да-а..." Он вскрикнул, хлопнул себя по лбу: "А! У вас в ту ночь был любовник, и вы его прикрываете?" У неё искра испуга в глазах пробежала. Майор светится весь: "Проверим всех... Кто-то из гостей в те вечерние посиделки? Этот свадебный юбилей был как нельзя более кстати... Но так грубо... Не-ет..." Взгляд его погас. "Просто ссора; обыкновеннейшая, банальная ссора между ставшими чужими друг другу людьми... Даже драка - сильно на подпитии оба были ведь? Бах - и пуля в голову... Импульсивно... Ненависть глаза затмила... Из табельного оружия мужа... Столько лет носил в кобуре на боку, и знать не знал, что... Дела..." "Я должна кое в чём сознаться..."- выпрямившись на стуле, как струна, ледяным голосом произнесла она. "Так, говорите..."- майор насторожился, замер. "Всю ту ночь я провела с охранником, с Цибулько Василием... Спросите его..." "Что?- майор рассмеялся.- Только что придумали? Вы врёте, Татлина, у него железное алиби - он всю ночь пробыл в своей конуре с девушкой, с Н., и она уже подтвердила это... Опять выкручиваетесь?" Молчание повисло в комнате. "Вы не хотели его выдавать?"- спустя минуту спросил майор. "Да."- всё так же отрешённо сказала она. "Он выходил из комнаты в минуты вашей... любовной встречи?" "Дайте вспомнить... Насколько я помню - нет... Я была несколько не в себе... Перебрала в тот вечер спиртного..."
   Вот-вот, казалось ей, она всё вспомнит, вот-вот...

   Громко бухает музыка, катятся по комнате весёлые упругие волны. Стареющая - лысая, седая, колченогая, но всё ещё молодящаяся публика выделывает на полу ногами, бёдрами невероятные кренделя; толстозадые, полногрудые женщины от восторга повизгивают. На столе бренчит и подпрыгивает посуда. Лампа скачет и крутится под потолком, хрустальные кубики в её широком подоле льют жёлтое, голубое, красное, ослепительно белое. На столе много пустых бутылок. В коридоре - дверь приоткрыта туда - свет размазан, пригашен; больше в нём тёмно-синего.
   На кухню с шумом, громыхая высокими каблучками, вламываются две дамы в вечерних длинных нарядах -фиолетовое и серебристо-зелёное. Глаза у одной чёрными строчками размазаны, текут; она всхлипывает, неловко спотыкается о порог. Другая - выше, сильнее, подхватывает подругу под руку, зло и весело хмурится: "Тише ты, Райка, голову расшибёшь... Ну-ка, Васенька, иди погуляй куда-нибудь..." Захлопнув читаемую им книжку, на обложке которой нарисованы нож и разлитая лужа крови, охранник с метровыми квадратными плечами, покорно, быстро поднялся со стула, под пиджаком его мелькнула жёлтая кобура на ремне. Гладковыбритое его лицо приятное, привлекательное; на голове густая копна светло-русых волос. Вежливо дамам кивнув, он уходит, впрочем - с затаённым тревожным вниманием на хозяйку взглянув. Кривые стопки грязных тарелок повсюду - в раковине, на столе. Красивый старинный буфет у стены - изгибы дерева и стекла. Блестят металлом углы. Оранжевый абажур приятно поёт. Улыбаются гладкие стены. Соусы, супники, банки, корОбки, коробочки, коробкИ. Целое столпотворение. Кран длинным носом тянется вниз. Горы грязных тарелок. Вилки, ложки, ножи. На белой стали, сверкая, рассыпался свет. Здесь музыка звучит глуше. Мелькают за дверью фигуры и тени, льётся волнами смех. С большим участием в голосе та, что повыше: "Что, Райка, случилось? Чего ты ревёщь? Стоит в тёмном углу и ревёт..."- усаживает подругу на стул. "Алиночка, милая, всё пропало..."- грудь Раисы сотрясают рыдания. Алина из шкафа вынимает бутылку, наливает пол-рюмки, затем доливает ещё: "На, выпей, подруга... И расскажи, что случилось." Раиса быстрым, умелым движением опрокидывает рюмку, поднеся край к губам; налив, сразу - ещё одну. Громко, зло бьёт дном об стол. Закурили. В дверь влазит чья-то взъерошенная, лысая голова, невпопад что-то бормочет; мужика неласково выдворяют. Раиса, ловя трясущимися губами сигарету: "И эта стервоза здесь... Егорова... С мужем своим не так давно развелась... Свободна теперь, шалава... Взгляды Льву посылает недвусмысленные, слащавые... Уверена в своих силах... Сколько ей - тридцать?.. А он... У него... Они думают, я ничего не знаю..." Ладонью трёт чёрные щёки на страшном, яростью искажённом лице. "А он... он - руку ей облабызал... при всех..." Алина свистит напомаженными губами, в трубочку далеко, смешно вытянув их: "Ну-у, поздравляю... Дождалась..." Она хороша, хоть уже и не молода - высокая грудь, подвижные, сильные пальцы, умело подведенные тушью глаза. Решительно повела голыми, полными плечами, басом сказала, повелительно хмурясь: "Так, хватит нюни пускать... Найди себе кого-нибудь тоже, кого-нибудь помоложе... А вообще, гады эти мужики, тапком бы их, как тараканов..." "Не волнуйся, нашла уже..."- зло, развязно хохочет Раиса. "Кого? Этого, что ли, охранника Ваську, красавца? Ай молодец!" Раиса, уже основательно опьянев, шатаясь на стуле, что-то бессвязное бормоча, пытается налить себе ещё водки. "Так, хватит тебе! А то наклюкаешься совсем..." Рюмка летит на пол, звенит, разлетаясь, стекло. Алина обнимает её, прижимается к ней щекой, что-то ей, успокаивая, говорит. За окном - чёрный непробиваемых бархат ночи; огонёк дрожит на стекле - то ли звезда, то ли отзвук кухонного абажура. Раиса шипит пьяно в ухо подруге: "Я убью их обоих..." Алина с ужасом на лице отстраняется от неё. "Ты с ума сошла, милая! Так круто нельзя..." Вырвалась из объятий подруги, закричала во весь голос: "Да, да! Ненавижу!.." "Тише ты, тише!.."- Алина оглядывается на дверь. Раиса, изловчившись, хватает бутылку со стола, опрокидывает её и пьёт, дёргая горлом и обливаясь.

   В комнате с наглухо зашторенными окнами мерцает экран видеомагнитофона, перед экраном на стуле - тёмная фигура человека с серебристыми волосами; руки в волнении скользят по коленям. За шторами, слившись с ними, затаились странные безмолвные тени. Слишком синие и зелёные, почти фиолетовые лица людей мелькают в выпуклом квадратном стекле; на лицах - умиление, восторг. Фиолетовые флаги, фиолетовое зимнее небо, фиолетовые дома, фиолетовое - всё. Демонстрируется секретная видиосёъмка оппозиционного власти мероприятия. Из крошечного динамика искажённое едва ли не до комариного писка льётся: "... новое время, дамы и господа, товарищи!.. пусть нам мешают, у них ничего не получится!.. завтра - решающий бой... свобода, равенство, братство..." Скандируют толпы: "Голосовать за него, за Льва!.. Нашего Льва - в президенты!.. Пальцев зажрался - долой, скинем его!.." Руки человека сжимаются в кулаки, давит, мнёт в ярости перед собой тёмный воздух... Под потолком вспыхнул свет. Резко поднялся. Из штор выскользнули плечистые люди с одинаковыми бесстрастными лицами, корпус у каждого - наклон чуть вперёд. "Позвать этого пустозвона ко мне! Надо решать, наконец, что с ним делать..."- важно, зычно команду отдал; высок, худощав, седовлас, голос - неприятно скрипуч и тягуч.
   Приёмная высокого, важного учреждения. Белые стены. Полуколонны. Мрамор. Хрусталь. Гигантский персидский ковёр на полу - тетраэдры и перекрестья. Электричество, как вода,- много и ярко. Сверкающий полумесяц стола, за ним - огненно красивая секретарша в строгом  чёрно-белом наряде. Мелодично бренчат телефоны. Шуршат в её длинных пальцах  бумаги. В глубоких креслах - военные люди, сидят, важно надув подбородки; старшие офицеры и генералы; в пальцах, увитых перстнями,- красные, синие папки с гербами. Вполголоса переговариваются, поглядывают на запястья, отвернув цвета хаки манжеты. Горят на груди ордена. Аэродромы фуражек уложены на коленях. Мохнатые брови, надменные губы, лукавые взгляды. Сияют розовым лысины и золотые оправы очков. Маятник громадных напольных часов взмахивает, как топор. И вот - бьют, содрагая пространство, условленное число раз. Безмолвно разламывается высокая дверь, выпрыгнул из неё невысокий, плотный, подвижный субъект неопределённого пола в мужском двубортном косюме, ладошки танцуют возле груди. Улыбка - слишком слащаво. Взмахнув головой, поприветствовал всех; подбежал крошечными ботиночками к двухзвёздному генералу с медным, пуленепрбиваемым лбом: "Лев Палыч?- вполголоса, наклонив голову вбок.- Прошу проходить. Вас ждут." Повернувшись, ко всем, чуть смущённо: "Прошу извинить за долгое ожидание..." На тяжёлой дубовой двери красуется надпись, тиснённая золотом: ПРЕЗИДЕНТ РОС... ПАЛЬЦЕВ Н.Б.
   Мягко хлопнула за спиной дверь. В огромном кабинете, ярко освещённом неоновыми лампами, навстречу генералу, вытянув для приветствия руку, двинулся человек, хорошо знакомый всем по многочисленным журнальным портретам и телерепортажам: высокий, седовласый, прямой, с чуть лукавым прищуром глаз на широком открытом лице. "Лев Палыч, ты же знаешь, для тебя очередей нет... Боевой, заслуженный генерал, в отличие, гм, от других... Я вот секретарей своих пожурю... они же в курсе, в каких дружеских, близких мы с тобой отношениях... Просил же их - без церемоний..."- морщит с досадой розовое, чистое, ухоженное лицо; говорит без запинки, певуче, с характерным хрипловатым разломом в голосе. Генерал застенчиво навалил на глаза брови: "Прекрати, Николай Борисович... Ко мне подходили... Я сам отказался..." Пальцев широко раскидал ладони, широчайше, ярчайше улыбнулся: "В своём амплуа - посмотрите на него... Сама невинность... А говорят, с подчинёнными строг и безапеляционен... Ну-ну..." Они сели один напротив другого. Генерал, стукнув козырьком, положил фуражку на стол, пригладил ладонью слегка вьющиеся, коротко остриженные волосы без единой проседи. О семейных делах, о погоде - быстро. "Так, что у тебя?"- перешёл к делу Пальцев; встал, прошёл, прямо держа спину, к своему огромному креслу за столом, на котором возвышался письменный прибор в виде Кремлёвских башен и зубчатых стен; сел, положив локти на мягкую кожаную обивку. Татлин в кулак кашлянул. "Николай Борисыч... Ты знаешь мою позицию... Хочу тебя попросить, нет - потребовать от тебя..." Тихо, уютно в кабинете, не смотря на всю его огромность: окна смотрят на Кремлёвские покатые крыши, в глухие стены красного кирпича; высокие шкафы до самого потолка, наполненные золочёными фолиантами; бесшумно машет длинной ногой маятник напольных часов редкой антикварной работы; много зелени; в углу - гордый трёхцветный президентский штандарт с теснённым гербом на нём. "Ого - даже так - "потребовать"!.. Лев Палыч, дорогой,- наклонившись, прихлопнул генерала по руке Пальцев,- я всё понимаю... Политические амбиции и всё прочее... А вот я хочу тебя именно попросить: бросай ты ахинею нести - "праведный путь"... "справедливость"... Какой "праведный путь"? Какая сегодня к чёртям "справедливость"? Всё это уже было, мы от этого решительно ушли... Оглянись вокруг - на дворе совсем другая эпоха... Люди зарабатывать хотят и побольше; а раз так, то - тут уж нешуточная борьба разгорается за место под солнцем... Конкуренция - слышал такое слово? Вот так-то. Бросай, говорю, свою мелкую грызню - присоединяйся к нам, к партии власти, нам такие люди, как ты, до зарезу нужны - напористые, безапеляционные... Место достойное мы тебе подыщем... Мы же старые приятели, друзья... Друзья - не так ли? Объединимся, укрепим власть, вот тогда и начнём конструктивную работу. За тобой люди пойдут, это имеет большое значение. Юродствуя, ругаясь - ничего путного не добиться. Ты же умный человек... Против власти идти - себе хуже будет..." Это последнее произнёс с затаённой угрозой в голосе; откинулся на высокую спинку кресла, остро отточенным карандашиком начал постукивать по столу; колко, прищурясь, глядел, выжидая. Татлин недобро усмехнулся: "У тебя... у вас всех - никакой политической перспективы нет, слишком много вы напортачили... Тысячи, миллионы людских судеб погублены в результате ваших - нет, не реформ - а необдуманных и даже преступных действий... Ты об этом думал когда-нибудь?" Он мельком оглядел кабинетную роскошь. "Вот ради этого,- он обвёл, рубанул помещение короткопалой рукой,- ради всех этих цацек и побрякушек вы истинно народную власть ломали?.. Довольны теперь? Позабавились? Ничего, время придёт..." Пальцев сказал медленно, сурово, снова приклоняясь вперёд: "Лёва, прекрати... Это - жизнь, как ты не поймёшь. Это закон природы: человек - весьма агрессивное существо, с ним в бирюльки не поиграешь... Съедят с потрохами, затопчут..." Генерал возвысил голос, воздел вверх подбородок, взглядом узких, азиатских глаз засверкал: "Предупредить, Николай, тебя пришёл. Мы шутить не будем - кончились шутки." Пальцев вдруг весело расхохотался: "Ты с ума сошёл! Ты сошёл с ума." Вдруг на лице - бешенство, ярость, щёки, короткий нос побелели: "ПОшло, Татлин! Да ты сам... играешь в политику, а это - политика - не игрушки... Смотрите-ка, боевой генерал, почести, многолюдные митинги, овации, слава... Сколько тебе заплатили за весь этот цирк, скажи!" "Слушай ты, самозванец!.."- Татлин готов был весь этот кабинет на куски разнести, угрожающе начал вставать. Из-за штор вдруг бесшумно, колеблясь в воздухе, возникли высокие, плечистые джины в чёрных костюмах с одинаковыми лицами и короткими стрижками; одна рука - за бортом пиджака. Президент досадливо махнул в них рукой, и волшебные существа мгновенно исчезли. "Сядь!"- приказал он генералу. Какое-то время молчали. Поднялся, прошёлся взад-вперёд, дёргая на шее ворот рубашки, постоял у окна, вглядываясь куда-то вдаль, за верхушки деревьев. "Пригласил на свою голову... С чем ты, собственно, ко мне пожаловал? Конкретно что ты хотел сказать?" Татлин спокойно объяснил: развалили страну, и дальше разваливают. Пальцев, забросив руки за спину, не оборачиваясь, качался с пятки на носок у окна. "Всё?" "Да, всё." Повернулся, зашагал прямиком на генерала, заструил с усмешечкой на губах: "Робин Гуд недоделанный... Твоё так называемое движение "За справедливость" - просто шайка прохвостов, увидь это, наконец... Они все просто используют тебя, твой высокий авторитет в армии и в обществе... Прекрати мутить воду... Доиграешься,  говорю тебе..." Продолжал не спеша: "Слушай, ведь между собой мы могли бы быть до конца честными? По-моему ты лукавишь, Лев Павлович. Лукавишь ведь, а? Политический капитал зарабатываешь, говоря правильные слова? Мудро, мудро!" Подошёл к генералу, просветлел: "Мне тоже есть, что тебе сказать." Генерал вскинул голову, уставил в Пальцева мутные, наполненные скупой слезой глаза. "У тебя есть сила, мощь, за тобой многие пойдут. Серьёзно говорю - давай действовать вместе, сообща?" Он протянул ладонь. Генерал не шелохнулся. "Ты же понимаешь, Лев, тебе не видать президенства, как своих ушей; а у меня оно - в кармане. Есть, конечно, кое-какие трудности, но вместе с тобой, одной командой, мы всё преодолеем - двести процентов! Согласен?" Пальцев убрал руку, которую генерал так и не удосужился пожать; в глазах у него мелькнул злой, чёрный огонёк. "И что дальше?"- не двигаясь, словно окаменев, спросил Татлин. Пальцев ещё ниже к тому склонился: "Пойми, из этого всеобщего дерьма не выбраться, иначе как - каждый сам за себя. Время сейчас такое. Дружба дружбой, как говорится, а табачок врозь... Президенты, парламенты это всё ширма... Деньги сегодня всё решают..."А война?"- тихо, печально спросил генерал, вынул из пачки сигарету, стал мять и давить её в квадратных пальцах, едва не порвал, бедную. "Кури.- разрешил Пальцев, внимательно смотрел сверху на генерала, услужливо подвинул поближе тяжёлую хрустальную пепельницу.- А войны - войны нужны... Вы, военные, должны понимать это в первую очередь. Передел собственности называется..." "Кому - нужны? Тебе?- всё так же с тяжёлой, могильной печалью проговорил генерал; он так и не закурил, выбросил разломанную пополам сигарету в пепельницу.- А солдаты? Мальчишки безусые? Гибнут ведь пачками..." Перестав вглядываться в лицо Татлина Пальцев отвернулся, досадливо взмахнул пятернёй: "Ты не солдат, не рядовой, ты - генерал. Разницу понимаешь?" Добавил со вздохом лёгкого раздражения: "А на чём, ты думал, состояния делаются? Мирным путём?" Генерал стал наливаться краской, страшно побагровел; заорал так, что в шкафах зазвенели стёкла: "Сволочь, гад, подонок, мразь, тв.. ма...! Ты... вы - подставили нас... За что мы воюем и гибнем на этой войне? Ради ваших кошельков? Отвечай, падаль! Мы выведем вас на чистую воду!" Пальцев выслушал гневную речь Татлина молча, ни один мускул не дрогнул у него на лице; спокойно, почти музыкально пропел: "За Родину генерал -  за Родину." Прошёл к столу, сел. Задумчиво, мрачно сказал, уставив погасший взгляд в бескрайнюю плоскость стола: "Ты свободен, Татлин. Можешь идти." Генерал встал, по-уставному вытянувшись и вздёрнув подбородок, составив ботинки вместе, держа в согнутой руке у груди фуражку, коротко кивнув головой, вышел. Едва дверь за генералом закрылась, Пальцев взял трубку телефона, набрал номер, прогудел властно: "Начальника личной охраны президента сейчас же ко мне!"

   В прихожей, залитой ярким голубоватым светом, порядком подвыпившие гости разбирают разноцветные курточки и плащи. Шумно, весело. Мужчины пошловато шутят, трясут, хохоча, животами; женщины, нежно соприкасаясь друг с другом щеками, долго прощаются, как песню поют. "Всё было прекрасно, спасибо... Нет, что пришли, вам - спасибо... Алочка... Петечка... Танечка... Боря... А вот ещё один анекдот... А не хватит вам уже, как у вас языки не болят... Ну, как знаете... Всего доброго... Передавайте приветы... И вы... вам..." Двое - он и она, Татлины,- чуть натянуто приобнялись. Серые, усталые лица. Полногрудая пожилая красотка, накинув на плечи лёгкий, почти паутиновый плащ, приклоняется к уху хозяйки, успокаивающе гладит ей спину. Шёпотом: "Раиска, держись... Не бери в голову... Ну их, этих мужиков, гадов... Нагуляется - бросит... Ещё умолять тебя будет, посмотришь... Ну - пока..." Голоса, смех - всё дальше, всё глуше. Моторы машин. Хлопки закрываемых дверец... "Слава богу, ушли..." Погашен в прихожей торшер, заперта дверь на замок. Только в изгибе стены, в глубокой нише за шкафом  - сверкнули чьи-то глаза... Тёмным комом фигура...
   Тихо. Стучат на стенке часы. Облита комната синей луной. Головки цветов на серванте уснули. Погасшая скатерть. Небоскрёбы бутылок. В вазе на длинной ноге - круглые, малиновые отчего-то - лбы апельсинов. На полировке - портретик, что в нём - не разобрать. Открытка. Два оранжевых огонька, то ярче вспыхивают, то пригаснут. "Лев, ты меня любишь?" Молчание. Чуть настойчивей, твёрже: "Любишь?" "Да." Послышалось в голосе - "нет".

   Коридор без дверей и окон. Бесконечность полёта. Страх ожиданья... Так много ещё впереди предстоит... Дыханье. Стена. Сзади гонется кто-то... Забыться, уснуть... Лужайка. Зелёный огонь. Дети. Качели. Шарманка поёт заунывно... Это было уже, или - будет... Вверх бросают шары арлекины... Там далеко, за холмами, солнце встаёт... Ветер, ветер... Дома...

   Дробью в казарме гремят сапоги. Брезентовые подсумки. Под касками - тенью глаза. Металлические злые зверьки на плечах. Затылок в затылок. Прозвучали ступени. Вереница солдат - по жёлтому снегу луны. Строгий голос торопит: "Быстрее, быстрее - бегом!.." На небе нет звёзд, их задули. Тяжёлые хлопают люки. Моторы ревут...
   Гром, свист, вой, оранжевый росчерк огня, холодный, мокрый песок. Земля задрожала. Пламя, облако едкого дыма. Синей линией где-то там наверху - небо. Чёрное, серое, красное - здесь, под ногами. Кровь. Грязь. Мат-перемат. Дома с пустыми глазницами окон. Выщербленные кирпичные рты. Заливаясь, трещат автоматы. Под разорванной в клочья шипящей бронёй плачет, умирая, солдатик, мамку зовёт. Лейтенант хрипло по рации умоляет: "Восьмой, восьмой, я - второй... Дайте огня... Пришлите подмогу... Командир батальона убит, Степаненко... Много "трёхсотых"... Эвакуировать раненных..." Вой, грохот, звон лопнувшего стекла. Столб ядовитого дыма, треск пламени, пожирающего всё, что может гореть. Барабанят в железо осколки. Зелёные каски солдат мечутся в смрадном чаду. И снова: "Восьмой: я - второй, как слышно, приём..." Без перерыва стучат автоматы, с остервенением рвёт воздух свинец. Чёрные лица, замёрзшие пальцы. Мальчишки совсем. Растерянный молодой офицер. На площади рвётся с треском в железной машине боекомплект. Пламя из люка бьёт жёлтым фонтаном наверх. Весь экипаж геройски погиб. Синее наверху перечёркнуто чёрным. "Восьмой, восьмой, я - второй... Отвечайте..." Тихо плачет солдатик - ему больно и страшно. Хочется жить, улететь домой к маме. Там, за забором - мелькают фигуры, сжимая кольцо. Злые улыбки, каркающий, непонятный язык...
   Тёмный подвал. Штаб полка. Карманный фонарик. Люди в важных погонах склонились над картой. Накурено страшно. Тёплые куртки. Битый кирпич скрипит под ногами. На улице, наверху, всё гремит, стены дрожат от снарядных разрывов. В генеральских погонах на ящике сидит человек: спокоен, уверен в себе, молчалив. Фуражка устроилась на коленях. Коротко стрижен, чуть вьющейся волос, тяжёлая, упрямая плита лба; чуть раскосая, азиатская линия глаз. За спиной бурлит темнота. Дежурный у входа, сержант, склонив голову, спит. Тени кривляются, пляшут на стенах. Зуммерит телефон, кашляет рация. Радист крутит ручку настройки. Вдруг отчётливо слышно: "Восьмой, я - второй, я - второй, отзовись..." Снова - шелест и треск. "Второй, я - восьмой... Повторите... Приём..." Сбегают по лестнице разгорячённые люди, на груди - автоматы, словно близкие, преданные существа. "Тащ ген, разрешите долож..." "Что там ещё?"- резко, холодно, невозмутимо. "Беда, окружены... Танки сгорели..." "Где?" Все склонились над картой, загромыхав сапогами. "Здесь, у вокзала, рядом совсем." В пол-голоса - матом, встаёт, надевает фуражку, ремешок - туго под подбородок. Ординарцу: "Мне автомат!" Со стороны, почти истерично: "Убьют, Лев Палыч, нельзя! Кто командовать будет?" Сквозь зубы: "Начштаба, вот - ты всё возьмёшь на себя. Здесь останься. Остальные - за мной! Это приказ." На улице - ветер, на секунду так свеж! Воздух пропитан запахом гари. Шелестят, звонко ухают мины; размеренно, с деловой расстановкой басом гремит пулемёт; свистят, улюлюкают, пространство рвут пули; рыжие остовы железа повсюду. Весь город в сизом пороховом тумане; умер, задрав сгоревшие рёбра.
   Все, кто были вокруг - два взвода охраны, штабные - рассыпались группами; пригнувшись, пошли; генерал впереди. Плюют огоньками, глаза - как ножи; густо в стены над ними - свинцовый горох. Вдруг генерал покачнулся, упал, выронив автомат. Его подняли на руки. "Неужели убит?" "Нет, жив, только ранен, легко... Пуля задела..." "Слава богу... Рота вперёд!.." Озверели, поливали свинцом чёрные этажи - наверху, слева и справа. Штурмом прорвались к своим, приняли оборону; и удивительно - никто не погиб. Тут и резерв подоспел - танки и бэтээры; сверху, на угловатой броне - десант. Противника отогнали.
   Генералу белым туго стянули плечо; наверх выплыла нежная алая точка. На него с восхищением смотрели бойцы. Выжившие у вокзала смеялись. Чумазые, чёрные лица.

   Комната, облитая тысячью электрических солнц. На скатерти, сыпя искры, сверкают хрусталь и стекло. Позванивают о тарелки вилочки и ножи. Лысины и причёски. Губы блестят, зубами - хрящи; с ножей капает жир. Плотно закусывают, выпивают. Невнятно набитыми, жующими ртами - слова. "Товарищи!"- встал в распущенном галстуке пьяненький мужичок, в руке - рюмка водки дрожит. Сразу его не слышит никто. "Господа!" Наконец, к нему поворачивают красные, потные лица. "За юбиляров! Раиса, Лев! Многие лета!.." Все с удовольствием пьют, прокричав троекратно "ура!" "За женщин!.. За армию!.. Да что там - за будущего президента России!.." Взрывается люстра огнём. Беззаботно смеются, хохочут. Льётся приятная музычка.
   Прихожая. За прикрытой дверью остался шум голосов, звон тарелок. Здесь тихо. В мутном омуте зеркала -  бесконечные отражения стен и дверей. Молодая, красивая женщина у телефона. Негромко, прикрыв пластмассу изящной тонкой рукой: "Зинуль, ты? Слушай... Я здесь, у него... Сабантуй, всё шикозно... Со старой мигерой у них юбилей... Гостей - полон дом... Он поклялся мне, что даст ей развод... Она? Нет, не знает ещё, будет сюрприз... Проваливает пусть, куда хочет - какое мне дело?.. Всё, пока... Кажется, кто-то идёт..."
   Она возвращается в зал. "Светочка, детка, куда вы пропали? Вас ищут... Лев, вот же она!"

   Ночь. Луна. Под самым окном в чёрном кусте звонко мурлычет сверчок. Едва слышно скрипнула дверь. "Вась, ты спишь?" "Нет, думаю о тебе. Иди скорее ко мне..." Шуршанье одежд, две тени сплелись. Стон, очень сладко... Шёпот, шёпот, потом - тишина. Далеко на шоссе пробежала машина. На стене выгнулась синяя полоса. "Вась, а Вась?" Сонно: "Да?" "Ты можешь сделать всё для меня?" "Ты о чём? Да, смогу." Чуть помедлив: "И даже убить?" Скрип дивана, могучая тень взлетела над ней: "Раиса, глупости говоришь." Она смеётся с какой-то страшной в голосе глубиной. "Я знаю, ты не любишь меня... Я слишком стара для тебя... Тебе просто нужна очередная победа над бабой... Но знай - на этот раз ты проиграл..." "Ты о чём?"- удивлён, он не понял. Она хитро смеётся, обняла крепко его. Поцелуи, нежные вздохи, секунды, минуты, минуты... Он вдруг тревожно: "Ты слышала что-нибудь? Странный звук, как-будто кто-то хлопнул в ладоши... Проверю пойду..." Хочет подняться, она удержала его. "Нет, ничего, тебе показалось... Наверное, пробка выскочила из недопитой бутылки... Лежи... Что может быть? ЭТО случится потом... Впрочем, на сегодня довольно любви... У тебя есть что-нибудь выпить? Тогда, пожалуй, на кухню зайду, надо взбодриться... Спи, милый мой мальчик..."
   Тихо. Движенье теней. Держась за стены, бесшумно ступает по полу босыми ногами. Где-то совсем в глубине плачет свет голубыми слезами. В спальне тихо. "Лев?" Молчание, странная тишина. Жёлтым с улицы - фонари на стене. Села у зеркала, лоб положила на руку.

   Коридор. Так долго и так темно... Хочется воздуха... Вспышка... Дверь... Яркое, синее небо... Бегущее пышное облако... На горизонте - высокие горы, красным и белым очерчены линии... Девочки, девчонки... Летает над ними скакалка, звенят голоса... Ветер волнует листву... Там, над горами, плывут великаны - арлекины в пёстрых костюмах, вверх бросают мячи размером с луну... Солнце... Взмыв в небо, птица упала... Воздух - прозрачная жидкость - дрожит... Бегут крыши домов, галдя и толкаясь... Там впереди - движение, крики... Солдаты в сверкающих шлемах... Вздымается крест высоко, на нём - человек... Белый лик, полный страдания; белые тонкие кисти, впалая грудь... Спутались волосы... Ликующая толпа, гром голосов, воздух гудит... И - посмотрел... Неужели сияет улыбка?.. Вдруг треснуло небо, из чёрного края ударила молния, хлынул ливень... Толпа, позабыв обо всём, разбежалась... Времени не существует...

   Сыро. Душно. В крошечной щёлке окна повисла луна, едва пробиваясь сквозь прутья решётки. Тусклая лампа, словно выбитый зуб, под потолком. Угрюмо звучат шершавые серые стены. Непристойная надпись на каменной коже. Заплёванные умывальник, из ржавого крана по капле сочится вода. Рядом -  как чёрная жирная муха, параша, несносно смердит. Двуярусная кровать, пружины страшно скрипят. За дверью - шаги. На нижней кровати, на одеяле - свернулась калачиком женщина, не спит, широко открыты глаза. Словно вагоны в метро, мелькают в памяти гулкие тени. За что?..

   Вошла, руки сложены за спиной. Сзади грохнула дверь. "Садитесь". Табурет в самом центре. Она покачнулась; завертелась, поехала комната, рассыпалось белым снегом окно. Майор подбежал, подхватил её локоть: "Вот так, вот так... Что это вы надумали падать, подследственная... Да, здесь вам не курорт... Вас кормят?.. Ну вот и отлично... Итак?.." На нём - помятый пиджак, ворот рубахи раскинут, волны давно не глаженных брюк; ботинки на каблучках. Услужлив, улыбчив. На лысине аккуратный зачёс. Мрачно, хмуро, нервно взбросив локон: "Что - "итак"?" Мягко, нежно почти, улыбочку подцепил: "Что вы решили?" "Говорю вам - не убивала!" "Вы опять за своё... Так-так... Раиса Семёновна, зачем вы лжёте? Я в мистику не верю. Вы пропали, это дело решённое, слишком много улик против вас. Теперь важно раскрыть всю картину: кто, сколько, зачем? Нам надо знать, был ли соучастник, ведь это важно, согласитесь - никто не должен остаться вне наказания за совершённое злодеяние, всё, кажется, ясно? А вы молчите. Повторяю, чистосердечное признание..." Этот проклятый табурет... Спина у неё отекла... Нету сил... Он словно чувствует: "Хотите в камеру? Прилечь на кровать? Я вас понимаю... Но... Сами посудите - мне тоже надо свою работу выполнять... Докопаться до истины... Преступник, как говорится, должен сидеть в тюрьме..." В неё будто ледяной водой плеснули: "Я не преступница!" "Ну-у,- губы вытянув, он гаденько хохотнул,- мы это обязательно выясним, уверяю вас... Раньше надо было думать, теперь чего уж - будете делать то, что вам говорят... Вот так... Доброта, красота, жалость - всё там осталось, за воротами следственного изолятора... Раньше жалеть себя нужно было, Татлина... Значит - убили?" У неё руки нервно забегали по коленям. "Мне было плохо, я уснула, я ничего не помню!.." Майор сладко вздохнул: "А подруга ваша нам всё рассказала..." Она вскрикнула: "Алина?" Он кивнул. Поднялся из-за стола, встал над ней, покачиваясь на каблучках: "Да-да, честные люди не будут молчать, всегда помогут следствию, обществу, государству. Что ж, думаю  - правильно... Совесть - великая вещь... Так и сказали ей - "убью его", помните?.." "Сболтнула сгоряча, уверяю вас... Я много выпила... Ужас какой..." Закрыла глаза, считала под веками яркие сполохи. Он ушёл к ней за спину, там пропал. Она стала оглядываться, его долго не было. "А ведь сказано,- зазвучал его тонкий бабий голос откуда-то издалека,- возлюби ближнего своего, как себя самого... И ещё: не убий!.. Нарушили. Нельзя так. Придётся по всей строгости закона отвечать... Человек должен уметь сдерживать себя, внутри у него чёрт знает что сидит... Обида, гордыня - всё это очень плохо кончается... А ты потерпи, погаси в себе ненависть, одари любовью в ответ... Что - тяжело? А ведь только это и есть путь к спасению... О теле думаем, а надо бы - о душе..." Он прямо перед ней возник. Она вздрогнула. Сказал с каменным, застывшим лицом: "А скажите - как это было: кровь, мозг... Какой он, человеческий мозг - серый, розовый? Вы ведь видели... На стену брызнуло, едва отскочить успели..." У неё всё померкло перед глазами... Она очнулась оттого, что её коротконогий упырь, изломав, как гвозди, брови, изо всей силы хлестал по щекам. "Пришли в себя? Хорошо. Вот что, Татлина. Вы нам, собственно, безразличны. Дадим вам, так и быть, оправдательное. Доктора наши напишут нужное заключение... Была в состоянии аффекта и прочее..." Надежда ярко взорвалась у неё в груди, она схватила его тяжёлую холодную руку: "Правда, да?" "Отпустим, отпустим, но с одним условием." "С каким же?"- с нетерпением вскричала она. Майор подошёл к окну, приоткрыл его. Воздуха сладкий столб ударил ей в лицо, она глубоко вздохнула, ей стало легче. Он повернулся к ней, выдудел очень осторожно: "Нужно оговорить одного человечка..." Она беззвучно, одними губами сказала: "Что?" "Да вы не беспокойтесь,- он с кривой, фальшивой улыбкой зашагал к ней навстречу,- подонок, мерзавец конченый. Рецедивист, зверь. На нём столько страшного, содеянного им висит... А зацепить мы его никак не можем - как угорь выскальзывает. Сколько беды он ещё может натворить..." Он пригласил её к столу, положил перед ней белый чистый лист, ручку: "Пишите." Неловко её было, жгло. Старый, скрипучий стул неприятно кусал. Он, глядя в потолок и вышагивая взад-вперёд, диктовал: "... запугал меня: угрожал расправой над... У вас, кажется дочь?" Она кивнула. "...над моей дочерью... Мой муж, такой-то такой - напишите имя и фамилию - имел дела с этим человеком, был тесно связан с преступной группировкой... Не поделили наворованное... В ту ночь - напишите число - убийца проник в дом; подкравшись ко мне сзади, усыпил хлороформом... Когда я утром очнулась, мой муж был мёртв... Написали? Хорошо... Поставьте свою подпись и дату... Да, кстати... Совсем забыл вам сказать... Василий, ваш охранник, вчера, к сожалению, погиб - несчастный случай." Она нахмурилась, очень испугалась. Она вдруг стала рвать бумагу, торопливо запихивала куски себе в рот. Он побежал к ней с вытянутыми руками, полез толстыми солёными пальцами ей за щёку. Она что есть силы надавила зубами. Майор вскрикнул от боли, прижал руку к груди, на пол упала густая красная капля: "Ай! Ненормальная! Шизофреничка! Палец, с.ука, сломала!.." Он перехватил кисть носовым платком, трясся; зарычал: "Я вот сейчас тебя... платье разорву, повалю на пол, и... Стены толстые - никто ничего не услышит... Уничтожу, гадина!.. Сгниёшь у меня в тюрьме!.." Она сидела тихая, спокойная, руки сложила на коленях. Она стала улыбаться, тихо, ласково заговорила, как будто сама с собой: "Жили в маленьких городках, в общежитиях, бытовых условий, считай, что никаких не было - крошечная комнатушка в одно окно, общая кухня, туалет во дворе, трудно было, а - счастливы... Он - молодой лейтенант, только-только из училища... Красивый до умопомрачения... Высокий, статный, жгучий брюнет, вьющиеся волосы, глаза голубые-голубые, чистые, как бирюза; плечи широкие - настоящий силач, одной рукой двухпудовую гирю выжимал... Все бабы вокруг сходили с ума по нём... А он - нет, даже не смотрел в их сторону, только мне принадлежал... Думала, образуется всё скоро: жильё, удобства, доходы финансовые; на работу, думала, в престижное место устроюсь... А нас спустя год совместной жизни в такую дыру загнали - не дай бог! В настоящую глухомань, в тайгу, комаров кормить... Он мог отказаться, отец у него штабной работник высокого ранга был, обратиться за помощью мог к нему, но не стал; с самого низа, говорил, надо начать - ну и попали в самый что ни наесть низ, ниже уже некуда. Хлебнули горюшка... Я месяц-другой пожила в таких жутких условиях - стала вещи собирать, жалко было себя страшно, молодость свою, как считала, загубленную. Я как представляла, что мои школьные подруги сейчас на танцах в большом городе - яркие огни, мороженое, музыка - у меня такое в груди творилось... Ревела по ночам... А он молчал, как воды в рот набрал... Слыша мои упрёки, просто разворачивался и уходил в свою войсковую часть, спал и ел с солдатами... Я собрала свои вещички и уехала... Потом, конечно опомнилась, вернулась, полетела к нему, как птичка... Все обиды позабыла, сердце моё звало к себе его сердце... Ну а дальше - всё наладилось..." "Зачем вы мне всё это рассказываете, Татлина?"- мрачно спросил майор, сел за стол, глядя исподлобья на неё. Она пожала тонкими плечами, грустно улыбнулась. Он поднял трубку телефона, позвонил. Вошёл дежурный сержант. "Уведите задержанную,"- сказал холодно, безразлично. Она закричала.

   Лампы яркими иглами бьют в хрусталь. Расстёгнутые вороты рубах; распущенные галстуки; безупречные вечерние платья; лысины и дорогие причёски; толстые, почти безобразные животы, редкие элегантные талии. Гремят вилки, ножи, жужжат дисканты и баритоны, бахает музычка; в развёрнутые жирные цветки губ без конца вливают вина и коньяки. "Господа, господа! Больше ни слова о политике сегодня! Только смешное и милое; можно - таинственное и загадочное..." И полились под хохот и одобрительное воркование рассказы о шалостях и нелепых случайностях; о роковых событиях и грянувшем светопреставлении... Следом пошли анекдоты, чуть пошловатые и забавные, совершенно невинные... Все были довольны и счастливы... "Ну а вы, Лев Палыч, что молчите? Расскажите и вы нам что-нибудь, просим!" Все одобрительно захлопали. Генерал отложил аккуратно в сторону вилку и нож, вытер губы салфеткой, откашлялся, прошёлся ладонью по вьющимся волосам. "Смешное на ум не приходит... Из армейской жизни, пожалуй, что-нибудь..." Все притихли, повернув к нему головы. "Служил я тогда в Закавказье, оказался на учениях со своей дивизией под Спитаком - помните, город такой есть в Армении? Ну вот. Прибыли на место, расквартировались на небольшом плато в горах. Растянули палатки, определили штаб, радиостанцию, столовую - всё как и положено по уставу. Стали учения проводить - бегать, прыгать, разворачиваться, сворачиваться, мнимого противника умело истреблять. День, два, три в непрерывной боевой учёбе проходит - полетело время. В общем, вросли постепенно и солдаты, и офицеры в суровую походную жизнь. И горы, горы настоящие кругом - красотища... Снег на вершинах блистает... Там, наверху, в горах, как будто к небесам, к Богу ближе становишься, это вдохновляет на ратный труд, чувствуешь себя, словно на крыльях воспарившим; всё время туда хочется смотреть - на будто рядом, над самой головой бегущие облака, на чистое и голубое... Красота, повторю, просто необычайная...  А по ночам наверху, на самом дне, золото звёзд переливается... Как-то ночью после очередных занятий (я буквально валился от усталости с ног) снится мне сон, что вхожу я в свою командирскую палатку, а вместо дощатого пола в ней - чёрная дыра, и я, оступившись, падаю, падаю... Я когда проснулся, напрочь позабыл про своё странное сновидение, заботы нахлынули. Следующей ночью - то же самое: дыра вместо пола и бесконечное падение в неё. Потом - снова. Говорю товарищам своим, подчинённым,- что-то неладное происходит, вроде как предупреждение какое-то свыше. Они - только смеются. "Товарищ полковник,- говорят,- заработались..." Я - чёрт его знает почему - приказал бойцам переставить палатку на другое место, подальше от высоченного каменного утёса над головой, что и было сделано. А на утро, едва рассвело, - что вы думаете? - то самое землетрясение ужасающей силы произошло, скала, под которой моя палатка стояла, с пылью обвалилась, и гору огромных камней на место её навалило... Не выжил бы... Такие вот дела..." Несколько секунд длилось молчание; затем все возбуждённо загалдели, обсуждая услышанное. Кто-то спросил: "А скажите, генерал, что вам вчера ночью приснилось?" Он неловко, чуть застенчиво рассмеялся, взявшись за квадратный подбородок: "Чушь, ерунда... Будто срочно мне нужно бросить все дела и ехать в другой город... Не помню только из-за чего..." Подняли тост. Снова стали плотно закусывать.

   Гигантский куб кабинета. За столом - человек с серебряным куполом взбитых волос. Безупречного покроя тёмно-синий костюм, чистейшего снега сорочка, бордовая ровная линия галстука. За спиной - трёхцветный штандарт с искусно набитым двуглавым орлом: белое, синее, красное. В руках - последний номер правительственной газеты; на первой странице гремит заголовок: "В собственной постели зверски убит кандидат в президенты. Убийца - жена." Улыбка услады тронула губы. Поднялся, включил телевизор. На главном канале ведёт репортаж известный корреспондент. На площади толпы, скандирует дружно: "Пальцев - наш президент!.." В руках транспаранты: "За Н.Б.Пальцева!", "Демократия - это Пальцев Н.Б.!"
   Увитая золотом дверь широко распахнулась. Вошёл человек с острым орлиным профилем. На бортике пиджака - красно-синяя капля, полоски и звёзды. На лице - широчайший белый оскал зубов: "Well, мистер Пальтсев, поздоровляю з побьедой! Следует обсудить тепьерь много вопрос..."

   Нежным и фиолетовым загорелось окно. Синим, дрожащим всё в мире облито. Завитые локоны, тонкие плечи. Ресницы дрожат. Сладко зевнула в ладонь. Смятый халат, белая точка колена. На столике перед зеркалом - мутный бесформенный ком. В глазах -удивление, ужас. Взяла тяжёлое в руку, тотчас отбросила. Пистолет? Откуда он здесь? Оглянулась... Красно-чёрное на подушке, волосы слиплись, на лубу - раздавленный глаз; на пол натекло, чёрные пальцы - вниз, в ад... Орала, хрипела...
    Дальше молчание...


Авг. 1999й




Фото из И-нета.