Дело о ведьме-фармацевте

Глава 1. Аптека «Зелёный лист»

Утро в отделе номер семь начиналось по расписанию. Кулибин паяет. Дроздов листает. Муромцев лежит. Синичкина опаздывает на четыре минуты. Орлов гладит рубашку рукой. Тимофей сидит на папке. Лепнина осыпается. Лампочка мигает.
Всё как всегда. Пока не позвонили снизу.
— Товарищ майор! — кричал голос из дежурки. — Тут аптека!
Орлов поднял трубку.
— Какая аптека?
— «Зелёный лист». На Гоголя.
— Что с ней?
— Люди приходят.
— Все аптеки такие, — сказал Орлов.
— Не такие. Люди приходят здоровые. Уходят здоровее. Потом умирают.
— От чего?
— От здоровья.
— В смысле — от здоровья?
— В прямом. Три случая за неделю. Врачи разводят руками. Патологоанатом сказал: «Идеальный труп». И ушёл в отпуск.
— Почему ушёл?
— Сказал — страшно. Но весело.
Орлов положил трубку. Посмотрел на отдел.
— Собираемся. Аптека.
— А что с аптекой? — спросил Муромцев.
— Люди умирают от здоровья.
— А должны?
— Муромцев, — сказал Орлов.
— Ммм.
— Ты сегодня с нами.
Муромцев вздохнул и сел на диване. Диван скрипнул.
Дроздов оторвался от телефона.
— А что, есть аптеки, где не умирают?
— Дроздов, — сказал Орлов.
— М?
— Ты тоже с нами.
Дроздов вздохнул. Телефон убрал не сразу — на всякий случай сделал ещё один скролл.
Кулибин уже надевал пальто. Пальто было в зелёных пятнах. Кулибин не замечал. Кулибин никогда не замечал пятен. Кулибин замечал только то, что можно разобрать на части и собрать обратно.
Тимофей сидел на папке «ВЕЩДОК» и не двигался. Папка была заперта. Тимофей был сверху. Это была позиция.
Синичкина вбежала в кабинет — ровно на четыре минуты позже, чем все.
— Извините, — сказала она. — Автобус.
— Какой автобус? — спросил Орлов.
— Семнадцатый.
— Он ехал?
— Нет.
— Стоял?
— Ехал. Но медленно. И как бы нехотя.
— Ладно, — сказал Орлов. — Все в машину.
________________________________________
Аптека «Зелёный лист» находилась на улице Гоголя, между булочной и ателье. Вывеска была зелёная. Стеклянные двери — зелёные. Горшки с геранью на подоконнике — зелёные. Даже продавщица из булочной, стоявшая на пороге и глядевшая на аптеку, была слегка зеленоватой — от зависти, потому что у неё в булочной никто не умирал, а клиентов всё равно было меньше.
Служебная машина остановилась у тротуара. Из неё по одному вышли все, кроме Тимофея. Тимофей не поехал. Тимофей остался на папке. Это была тоже позиция.
Внутри пахло мятой, хлорофиллом и чем-то ещё, чему Орлов не нашёл названия. Что-то вроде свежесрезанного луга, если бы этот луг вырастили в пробирке и слегка перевыполнил план.
За прилавком стояла женщина. Лет сорока. Строгая. В белом халате. Очки на цепочке. Волосы убраны так аккуратно, что могли бы служить иллюстрацией к слову «порядок».
— Здравствуйте, — сказал Орлов. — Майор Орлов. Мы по поводу…
— Я знаю, по какому поводу, — сказала женщина. — По поводу здоровья. Все по поводу здоровья. Никто не хочет болеть. А я даю здоровье. Это преступление?
— Вообще-то да, — сказала Синичкина. — Три трупа.
— Три идеальных трупа, — поправила женщина. — Это разные вещи.
— В чём разница? — спросил Орлов.
— Обычный труп — это неудача. Идеальный труп — это результат.
Орлов посмотрел на неё. Она посмотрела на Орлова. Где-то в подсобке что-то тихо булькнуло. Из-под двери медленно выполз зелёный парок и растаял в воздухе.
— Как вас зовут? — спросил Орлов.
— Агата Витольдовна Клевер. Провизор. Двадцать лет стажа. Магистр фармацевтики.
— И вы… — Орлов подбирал слово.
— Ведьма, — сказала Агата Витольдовна. — Не бойтесь, это не ругательство. Это квалификация.
— Диплом есть? — спросил Дроздов, поднимая телефон.
— Диплом есть, — сказала Агата Витольдовна. — Но он в рамке. Не дам.
— А сфотографировать?
— Дроздов, — сказал Орлов.
— М?
— Потом.
Кулибин уже обходил полки. Очки на резинке подпрыгивали. Он смотрел на банки, на бутылки, на пакетики. На одной из полок стоял ряд флаконов с ярко-зелёными этикетками. Рукописными. Аккуратным почерком.
— «Идеалин», — прочитал Кулибин. — «Средство от всех недостатков. Принимать по капле. Не превышать». А что если превысить?
— Тогда, — сказала Агата Витольдовна с гордостью, — недостатков не останется совсем.
— Совсем? — переспросил Дроздов.
— Совсем, — подтвердила Агата Витольдовна. — Ни одного. Идеальный человек. Идеальный организм. Идеальная жизнь.
— А смысл? — спросил Муромцев.
Все обернулись. Муромцев стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на Агату Витольдовну без всякой иронии.
— В смысле? — не поняла она.
— В смысле — зачем? — Муромцев пожал плечами. — Если у человека нет недостатков, ему и делать нечего. Он уже всё. Финиш.
Агата Витольдовна впервые за разговор моргнула.
— Это… — начала она. — Это философский вопрос.
— Ага, — сказал Муромцев. — А трупы — биологический.
Синичкина записывала. Дроздов снимал. Кулибин уже открыл шкафчик в подсобке и тихо сказал: «Ого».
В подсобке стоял котёл. Маленький, медный, под зелёной лампой. Над котлом висел пучок сушёной полыни и записка: «Не трогать. Даже если очень надо». Кулибин потрогал. Из котла повалил зелёный пар. Кулибин закашлялся и отступил.
— Это ваше? — спросил он.
— Это моё, — сказала Агата Витольдовна. — Это производство.
— А разрешение на производство?
— У меня диплом магистра.
— Это не то же самое.
— В каком-то смысле то же самое.

Из подсобки вышел Кулибин. Вытирал очки. Рубашка была в зелёных пятнах — теперь ещё и в новых.
— Товарищ майор, — сказал он. — Так это не отрава. Это идеалин. Он реально работает. Я глянул формулу. Там всё чисто. Просто…
— Что просто?
— Он слишком хорошо работает.
________________________________________
Тем временем в отделе Тимофей сидел на папке «ВЕЩДОК». Папка была заперта. Тимофей смотрел на дверь. Дверь была закрыта. Тимофей моргнул. Лепнина на потолке осыпалась на пол. Лампочка мигнула.
Тимофей вздохнул. Или не вздохнул. Никто не видел.
________________________________________
В аптеке Агата Витольдовна сняла очки. Протёрла их. Надела обратно.
— Хорошо, — сказала она. — Я всё объясню. Только давайте без морали. Мораль я уже слышала. Мораль у меня в дипломе.
— Обещаю, — сказал Орлов.
— Вы врёте, — сказала Агата Витольдовна. — Но вежливо. Это уже что-то.
Синичкина записала: «Врёт, но вежливо». Подчеркнула.

Глава 2. Три идеальных трупа

Папку по трём трупам принесла Синичкина. Папка была тонкая. Это уже само по себе настораживало — обычно к третьему трупу папка толстая, а тут три фамилии, три фотографии и один общий вывод на полстраницы.
— Что там? — спросил Орлов.
— Смотрите сами. — Синичкина положила папку на стол. Стол скрипнул.
Орлов открыл.
Первый труп. Гражданин Перов, Пётр Ильич, 52 года. Электрик. Фотография: мужчина на кушетке. Выглядит так, будто прилёг. Не как покойник. Как человек, который отлично выспался и собирается встать.
Вывод: «Смерть наступила в результате полной остановки всех жизненных функций на фоне…» — дальше шло слово, которое Орлов перечёл три раза. Слово было «совершенствования».
— Что? — сказал Орлов.
— Вот и мы, — сказала Синичкина. — Врачи написали «совершенствования». Патологоанатом переписал на «оптимизации». А потом ушёл в отпуск.
— Ему что, не понравилось?
— Ему понравилось. Слишком. Он сказал: «Я такое видел только в теории. И в теории такого быть не может».
Второй труп. Гражданка Ершова, Алла Борисовна, 44 года. Кассир. Фотография та же история — женщина лежит с таким лицом, будто ей только что выдали премию и повысили.
Вывод: «Полное отсутствие признаков болезни. Полное отсутствие признаков старения. Полное отсутствие признаков чего-либо».
— Чего-либо? — переспросил Дроздов.
— Вообще чего-либо, — сказала Синичкина. — Она просто закончилась.
Третий труп. Гражданин Никитин, Валерий Семёнович, 61 год. Сторож. Тут даже фото было особенное: он лежал с улыбкой. Не с гримасой. С улыбкой. Как будто во сне досмотрел хороший фильм.
Вывод: «Причина смерти — избыточная оптимальность».
— Избыточная оптимальность, — повторил Орлов.
— Ага.
— Это медицинский термин?
— Теперь да.
Муромцев поднял голову с дивана.
— А где они покупали?
— У неё, — сказала Синичкина. — Все трое. Это уже установлено. Каждый — последние две недели, регулярно.
— Что покупали?
— Сначала обычное. Витамины. От давления. От сердца. Потом она им дала свой идеалин.
— А они не спрашивали, что это?
— Спрашивали.
— И?
Синичкина перелистнула страницу.
— Вот. Перов сказал жене: «Мне это выписал врач». Какой врач — не уточнил. Жена говорит, он был в восторге. Говорил, что первый раз в жизни чувствует себя молодым.
— В каком смысле молодым?
— В прямом. Ему пятьдесят два. Через неделю он бегал по утрам. Через две — записался на марафон.
— На марафон, — повторил Орлов.
— На марафон.
— А потом?
— А потом финиш. В буквальном смысле.
Кулибин отвлёкся от паяльника.
— Товарищ майор, можно?
— М.
— Я тут на досуге посмотрел формулу идеалина. Точнее, то, что Агата Витольдовна дала. Это не химия. Это не фармакология. Это не то и не это.
— А что это?
— Это, — Кулибин поднял палец, — в чистом виде дистилляция желания. Пациент хочет быть здоровым — она ему даёт здоровье. Пациент хочет быть молодым — даёт молодость. Пациент хочет быть идеальным — даёт идеальность.
— И?
— И всё.
— Что — всё?
— Всё. Человек, который становится идеальным, перестаёт нуждаться в чем-либо. А тот, кто перестаёт нуждаться, — Кулибин развёл руками, — перестаёт быть.
— Кулибин, — сказал Орлов.
— М.
— Ты сейчас философию сказал?
— Я сейчас физиологию сказал. А философия — это к Муромцеву.
Муромцев с дивана ничего не сказал. Муромцев с дивана посмотрел.
________________________________________
Тимофей вошёл в кабинет. Никто его не впускал. Дверь была закрыта. Тимофей вошёл всё равно.
Он сел на папку. На ту самую. Папка «ВЕЩДОК» была заперта. Тимофей на ней сидел. Это была позиция.
Дроздов посмотрел на дверь. На кота. На дверь.
— Как он вошёл?
— Он всегда входит, — сказала Синичкина. — Ты просто не замечал.
— Я замечал. Я не понимаю как.
— И не надо, — сказал Орлов. — Не отвлекайся.
Тимофей посмотрел на Дроздова. Дроздов посмотрел на Тимофея. Дроздов убрал телефон. На всякий случай.
________________________________________
— Ладно, — сказал Орлов. — Значит, так. Идём к ней снова. Вежливо. Спрашиваем: где формула, кто утвердил, кому она ещё давала. Дальше решаем.
— А если она не скажет? — спросила Синичкина.
— Скажет. Она уже на половину сказала. Ей хочется, чтобы её поняли.
— А если её надо не понять, а задержать?
— Синичкина, — сказал Орлов.
— М.
— Ты с нами.
— Я и так с вами.
— Хорошо.
— А если её действительно надо задержать? — спросила Синичкина ещё раз.
— Значит, задержим, — сказал Орлов. — Но сначала выслушаем.
— Почему?
— Потому что у неё диплом магистра, — сказал Орлов. — И котёл. Люди с котлами обычно знают больше, чем говорят.
Тимофей моргнул. Или нет.
________________________________________
Телефон на столе зазвонил. Не обычный. Тот, что стоял рядом с папкой «ВЕЩДОК». Тот, по которому звонили сверху. Тот, который на памяти отдела звонил дважды. Первый раз — когда исчезло метро. Второй — когда заговорила статуя Ленина.
Орлов посмотрел на трубку. Трубка посмотрела на Орлова. Точнее, не посмотрела — позвонила ещё раз.
Орлов поднял.
— Майор Орлов.
Голос на другом конце был спокойный. Очень спокойный. Спокойнее, чем надо.
— Товарищ майор. Аптека «Зелёный лист». Дело о ведьме-фармацевте. Ваше?
— Наше.
— Отлично.
— Передайте Агате Витольдовне Клевер, — сказал голос, — что её формула нас заинтересовала. Очень.
Орлов молчал.
— Вы меня слышите?
— Слышу.
— Хорошо. Формула должна быть передана нам. В течение суток. В полном объёме.
— А если она не захочет передать? — спросил Орлов.
— Тогда, — сказал голос, — мы перестанем считать её ведьмой. И начнём считать её утечкой ресурса.
— Это уже второй раз, — сказал Орлов.
— Что второй раз?
— Что вы называете человека ресурсом.
— Первый раз, значит, вы согласились.
— Первый раз я не согласился. Первый раз я просто не ответил.
— Ответьте сейчас, — сказал голос.
Орлов посмотрел на отдел. На Кулибина с паяльником. На Дроздова без телефона. На Муромцева на диване. На Синичкину с блокнотом. На Тимофея на папке.
И на дверь, за которой был коридор. И на коридор, за которым была улица. И на улицу, за которой была аптека «Зелёный лист».
— Нет, — сказал Орлов.
— Что — нет?
— Нет, — повторил Орлов. — Не передадим так, как вы просите.
— Вы понимаете, что делаете?
— Понимаю.
— Вы понимаете, чем это заканчивается?
— Понимаю, — сказал Орлов. — Обычно — ничем. Обычно вы звоните третий раз, и мы всё равно делаем по-своему, и вы соглашаетесь.
— Сегодня не тот случай, — сказал голос.
— Сегодня, — сказал Орлов, — как раз тот.
Он положил трубку.
Тимофей моргнул. Или нет. Тимофей смотрел на папку под собой. Папка была заперта. Тимофей был сверху.

Глава 3. Котёл и диплом

В аптеку вернулись к вечеру. Улица Гоголя к вечеру становилась задумчивой. Булочная закрылась. Ателье закрылось. Продавщица из булочной ушла домой, унося с собой лёгкую зависть и полбатона. Зелёная вывеска «Зелёного листа» горела ровно, без мигания. Это было подозрительно. В Тихогорске ничего не горит ровно.
Агата Витольдовна сидела на табурете у прилавка. Халат снят, повешен на спинку. Под халатом — обычное платье. Обычное, но с зелёной ниткой в вороте. Очки на цепочке лежали на прилавке. Без очков лицо было моложе. И усталее.
— Вернулись, — сказала она без вопроса.
— Вернулись, — сказал Орлов.
— Закрыто.
— Мы не за покупками.
— Я поняла. — Агата Витольдовна кивнула на табуреты у стены. — Садитесь. Чай есть. Но он не идеальный.
— А идеальный бывает? — спросил Дроздов.
— Был один. Пробный. Пять человек выпили — и все ушли на пенсию. Досрочно. Счастливые. — Она вздохнула. — Больше не варю.
Расселись. Синичкина села на самый край табурета с блокнотом, готовая писать. Кулибин — на пол, у полки, уже разглядывая банки. Дроздов — у окна, но телефон убрал. Муромцев — на второй табурет, всем весом. Табурет скрипнул. Муромцев посмотрел на табурет с извинением. Табурет не ответил.
Орлов сел напротив Агаты Витольдовны.
— Рассказывайте.
— Что рассказывать?
— Всё.
Агата Витольдовна надела очки. Сняла. Положила. Посмотрела на Орлова.
— Я не злая, — сказала она.
— Я не спрашивал.
— Вы думали. Все думают. Я — ведьма-фармацевт, у меня котёл, у меня формула, которая убивает людей. Значит, я злая.
— А вы злая?
— Я старая, — сказала Агата Витольдовна. — Это не одно и то же.
— Двадцать лет назад, — начала она, — я поступила в институт. На фармацевтику. Я хотела делать лекарства. Настоящие. От всего. От простуды. От старости. От тоски. Особенно от тоски. У меня мама тосковала. Долго. Я думала — сварю что-нибудь, дам, и она перестанет.
— И?
— И я сварила. — Агата Витольдовна развела руками. — Первый идеалин. Ещё без названия. Ещё на глаз. Я не знала, что делаю.
— У вас же диплом.
— Диплом был потом. Диплом я получила, чтобы объяснить, что делаю. А сначала я просто делала. Как умела.
— Что было с мамой? — спросила Синичкина.
Агата Витольдовна посмотрела на неё. Долго.
— Мама перестала тосковать, — сказала она. — Совсем. Она стала такой спокойной. Такой… — она поискала слово, — идеальной. Она сидела и улыбалась. Не работала. Не ела. Не спала. Просто сидела и улыбалась. Три дня. На четвёртый её не стало.
— И вы продолжили? — спросил Орлов.
— Я не могла не продолжить. Я же знала, что можно. А если знаешь, что можно, ты уже не ты, если не сделаешь.
Кулибин поднялся с пола. В руках была банка. Зелёная этикетка. Почерк тот же, что и на всех.
— Агата Витольдовна, — сказал он. — Тут дата. Двадцать лет назад.
— Да.
— Это тот самый?
— Тот самый.
— А этот? — Кулибин поднял вторую банку. Свежую, чистую.
— Этот — вчерашний. Улучшенный.
— В чём улучшение?
Агата Витольдовна встала. Подошла. Взяла банку. Посмотрела на просвет. Зелёное свечение разошлось по стеклу.
— В прошлой версии, — сказала она, — человек становился идеальным за неделю. Потом заканчивался. В новой версии — за две недели. Потом заканчивается. Зато сами две недели — идеальные. Понимаете?
— Нет, — сказал Кулибин.
— Это растяжка, — сказала Агата Витольдовна. — Я растянула счастье. Как жвачку. Как можно дольше. Прежде чем оно кончится.
— Зачем? — спросил Орлов.
— Что — зачем?
— Зачем делать их идеальными, если они всё равно заканчиваются?
Агата Витольдовна сняла очки. Протёрла. Надела.
— Потому что, — сказала она, — пока не заканчиваются, они живут лучше, чем жили. Я понимаю, что вы думаете. Вы думаете: это убийца. Но посмотрите на их лица. Тех трёх. Они умерли счастливыми. Скажите мне, сколько людей в этом городе умирают счастливыми?
— Три, — сказала Синичкина неожиданно для себя.
— Три, — согласилась Агата Витольдовна. — И за эти три я готова отвечать. Но не перед вами. Перед ними. Я уже отвечаю.
Муромцев медленно поднял голову.
— Агата Витольдовна.
— М?
— А вы сами принимали?
Агата Витольдовна молчала. Долго.
— Да, — сказала она. — Один раз. Очень давно.
— И?
— И ничего. — Она улыбнулась грустно. — На мне идеалин не работает. Я — исключение.
— Почему?
— Потому что я хочу не быть идеальной. Я хочу варить. Это не идеальное желание. Это… — она задумалась. — Это рабочее желание.
— Оно вас и спасает, — сказал Муромцев.
— Как всегда — работа, — сказала Агата Витольдовна. — Ничто так не спасает от идеальности, как дело, которое не доведено до конца.
Орлов встал.
— Агата Витольдовна. Утром мне позвонили сверху.
— Знаю.
— Откуда?
— У меня телефон зелёный. Он всё слышит. — Она кивнула на телефон у прилавка. Телефон был зелёный. — Живу двадцать лет в провизорском мире, знаю, где слушают.
— Они хотят формулу.
— Понятное дело.
— В полном объёме. В течение суток.
Агата Витольдовна молчала.
— Вы понимаете, что если отдадите — её возьмут. И используют. — Орлов подчеркнул: — И это будет уже не ваша вина. Это будет наша с вами одна вина.
— И что вы предлагаете?
— Предлагаю, — сказал Орлов, — отдать не им. А нам. В отдел. Как вещдок. Тогда формула будет в деле. А дело — наше. Вы — свидетель. И пока вы свидетель, вас не тронут.
— А если тронут? — спросила Агата Витольдовна.
— Тогда, — сказал Орлов, — тронут меня. И это уже совсем другой разговор.
Агата Витольдовна посмотрела на Орлова. Потом на Тимофея. Тимофей сидел на табурете. Непонятно когда пришёл. Непонятно как вошёл. Тимофей смотрел на Агату Витольдовну. Агата Витольдовна смотрела на Тимофея.
— Ладно, — сказала она. — Только котёл я вам не отдам.
— Котёл не надо, — сказал Орлов.
— И диплом не отдам.
— Диплом не надо.
— И формулу я вам дам не всю. Ту часть, которая по вашей части. Достаточно, чтобы вы могли её отследить. И недостаточно, чтобы её можно было сразу воспроизвести.
— Согласен.
— А у меня вопрос, — сказал Дроздов от окна. Все обернулись. — А как вы вообще её отследите? Если её заберут?
Орлов посмотрел на Кулибина. Кулибин посмотрел на Орлова.
— Кулибин, — сказал Орлов.
— М.
— Ты что-нибудь придумал?
— Я тут по ходу дела, — сказал Кулибин, вынимая из кармана что-то маленькое, зелёное и мигающее, — собрал кое-что. Из чайника. Он у меня второй год в рюкзаке.
— Что это?
— Жучок. Усиленный. Он не только слушает. Он делает запись. Полную. И она хранится не у нас. Она хранится… — Кулибин задумался, — неважно где. Важно, что её нельзя уничтожить. Ни нам. Ни им.
— Кулибин, — сказал Орлов.
— М.
— Гениально.
— Я знаю.
Агата Витольдовна посмотрела на зелёное мигающее нечто. Потом на Кулибина. Потом на Орлова.
— Хорошо, — сказала она. — Я в деле.
Она встала. Подошла к подсобке. Открыла дверь. Оттуда тихо вытек зелёный пар. Агата Витольдовна вошла внутрь.
— Товарищ майор, — сказала Синичкина тихо. — Мы только что пообещали защитить гражданскую от системы.
— Да.
— Это вообще законно?
— Синичкина, — сказал Орлов.
— М.
— В отделе номер семь мы законность не толкуем. Мы её держим.
— В смысле?
— В руках.
Тимофей моргнул. Или нет.

Агата Витольдовна вышла из подсобки. В руках — лист. Зелёная бумага. Рукописный текст. Одна формула. Простая. Короткая. Кулибин посмотрел. Побледнел.
— Товарищ майор.
— М.
— Это не химия. Это даже не фармакология.
— А что?
— Это, — Кулибин поднял палец, — инструкция к желанию.
— В смысле?
— В смысле — она дала нам не формулу. Она дала нам список. Список того, чего людям хочется. По порядку. Первое — здоровье. Второе — молодость. Третье — покой. Четвёртое — смысл.
— И всё?
— И всё. Каждый шаг — от одного желания к другому. На последнем шаге — ничего. Потому что смысла дальше нет. Человек становится сам смыслом. И исчезает.
— Это убьёт любого, кто этим воспользуется, — сказал Кулибин.
— Это убьёт любого, кто этим воспользуется, — согласилась Агата Витольдовна. — Если использовать на себе. А если использовать на других — это будет очень эффективное оружие. Очень. — Она посмотрела на Орлова. — Поэтому я прошу вас.
— М, — сказал Орлов.
— Не потеряйте.
Орлов взял лист. Сложил. Положил во внутренний карман. Карман пиджака. Пиджак выглажен. Гладко. Идеально.
— Не потеряем.
________________________________________
Тимофей спрыгнул с табурета. Подошёл к двери подсобки. Сел. Дверь была закрыта. Тимофей смотрел на дверь. Дверь смотрела на Тимофея.
Из-под двери тихо выползла зелёная струйка пара. Свернулась у лап Тимофея. Растаяла.
Тимофей моргнул. Или нет.


Глава 4. Штопор

Ночь прошла спокойно. Это было подозрительно. В Тихогорске ночи спокойными не бывают. Если ночь спокойная — значит, кто-то в ней что-то делает. Но отдел номер семь об этом не знал. Отдел номер семь спал.
Орлов спал на диване в кабинете, потому что решил не выпускать лист из поля зрения. Лист лежал во внутреннем кармане. Пиджак висел на спинке стула. Орлов спал одетый. На всякий случай. Всё было в порядке.
Кулибин спал на полу под столом. Не потому что упал. Просто там было удобнее. Рядом с розеткой.
Дроздов спал в кресле с телефоном в руке. Телефон мигал. Кто-то писал в три часа ночи. Дроздов не отвечал. Дроздов видел сны, в которых не было ни одного уведомления.
Муромцев спал на диване, но не на том, на котором Орлов. На другом. В отделе было два дивана. Муромцев занимал один целиком. Это тоже была позиция.
Синичкина ушла домой, потому что у Синичкиной была мама. Маме нельзя было сказать: «Я ночую в отделе». Мама бы спросила, почему. А ответить было нечего.
Тимофей сидел на папке «ВЕЩДОК». Папка была заперта. Тимофей был сверху. Тимофей не спал. Тимофей никогда не спал. По крайней мере, никто не видел.
Утро началось по расписанию. Кулибин паяет. Дроздов листает. Муромцев лежит. Синичкина опаздывает на четыре минуты. Орлов гладит рубашку рукой. Тимофей сидит на папке. Лепнина осыпается. Лампочка мигает.
Всё как всегда. Только лист был не на месте.
Орлов проверил карман. Карман был пуст. Не потому что лист пропал — потому что Орлов проверил не тот пиджак. Вчерашний пиджак висел на спинке стула. Сегодняшний — на гвозде. В сегодняшнем пиджаке листа не было. Это было правильно. Это был не тот пиджак.
Орлов надел вчерашний. Почувствовал в кармане лист. Успокоился. Снял. Повесил обратно. Надел сегодняшний.
— Всё в порядке, — сказал Орлов.
— А что было не в порядке? — спросила Синичкина, входя.
— Ничего. Просто проверял.
— А, — сказала Синичкина. — Ну да.
— Синичкина, — сказал Орлов.
— М.
— Ты опоздала на четыре минуты.
— Я всегда опаздываю на четыре минуты.
— Я знаю. Я просто отмечаю.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Зазвонил телефон. Тот, что рядом с папкой «ВЕЩДОК». Тот, что звонил вчера. Орлов посмотрел на трубку. Трубка посмотрела на Орлова. Тимофей посмотрел на трубку. Трубка зазвонила ещё раз.
Орлов поднял.
— Майор Орлов.
Голос на другом конце был спокойный. Спокойнее, чем вчера. Это уже начинало раздражать.
— Товарищ майор. Формулу.
— Формула в деле.
— В каком деле?
— В нашем.
— Она должна быть у нас.
— Она будет у вас. Как вещдок. Когда дело закроем.
— Мы не просили вещдок. Мы просили формулу.
— А я не просил, чтобы вы звонили, — сказал Орлов. — Так что мы квиты.
— За вами приедут, — сказал голос.
— Кто?
— Неважно.
— Мне важно.
— Вам не надо.
Орлов положил трубку.
Повисла тишина. Кулибин отложил паяльник. Дроздов убрал телефон. Муромцев сел. Синичкина достала блокнот. Тимофей моргнул.
— Так, — сказал Орлов. — Готовимся.
— К чему? — спросил Дроздов.
— К гостям.
— К каким?
— К тем, что не званые.
— Может, чаю? — спросил Муромцев.
— Муромцев.
— М.
— Ты философ. Ты не в теме. Налей чаю всем.
— Принято.
Муромцев встал. Медленно. Пошёл ставить чайник. Чайник пошёл. Точнее, пошёл Муромцев. Чайник был в руке.

Приехали через час. Трое. В штатском. Без имён. Вернее, с именами — но имена были такие аккуратные, что их тут же забываешь. Один — высокий, худой, в сером. Второй — короче, шире, в темно-сером. Третий — совсем никакой, в светло-сером. Как набор карандашей.
Старший — высокий — вошёл первым. Посмотрел на отдел. Посмотрел на папку «ВЕЩДОК». Посмотрел на Тимофея. Тимофей посмотрел на него.
— Хороший кот, — сказал старший.
— Да, — сказал Орлов. — Он с нами.
— Он не против, если мы заберём лист?
— Он против.
— Кот?
— Кот и я.
— Майор. — Старший улыбнулся. Улыбка была ровная. Тренированная. — Мы не для конфликта. Нам нужна формула. Отдайте. Мы уйдём.
— Формула в деле.
— Дело можно закрыть.
— Дело ещё не открыто.
— Откройте.
— Не могу. Пока нет состава.
— Состав есть. Три трупа.
— Три идеальных трупа, — сказал Орлов. — Это не состав. Это результат.
Старший посмотрел на своих. Свои посмотрели на старшего. Никто ничего не сказал.
— Майор, — сказал старший. — Мы из другого ведомства.
— Я знаю.
— Вы знаете, из какого?
— Догадываюсь.
— И?
— И то, что у вас тоже есть котёл, — сказал Орлов. — Только без ведьмы.
Старший моргнул. Один раз. Это была единственная реакция за весь разговор.
— Откуда вы знаете?
— Потому что, — сказал Орлов, — вы приехали втроём. По одну формулу. Если бы вы хотели взять её для науки, приехал бы один. Если бы для отдела — двое. Трое — это когда надо и взять, и привезти, и потом кому-то объяснить. А объяснять потом придётся тому, у кого тоже есть котёл.
— Вы очень умный, майор.
— Я очень усталый, — сказал Орлов. — Умный был Кулибин. Кулибин?
— М.
— Кулибин, у тебя всё?
Кулибин поднял голову из-под стола.
— Всё.
— Что — всё? — спросил старший.
— Всё, — сказал Кулибин. — Запись. Полная. С того момента, как вы вошли. И ещё до того. И ещё много до того. Она здесь. — Он постучал по голове. — Не здесь. — По столу. — Здесь. — По розетке. — Не здесь. Неважно где. Важно — что её нельзя уничтожить.
— Вы нас записали? — спросил старший.
— Я вас не записывал, — сказал Кулибин. — Я записал отдел. А вы просто в кадре.
— Это нарушение.
— Это протокол, — сказал Кулибин. — Внутренний. У нас все разговоры записываются. На всякий случай.
— На какой?
— На такой, — сказал Кулибин. — Мы, знаете, не первый год. У нас тут и похуже гости бывали. Один раз Ленин пришёл. Сказал — устал стоять. Мы ему сказали — постой ещё. Он постоял.
Старший посмотрел на своих. Свои посмотрели на старшего. Молодой — самый младший, серый, — вдруг посмотрел на Тимофея. Тимофей посмотрел на молодого. Молодой отвёл взгляд. Молодой больше на Тимофея не смотрел.
— Майор, — сказал старший. — Последний раз. Отдайте формулу.
— Не отдам.
— Тогда мы забираем её сами.
— Попробуйте, — сказал Орлов.
Старший шагнул вперёд. Муромцев шагнул вперёд. Муромцев был больше. Муромцев был медленнее, но больше. Старший остановился.
— У вас нет права, — сказал старший.
— У вас тоже, — сказал Муромцев.
— Мы можем подождать, — сказал старший.
— Подождите, — сказал Орлов. — Чаю?
— Нет.
— А зря. У нас хороший. Не идеальный. Но хороший.

И в этот момент в дверях появился человек.
Никто не заметил, как он вошёл. Просто сначала его не было. Потом был. Это был невысокий мужчина, лет пятидесяти, в мятом плаще, с круглым лицом и очень усталыми глазами. В руке он держал штопор. Обычный. Металлический. С деревянной ручкой.
— Здравствуйте, — сказал человек. — Извините. Я тут мимо шёл. Услышал крик. Зашёл.
— Никто не кричал, — сказал Дроздов.
— Значит, услышал, как вы подумали. Это тоже слышно.
— Кто вы? — спросил старший.
— Штопор, — сказал человек.
— Это фамилия?
— Это позывной. И фамилия. И профессия. Всё сразу. Так проще.
— Проще что?
— Проще жить.
Он прошёл вперёд. Никто его не остановил. Муромцев посмотрел на Орлова. Орлов посмотрел на Муромцева. Муромцев ничего не сделал. Штопор подошёл к столу. Сел. На табурет. На тот, что скрипел. Табурет не скрипнул. Табурет попал в хорошие руки.
— Так, — сказал Штопор. — Значит, формула.
— Формула у нас, — сказал Орлов.
— Это я понял. Я вообще много понимаю. Это моя беда.
— Чья беда?
— Моя. Я бывший курьер системы. Возил то, что нельзя возить. Туда, куда нельзя возить. Оттуда, откуда нельзя.
— И что случилось?
— Сломался, — сказал Штопор просто. — Не выдержал. У них знаете, как? Дают задание. Ты приносишь. Они благодарят. И через год ты понимаешь, что то, что ты принёс, стало тем, что убило кого-то. И ты спрашиваешь: а я при чём? А ты при всём. Ты вот этот самый — при всём.
— И вы ушли, — сказал Орлов.
— Ушёл. Теперь вот слоняюсь. Откупориваю то, что закрыто. Помаленьку. — Он покрутил штопор в руке. — Знаете, сколько в этом городе закрытого? Каждый третий шкаф. Каждый четвёртый сейф. Каждая вторая дверь. И это не считая людей.
— Людей?
— А люди — это самые закрытые шкафы. Иногда отпираешь, а там… — он замолчал, — а там пусто. Бывает. Не всегда. Но бывает.
Старший сделал шаг.
— Гражданин. Вы в этом деле кто?
— Я в этом деле никто, — сказал Штопор. — И поэтому могу всё.
— Что — всё?
— Всё, что вы не можете. Я никто. Меня нельзя уволить. Меня нельзя понизить. У меня нет должности, нет звания, нет начальника. У меня есть штопор. Хотите, открою ваш портфель?
Старший посмотрел на портфель. Портфель был заперт. Старший посмотрел на Штопора. Штопор посмотрел на портфель.
— Не надо, — сказал старший.
— А я уже, — сказал Штопор.
Портфель открылся. Сам. Старший посмотрел внутрь. Что-то там увидел. Закрыл. Побледнел.
— Откуда вы…
— Я не открывал, — сказал Штопор. — Я только показал, что можно. Дальше вы открыли сами. Это ваша ответственность.
Старший посмотрел на своих. Свои посмотрели на старшего. Младший смотрел в пол. Старший смотрел на Орлова. Орлов смотрел на Штопора. Штопор смотрел на Тимофея. Тимофей смотрел на Штопора.
Пауза.
— Мы уходим, — сказал старший.
— Хорошо, — сказал Орлов.
— Но мы вернёмся.
— Приходите. Чай есть.
Старший вышел. Шире вышел. Младший вышел. Дверь закрылась. Она закрылась сама. Тимофей посмотрел на дверь. Дверь не ответила.
Штопор встал. Отряхнул плащ. Поправил штопор в руке.
— Ну, — сказал он. — Пока всё.
— Спасибо, — сказал Орлов.
— Не за что. Я всё равно шёл мимо. — Он пошёл к двери. Обернулся. — Товарищ майор.
— М.
— Формула у вас в порядке?
— В порядке.
— Не в пиджаке?
— В пиджаке, — сказал Орлов.
— А вчерашний пиджак где?
— На гвозде.
— А на нём?
Орлов посмотрел на гвоздь. Вчерашний пиджак висел на гвозде. Вчерашний пиджак был пуст. Не пуст — просто пиджак. Но листа в нём не было.
Лист лежал у Тимофея. Тимофей сидел на папке «ВЕЩДОК». Папка была заперта. Тимофей был сверху. Рядом с Тимофеем лежал лист. Зелёный. Рукописный. Целый.
— Как? — спросил Орлов.
— Я же сказал, — сказал Штопор. — Я откупориваю. Иногда — чтоб достать. Иногда — чтоб сохранить. Это ремесло.
Он вышел. Дверь закрылась. Тихо. Сама.
Тимофей моргнул. Или нет.
— Кулибин, — сказал Орлов.
— М.
— Запиши. Новый сотрудник.
— Штопор?
— Штопор.
— Должность?
— Внешний консультант.
— Зарплата?
— Никакой. Он откажется.
— Тогда зачем?
— На случай, — сказал Орлов. — Если будет закрыто.
Тимофей посмотрел на дверь. Дверь посмотрела на Тимофея. Где-то в городе закрылся ещё один шкаф. Штопор шёл мимо. Штопор открыл его. Просто так.

Глава 5. Идеальный день

Утро в отделе номер семь начиналось по расписанию, но расписание это было уже не то, что прежде. Кулибин паял, Дроздов листал, Муромцев лежал, Синичкина опоздала на четыре минуты, Орлов гладил рубашку рукой, Тимофей сидел на папке, лепнина осыпалась, лампочка мигала. Всё как всегда. И всё же что-то сдвинулось в этом утре — едва заметно, как сдвигается стрелка на старых часах, когда никто не смотрит.
Лист лежал в сейфе. Сейф стоял в углу, за шкафом с папками, и до этого дня никто в отделе не помнил, что он там вообще есть. Сейф был старый, с облупившейся краской, и открывался он ключом, который Орлов два дня носил в нагрудном кармане, не снимая пиджака даже в кабинете. Ключ был маленький, тёмный, и, если приложить его к уху, — а Орлов однажды приложил, поздним вечером, когда никого не было, — можно было услышать едва различимый звон, точно внутри ключа что-то жило.
Формула лежала в сейфе под папкой «ВЕЩДОК». Папка была заперта. Сейф был заперт. Кабинет был заперт на ночь. И всё же Тимофей спал именно на этом сейфе, а не на своём обычном месте, и это уже само по себе говорило о многом — тем, кто умел слушать котов.
Гости, которых ждали, не пришли ни на следующий день, ни через день. Вместо них пришло письмо. Обычное, в конверте, без обратного адреса. Его принёс почтальон, который по дороге трижды удивился, что несёт письмо в отдел номер семь, и один раз — что не забыл, куда идёт. В конверте лежал лист бумаги, а на листе было написано одно предложение, отпечатанное на машинке, ровным, чуть наклонённым шрифтом: «Мы подождём. Формула всё равно вернётся домой».
Орлов прочитал письмо дважды. Потом сложил его вчетверо и убрал во внутренний карман — не в тот, где лежал ключ, а в другой. Вечером он показал письмо Штопору, который зашёл в отдел без всякой причины, просто посидеть. Штопор прочитал. Покрутил штопор в руке. Поставил его на стол — деревянной ручкой вниз, остриём к потолку, и от этого простого движения в комнате стало чуть светлее, точно кто-то приоткрыл невидимую форточку.
— Они не будут штурмовать, — сказал Штопор. — Они не умеют штурмовать. Они умеют ждать. Ждать они умеют хорошо, этому их учили. Но у них есть слабое место.
— Какое? — спросил Орлов.
— Они никогда не ждут того, кто тоже умеет ждать, — сказал Штопор. — Они привыкли, что все вокруг спешат.
Он встал, взял штопор, спрятал его во внутренний карман плаща и ушёл. Куда — никто не спросил. Вообще, в отделе номер семь давно перестали спрашивать, куда уходят люди, если эти люди уходили правильно.
________________________________________
Агата Витольдовна тем временем не сидела сложа руки. Через три дня после разговора она позвонила Орлову сама — телефон в отделе зазвонил в неурочный час, и это был уже не тот телефон, что стоял рядом с папкой «ВЕЩДОК», а обычный, серый, с потёртой трубкой. Орлов снял трубку и услышал её голос: чуть насмешливый, чуть усталый, но живой.
— Приходите, — сказала Агата Витольдовна. — Я закрываю аптеку. Насовсем.
— Почему? — спросил Орлов.
— Потому что формула у вас, — сказала она. — А без формулы мне здесь делать нечего. Хватит с меня идеальных трупов. Пора варить что-нибудь такое, от чего люди наоборот — болеют. Чихают. Кашляют. Живут.
Пауза в трубке была короткая, но Орлов её услышал.
— Я хочу, — сказала Агата Витольдовна, — варить лекарства от насморка. От головной боли. От бессонницы. От тоски, может быть. Только не от всего сразу. По одной болезни за раз. Как положено.
— Это вам не наскучит? — спросил Орлов.
— Наскучит, — сказала Агата Витольдовна честно. — Но это будет скука полезная. Скука, от которой людям легче.
Орлов приехал к ней вечером, один, без отдела. Аптека «Зелёный лист» была уже наполовину разобрана: витрины пусты, полки сняты, на подоконнике — три горшка герани в картонной коробке, все три — живые. Котёл Агата Витольдовна упаковала в деревянный ящик, переложила сухой полынью, сверху привязала верёвкой и поставила у двери. Ящик был подписан её рукой: «Личное. Не кантовать». Рядом с ящиком, на табурете, сидел Тимофей.
— Он пришёл раньше вас, — сказала Агата Витольдовна без всякого удивления. — Минут двадцать назад. Вошёл, сел, ждёт. Я сначала хотела его выгнать. Потом передумала.
— Почему?
— Потому что он не выгоняется, — сказала Агата Витольдовна. — Вы это и сами знаете.
Орлов сел на второй табурет. Табурет не скрипнул. Табурет был тот самый, на котором сидел Штопор, и с тех пор табуреты в этом городе знали себе цену.
— Куда вы теперь? — спросил Орлов.
— Возьму комнату при больнице, — сказала Агата Витольдовна. — Мне уже предложили. Главврач из третьей городской. Он у меня сам лечился. От язвы. Язву вылечила, а идеалин ему не давала. Он спрашивал — почему. Я сказала: «Потому что ты главврач, тебе положено язву». Он согласился.
Она помолчала.
— А вы, товарищ майор? — спросила она. — Вы сами-то принимали когда-нибудь что-нибудь идеальное?
— Принимал, — сказал Орлов.
— И?
— И перестал.
— Почему?
— Потому что у меня рубашка глаженая, — сказал Орлов. — А если я буду идеальный, она перестанет гладиться. Она и так гладится только потому, что я глажу её рукой. Каждый день. Утром. Если я стану идеальным, я не захочу её гладить. А если не захочу — начнётся.
— Что начнётся?
— Что-нибудь, — сказал Орлов. — Оно всегда начинается.
Агата Витольдовна посмотрела на него длинным, спокойным взглядом.
— Знаете, — сказала она, — я двадцать лет варила идеалин для того, чтобы люди переставали страдать. А вы двадцать лет — не знаю, сколько, не важно, — служите для того, чтобы люди продолжали страдать в мире и порядке. Мы, по сути, делали одно и то же, только с разных сторон.
— Мы делали разное, — сказал Орлов.
— Да?
— Да. Вы делали так, чтобы у людей всё было хорошо, когда плохо не будет. А мы делаем так, чтобы у людей было плохо правильно.
— Это как?
— Это, — сказал Орлов, — когда плохо не потому, что кто-то решил, а потому что так устроено. И когда мы в это «плохо» вмешиваемся — мы вмешиваемся ровно настолько, чтобы оно оставалось человеческим.
Агата Витольдовна помолчала.
— А идеалин — не человеческий, — сказала она.
— Нет.
— Да. — Она встала, взяла с подоконника последний горшок герани и поставила его в коробку. — Возьмите. Одну. Пусть у вас в отделе будет что-то живое. У вас же лепнина сыпется.
— У нас Тимофей, — сказал Орлов.
— Тимофей — это отдельно. Тимофей — это факт. А это — герань. Она болеет. Её надо поливать. Не вовремя. Когда вспомнишь.
— Хорошо, — сказал Орлов. — Возьму.
Он взял горшок. Герань была обычная, с зелёными листьями и одним-единственным красным цветком, слегка подвявшим у края. Орлов поставил её на стол, рядом с ящиком. Тимофей посмотрел на герань. Герань посмотрела на Тимофея. Ничего не произошло. Это тоже был хороший знак.

Эпилог. Герань

Прошёл месяц. Аптека «Зелёный лист» закрылась, и на её месте открылась химчистка, куда продавщица из булочной теперь носила своё пальто и всем говорила, что в этом здании «что-то было, но уже выветрилось». Агата Витольдовна работала при третьей городской больнице, варила мази и микстуры, и раз в неделю присылала в отдел номер семь записку на зелёной бумаге, ровным, чуть насмешливым почерком: «Как герань?» Орлов отвечал коротко, на серой бумаге, обычным почерком: «Жива. Цветёт. Кулибин пробовал паять, припаял к горшку лампочку. Теперь она светится в темноте. Мы не уверены, что это помогает. Мы уверены, что это не мешает».
Герань действительно цвела. Красный цветок, который тогда, при передаче, подвял у края, отпал, а на его месте вырос новый — ярче, плотнее, и он не подвядал. Синичкина поливала его первой, потому что приходила на четыре минуты позже всех и первым делом ставила чайник; Дроздов поливал, когда вспоминал, а вспоминал он всегда, когда листал ленту и натыкался на что-нибудь про садоводство, а это случалось, к его удивлению, чаще, чем он мог предсказать; Кулибин не поливал вообще, потому что был уверен, что герань должна сама догадаться выпить из воздуха; Муромцев поливал обильно и с извинениями, и потом сам же вытирал подоконник и пол, потому что не любил, когда мокро. Орлов поливал ровно. Ровно по одной чашке. Каждое утро. В восемь сорок семь, за три минуты до начала смены. Он не сказал об этом никому, но Тимофей знал — Тимофей всегда знал, — и потому ровно в восемь сорок шесть Тимофей переходил с подоконника на стол, освобождая место.
Формула оставалась в сейфе. Сейф стоял за шкафом. Шкаф стоял в углу. Никто в отделе не спрашивал, почему формула не отправлена никуда дальше. Никто не спрашивал и про звонок сверху — тот, что был после письма, короткий, ровный, без угроз, и на который Орлов ответил одним словом: «Ждём». После этого звонков не было. Это была не победа. Это было что-то более прочное — тишина, которая умеет держаться.
Штопор заходил в отдел раз в две-три недели. Всегда без приглашения. Всегда к вечеру. Садился на тот самый табурет, который больше никогда не скрипел, ставил штопор на стол остриём вверх, пил чай с Муромцевым — а Муромцев, надо сказать, варил удивительно хороший чай, такой, что даже Орлов однажды заметил, что чай у Муромцева лучше, чем у всех, и Муромцев ответил, что это потому, что он его не торопит. Штопор слушал, как Кулибин паяет. Смотрел, как Дроздов листает. Молчал с Тимофеем. И уходил, не прощаясь, как уходил всегда.
Однажды вечером, уже ближе к концу месяца, Синичкина спросила Орлова про Штопора. Спросила тихо, вполголоса, когда остальные уже разошлись и в кабинете горела только настольная лампа, а лепнина осыпалась лениво, как осыпается она только тогда, когда никто не смотрит.
— Товарищ майор, — сказала Синичкина, — а кто он вообще? Штопор.
Орлов помолчал. Посмотрел на герань. Посмотрел на Тимофея. Посмотрел на сейф, которого было не видно из-за шкафа.
— Он тот, — сказал Орлов, — кто может открыть всё закрытое. Иногда для того, чтобы достать. Иногда для того, чтобы сохранить. Иногда — чтобы просто показать, что оно не так уж и закрыто.
— А зачем ему это?
— Он когда-то работал на других, — сказал Орлов. — И делал то же самое — открывал закрытое. Но открывал он тогда не для того, чтобы что-то сохранить, а для того, чтобы передать. И то, что он передал, потом убивало людей. Он понял это поздно. Слишком поздно, чтобы что-то исправить. И с тех пор он открывает закрытое сам, за свой счёт, и открывает только то, что сам выберет.
— И что он выбирает?
— Он выбирает, — сказал Орлов, — не то, что легче открыть. Он выбирает то, что правильно закрыто.
— А герань? — спросила Синичкина. — Герань-то тут при чём?
— Герань, — сказал Орлов, — это то, что не надо закрывать вовсе.
Он встал. Взял чашку с подоконника. Полил герань. Ровно одну чашку. В восемь сорок семь это было бы по расписанию, но сейчас был вечер, и это была не по расписанию поливка — это была просто поливка. Герань приняла её так, будто ждала именно этого. Синичкина посмотрела на Орлова. Орлов посмотрел на Синичкину. Тимофей посмотрел на обоих — но совсем не так, как смотрят коты. Так смотрят те, кто знает, что утром будет утро, и что это утро начнётся по расписанию: Кулибин паяет, Дроздов листает, Муромцев лежит, Синичкина опаздывает на четыре минуты, Орлов гладит рубашку рукой. Тимофей сидит на папке. Лепнина осыпается. Лампочка мигает. Герань цветёт.
Всё как всегда. И на этот раз — именно так, как надо.