Глиняный дом

Либо одна, либо никакой

Бывает же так, что открываешь собственную книгу и не узнаёшь того, кто её написал? Не в смысле «неужели это я такое сочинил». В обратном. Читаешь абзац и слышишь голос человека, которому очень хочется, чтобы ему поверили.
Шёл второй час ночи. На столе стояли ноутбук, чашка с чаем, остывшим до цвета болотной воды, и три мои книги, разложенные веером, как карты у неудачливого игрока. «Тайны исчезнувших империй». «Запрещённые знания древности». «Город, которого не было». Обложки яркие, шрифты с намёком на золото. Издатель уверял, что золото хорошо продаётся. Он был прав: продавалось.
Я открыл «Запрещённые знания» на середине и прочитал: «Жрецы знали то, что нельзя было доверить бумаге. Тайну они унесли с собой, и лишь немногие посвящённые…» Дальше шло ещё полстраницы про посвящённых. Я помнил, как писал это. Был вторник, кофе, дедлайн. Никаких жрецов я не знал. Я знал три статьи и один плохой перевод, а остальное достроил сам, потому что читатель любит, когда за дверью кто-то стоит.
— Ну и кто там стоял, за дверью? — спросил я вслух.
Комната промолчала. Она вообще не вмешивалась в мои отношения с литературой.
Двадцать лет я объяснял знакомым, что документалист — это человек, который пишет правду, только с хорошим сюжетом. На деле выходило наоборот: сюжет, а правда на гарнир. И вдруг выяснилось, что я уже года три не читаю чужих книг по своей теме. Боюсь, что чужие книги собьют меня с моих выдумок. Вот до чего дошло.
Решение пришло без торжественности, как приходит насморк. Либо одна книга, за которую потом не стыдно. Либо я закрываю эту тему и иду преподавать что-нибудь безопасное. Например, правила оформления библиографии.
Я позвонил Андрею в третьем часу. Андрей — историк, специалист по кочевым империям; он ложится в четыре, а встаёт, когда ему удобно, так что разбудить его я не мог чисто физически.
— Мне нужна тема, — сказал я. — Одна. Настоящая.
— Настоящая — это как?
— Чтобы можно было смотреть читателю в глаза.
— Ты пишешь, а не смотришь.
— Не придирайся.
Он помолчал. В трубке щёлкала зажигалка, хотя Андрей бросил курить ещё в прошлом году. Я решил не выяснять.
— Пор-Бажын, — сказал он наконец.
— Что?
— Озеро Тере-Холь, Южная Тува. На озере остров, на острове глиняная крепость. «Пор-Бажын» — «глиняный дом». Восьмой век, уйгурский каганат. Дендрохронология даёт лето семьсот семьдесят седьмого. Построили за один сезон, а пользовались недолго.
— Почему недолго?
— Вот это и есть вопрос. Следы пожара. Возможно, землетрясение. Возможно, что-то третье. Многие считают, что там был манихейский монастырь: каган принял это учение, было такое. Доказательств меньше, чем хотелось бы. Там либо ничего, либо всё. Найдёшь что-нибудь настоящее — получишь книгу десятилетия. Не найдёшь — получишь красивое озеро.
— Звучит как реклама.
— Это не реклама. Это предупреждение.
Я записал в блокноте: «Пор-Бажын. Тере-Холь. Тува». И уже собрался прощаться, когда Андрей добавил:
— Один мой знакомый туда ездил. Серьёзный специалист, без всякой мистики. Вернулся и сжёг все свои черновики.
— Почему?
— Не сказал. Я спрашивал.
— А ты сам как думаешь?
— Я думаю, ты задаёшь слишком много «почему» для человека, который собрался в экспедицию. Спокойной ночи.
Щелчок зажигалки, гудки.
До рассвета я смотрел фотографии. Остров, прямоугольный, как вырезанный по линейке; тёмно-синяя вода; глиняные стены, которые, по разным оценкам, поднимались на восемь-десять метров; посередине остатки дворцового комплекса, похожие скорее на чертёж, чем на руины. Слишком правильное место. Места, которые так старательно выглядят символами, обычно ничего не символизируют, я это знал по опыту собственных книг.
Но билет до Кызыла я к тому времени уже купил.

Край карты

До Кызыла я долетел к вечеру, а дальше была дорога. Внедорожник вёл молчаливый парень по имени Сайлык, который за восемь часов произнёс слов двадцать, из них шесть раз — «сейчас будет яма». Степь сменялась горами, горы — степью, асфальт исчез сначала наполовину, потом целиком, оставив после себя гравий, грунтовку и ощущение, что мы едем не по стране, а по краю карты, за которым белое поле с надписью «здесь не нарисовано».
Я смотрел в окно и спорил сам с собой. Первый голос спрашивал: а вдруг там ничего нет? Вдруг это красивая легенда, которую пересказывают друг другу исследователи, потому что легенды пишутся легче отчётов? Второй возражал: легенда не выстроила бы десятиметровые стены за одно лето. Третий, издательский, предлагал на худой конец написать про дорогу. Дороги хорошо продаются.
На перевале Сайлык остановил машину и сказал:
— Смотри.
Я вышел. Ветер был сухой и холодный, с горьким запахом полыни. Внизу, между гор, лежало озеро — тёмно-синее, почти чернильное, а посреди него, чётко, до неправдоподобия, прямоугольник острова. Будто кто-то вырезал его ножом по линейке и аккуратно положил на воду.
— Выглядит как декорация, — сказал я.
— Все так говорят, — ответил Сайлык. — А потом живут рядом и перестают.
Я не понял, хорошо это или плохо.
Лагерь стоял у берега, на каменистой террасе, в нескольких сотнях метров от острова. Там уже разбили две палатки археологи, а рядом на перевёрнутой лодке сидел человек лет шестидесяти, с лицом настолько обветренным, что возраст перестал быть вопросом. Его звали Аржаан. Он возил на остров всех: археологов, фотографов, паломников, одного чиновника, который боялся воды. Лодка у него была железная, с подвесным мотором и парой вёсел «на случай, если мотор обидится».
Мы поговорили. Вернее, говорил я, а он кивал и изредка вставлял короткие фразы. Я спрашивал про остров, он отвечал про погоду. Я спрашивал про легенды, и он сказал, что озеро, по рассказам, появилось внезапно, за одну ночь, а на острове жили шаманы, а может, демоны, а может, просто люди, которые знали что-то лишнее. «Просто люди» он произнёс особым тоном.
Я вежливо кивал, как кивают человеку, рассказывающему про свою тёщу. Мне нужны были факты. Мифов у меня дома хватало на три книги.
— На остров — пожалуйста, — сказал Аржаан. — Днём. На ночь там никто не остаётся.
— Запрещено?
— Кто запретит? — Он пожал плечами. — Никто не запрещал. Просто не остаются.
— А если кто-то захочет?
— Пусть. Вода в лодку пустит, лодка остров пустит. Только к колодцу ночью не ходят.
— К колодцу?
— В середине. Яма такая, каменная. Колодец, яма — как назовёшь.
— А почему ночью нельзя?
Аржаан посмотрел на меня так, будто вопрос был из тех, что задаёт ребёнок, и отвечать на него надо так же, как ребёнку: коротко и без объяснений.
— Он отвечает.
— Кто отвечает?
— Вода.
Я рассмеялся и сам услышал, что смех вышел неубедительный.
Вечером я сидел у палатки с кружкой и смотрел на остров. Он чернел на воде, как выключенный экран. Почему-то вспомнилось, как в детстве мне не разрешали заходить в сарай на даче: там, говорили, живёт домовой. Я терпел до девяти лет, потом поддел щеколду гвоздём и вошёл. Домового не было. Стоял отцовский велосипед в пыли, и пахло так, что я полвечера чувствовал себя вором. Велосипед я потом починил, но дело не в нём. Дело в том, что запрет тогда интересовал меня куда больше, чем сарай.
«Никто не запрещал, — повторил я про себя. — Просто не остаются». Странная формула. Запрет без того, кто запретил. Как часы, доставшиеся по наследству: давно стоят, а хранят все.
Это было первое «не ходи» за последние двадцать лет. И вместо страха я почувствовал то самое детское любопытство, которое считал давно вымершим.

Глиняный дом

Утром мы переправились на остров. Вода была ледяная, ветер хватал лодку за борт и пытался развернуть обратно, а Аржаан вёл её молча и лениво, словно не воевал с озером, а договаривался. Минут через пятнадцать днище заскрипело по гальке.
Я ступил на остров, и первое, что почувствовал — тишину. Не пустоту, а именно тишину, плотную, какая остаётся после крика.
Стены поднимались над головой: глиняные, буро-серые, кое-где оплывшие, кое-где ровные, будто вчера закончили. Внутри — квадратные дворы, остатки колонн, углы башен, прогоревшие балки. По стенам тянулись чёрные языки копоти. Место было одновременно мёртвым и напряжённым, как небо после грозы, когда ещё не ясно, кончилась она или просто вдохнула.
— Не стой столбом, культурный слой затопчешь, — сказал кто-то за спиной.
Женщина лет сорока, загорелая, с выгоревшей косой и исцарапанными руками, смотрела на меня без враждебности, но и без радости. Это была Елена, археолог из Новосибирска, третий сезон на острове. Я представился, сказал «писатель», и она вздохнула так, как вздыхают врачи, услышав «я тут в интернете прочитал».
— Писатель. Значит, про тайную секту?
— Про то, что было на самом деле.
— Вот как. — Она вытерла руки о штаны. — Тогда пошли. «На самом деле» — это очень медленно и очень скучно.
Мы ходили по комплексу час. Я разворачивал распечатанный план, сверял с землёй, отмечал: внешние стены, башни, внутренний двор, центральный дворцовый массив. Планировка была слишком стройной для крепости. Крепость растёт, её достраивают, в ней остаётся кривизна, следы нужды. Здесь кривизны не было. Строили как будто не для жизни, а по замыслу.
— Ритуальный комплекс? — осторожно спросил я.
— Возможно. Или дворец. Или монастырь. Каждый год кто-нибудь меняет точку зрения. Я бы сказала так: построено очень быстро и очень уверенно. За один сезон, заметь. Люди, которые сомневаются, так не строят.
— А потом?
— Потом пожар. Потом, возможно, землетрясение. Потом ничего. Тысячу лет ничего.
Она показала находки. Обломки штукатурки с красными полосами, яркими даже сейчас; обожжённые плитки; черепки. Я держал в руках осколок с красным мазком и думал: каждая деталь как буква, а слов я не вижу.
— Вот, смотри, — Елена протянула мне плитку размером с ладонь.
Серая, плотная, и на ней отпечаталась рука: четыре пальца, основание ладони, даже линии. Кто-то вдавил ладонь в сырую глину за двенадцать веков до меня.
— Они по всему острову, — сказала Елена. — Рабочие брали сырую глину, и, похоже, так и отмечались. Тысячи рук.
— Зачем?
— Не знаю. Пометка партии. Или так принято. Или хотели оставить себя, любимого. Надписям типа «здесь были Ося и Киса» не верили. — Она пожала плечами. — Не ищи смысла там, где его могло и не быть.
Я, сам не знаю почему, приложил свою ладонь к отпечатку. Пальцы легли почти вплотную, будто плитку вдавливала моя собственная рука. На секунду показалось, что глина тёплая. Я отдёрнул ладонь. Плитка лежала на солнце, вот и тёплая.
— Ты ищешь систему, — сказала Елена, наблюдая за мной. — Я вижу. У тебя взгляд человека, который хочет превратить груду глины в чертёж.
— Без системы это просто груда.
— Это тоже вариант. А может, система была живая. Менялась. А ты ищешь замёрзшую схему.
— То есть я ищу не то?
— Ты ищешь слишком быстро. Пойдём, покажу колодец.
Колодец был в сердце комплекса: каменная воронка, сужаясь, уходила вниз, в сумрак. Воздух над ней был ощутимо холоднее. Вода стояла глубоко, чёрная, как чернила. Я наклонился, и моё отражение задержалось на долю секунды, прежде чем повторить движение. Или мне показалось.
— Аржаан тебе, наверное, сказал: ночью не ходить, — заметила Елена.
— Сказал.
— Он всем говорит. Я здесь три сезона. Вода как вода. Только…
— Только?
— Отражение иногда запаздывает. — Она усмехнулась. — Шучу. Это недосып.
— Ты тоже в это не веришь?
— Я верю в то, что можно измерить. Всё остальное — мой личный кошмар, и я не делюсь им с гостями.
За день я заглянул в колодец трижды. Видел своё лицо, небо, кусок стены. И разочарование было таким острым, что я понял: я надеялся.
К вечеру остров опустел, остался один ветер. Аржаан увёз нас на берег. Я сел на камень и смотрел на чёрный прямоугольник. «Он отвечает», — сказал старик. Отвечает на что? На какой вопрос?

Колодец

Я понимаю, как это выглядит. Взрослый человек, автор трёх книг, ночью, в одиночку, вопреки совету, выходит на веслах к острову, где «никто не остаётся». Увидь я такое в чужой рукописи, вычеркнул бы как клише. Но жизнь, как выяснилось, к редактуре не прислушивается.
Вёсла я взял у Аржаана без спроса. Точнее, спросил его спящего, и он не возразил. Луна стояла высоко, вода лежала неподвижно и была такой чёрной, что вёсла входили в неё почти без звука. Мотор я не тронул: он кричал бы на всё озеро. Минут через двадцать днище зашуршало по гальке.
Ночью остров был другим. Днём он был руинами, а сейчас стал тем, что притворяется руинами. Стены вставали вокруг тёмными глыбами, и мне казалось, что они придвинулись. Я шёл по двору, светя под ноги фонарём, и вдруг поймал себя на том, что ступаю на носки. Как будто боюсь кого-то разбудить.
— Ну, — сказал я шёпотом. — Давай. Отвечай.
К колодцу я подошёл, когда луна встала прямо над воронкой. Вода внизу блестела матовой чёрной плёнкой. Я лёг на живот, свесил голову над краем, как в детстве над колодцем на даче, и посветил вниз.
Свет ушёл в воду и не вернулся.
Я выключил фонарь. Стало очень темно и очень тихо. Потом в воде что-то дрогнуло. Сначала просто блик, затем слабое оранжевое свечение, будто внизу зажгли огонь. Я смотрел и говорил себе: усталость, недосып, слишком много легенд в голове. Повторил дважды, чтобы звучало убедительнее.
Вода прояснилась. Так бывает, когда протираешь запотевшее стекло. Я увидел двор. Тот же двор, но без копоти и обвалов: стены целые, красные полосы на штукатурке блестят, как сырая краска, факелы горят в железных кольцах. Люди в длинных светлых одеждах стояли кругом, человек тридцать. Они стояли молча, и от этого молчания мне стало холодно.
А ещё запах. Вот что поразило больше всего: смола, дым, горячая глина и еле уловимый запах чернил. Я понимал, что грежу, но запахи в грезах не бывают такими.
К кругу вышел старик. Высокий, сухой, в белом, с длинным лицом, похожим на закрытую книгу. Он остановился у колодца, с той стороны, откуда смотрел я, и поднял голову.
Он смотрел не в воду. Он смотрел на меня.
— Поздно, — сказал он.
Я не знал этого языка. И понимал каждое слово, будто слышал не ушами, а чем-то, что старше слуха.
— Писец, ты опоздал. Чернила остынут.
— Я не писец, — прошептал я. — Я писатель. Это… немного другое.
— Другое? — Он едва заметно улыбнулся. — Посмотрим.
Он отвернулся и заговорил, обращаясь к своим. Я различил слова «свет», «выбор», «пять миров», а остальное глухо потонуло, словно кто-то прикрыл дверь. Я потянулся к воде, хотел расслышать, и рука сама полезла в карман за блокнотом и ручкой. Я этого не заметил. Заметил позже, что пишу. Быстро, без пауз, не поднимая головы от воды, а я сам при этом смотрел на свою руку, как зритель с последнего ряда.
Я не знаю, сколько это длилось. Час, два. Старик говорил, люди слушали, кто-то плакал, кто-то кивал. Потом он снова посмотрел на меня, и взгляд был такой, будто он спрашивал: ну, ты понял, что держишь?
И в эту секунду в колодец сорвался камешек. Круги пошли по воде, лица разорвались, огонь смялся и погас. Осталась чёрная вода и луна, уже низко над стеной. Небо светлело. Рука моя, затёкшая, сведённая судорогой, с трудом разжалась.
До лодки я добрался как пьяный. Аржаан сидел у берега и курил, не глядя на меня. Сказал одно слово: «Лодка мокрая». Я не ответил.
В палатке я открыл блокнот, чтобы записать хоть что-нибудь разумное, и увидел, что все листы уже исписаны. Девять страниц. Моей ручкой, моим нажимом, моим наклоном. Только буквы были не мои: плавные, с длинными хвостами, строчки шли не слева направо, а столбцами, сверху вниз.
Я не знал ни одной из них.

Тетрадь

К девяти утра я выпил три кружки чая и пришёл к единственному выводу: у меня либо нервный срыв, либо находка. Оба варианта требовали свидетеля.
Елена вышла из палатки с зубной щёткой во рту, посмотрела на моё лицо и вынула щётку.
— Что случилось?
Я молча протянул блокнот.
Она полистала, хмурясь, как хмурятся при чтении чужого почерка. Потом остановилась, вернулась на первую страницу и начала читать медленно, водя пальцем по столбцу.
— Это староуйгурское письмо, — сказала она тихо. — Производное от согдийского. Кто тебе это написал?
— Я.
— Ты?
— Ночью. Сам. Не знаю, как.
— Ты знаешь этот язык?
— Я не знаю ни этого языка, ни этих букв. — Я почувствовал, что голос у меня срывается. — Я вообще не понимаю, что там написано.
Елена села прямо на землю и продолжила читать. Минут десять она молчала. Я слышал только ветер и стук собственного сердца.
— Так, — сказала она наконец. — Слушай. Тут гимн. Часть знакомая: похожие фрагменты находили в Турфане, я читала. Но остальное… — Она помолчала. — Тут другая последовательность. И полемика. Это не канонический текст, это спор.
— С кем?
— С самим собой. С тем, кто пишет. — Она перевела дыхание. — Вот, послушай: «Свет не делит людей. Людей делят те, кто держит свет».
Повисла пауза.
— Красиво, — сказал я глупо.
— Красиво. И это значит, что либо ты гениальный фальсификатор, либо… — Она подняла глаза. — Миша, ты понимаешь, что у тебя в руках? Если это подлинный текст, если он не был известен, то это…
— Книга десятилетия.
Она вздрогнула: эту фразу я слышал от Андрея, а не она от меня. Совпадение слов. Я запомнил, как мы оба на секунду замолчали.
Внутри меня что-то поднялось, горячее и жадное. Я представил обложку. Золотой шрифт. «Тайное учение Пор-Бажына: текст, который не должен был дожить». Издатель бы заплакал от радости. Я поймал себя на этой картинке и с отвращением отвернулся: двадцать лет подряд мне снилось именно это, и вот оно, а я уже, прости господи, выбираю шрифт.
— Фото, — сказала Елена. — Я сфотографирую каждую страницу.
— Зачем?
— Для сверки. Не для тебя. Для меня. — Она уже доставала телефон. — Потому что к вечеру ты начнёшь убеждать себя, что это привиделось. А я начну убеждать себя, что это привиделось тебе. Фото честнее.
Она снимала страницу за страницей, а я смотрел на свои же руки, которые написали то, что не умели написать. Вот странность: я не чувствовал себя автором. Я чувствовал себя пером.
Последняя, девятая страница была другой. Почерк мельче и неровнее, строчки съезжали, посередине расплылось пятно, то ли чернильное, то ли водяное. Елена разобрала только верхний столбец и прочла вслух:
— «Писец, записав, ты станешь тем, кто отвечает. Приходи завтра: увидишь, за что». — Она усмехнулась. — Любят они интриги. Остальное потом, там пятно.
— Они? — переспросил я.
— Кто бы ни писал.
Я встал и с трудом сообразил, что дрожат колени.
— Я пойду сегодня ночью.
— Мы, — сказала Елена.
— Аржаан говорил…
— Аржаан не рецензент. — Она спрятала телефон. — Я не верю в воду. Я верю в запись. А записи у меня ещё не было.
Я смотрел на остров, который при свете выглядел спокойно, почти буднично. Я искал тайну двадцать лет. И вдруг впервые заподозрил, что тайна ищет меня. А это уже совсем другой жанр.
Каган
Мы вышли в десять вечера. Аржаан на этот раз не спал. Он сидел у лодки и смотрел на нас, как на детей, которые взяли без спроса отцовский велосипед.
— Опять? — сказал он мне.
— Опять.
— Тогда возьми её. — Он кивнул на Елену. — Вдвоём не так страшно смотреть.
— Не так страшно что? — спросил я.
Он не ответил, только оттолкнул лодку от берега и отвернулся.
Елена устроилась на краю колодца с телефоном, включённым на запись, фонариком и термосом, как будто собралась на рыбалку. Я лёг на живот у воронки. Вода внизу была чёрная и спокойная, как лист бумаги.
— Я ничего не вижу, — сказала она, заглянув. — Вода и вода.
— Подожди.
— Я жду. Я профессионально жду. Двадцать лет жду, что раскоп подарит мне хоть одну надпись, а тут…
— Тише.
Вода дрогнула.
Сначала появился огонь, потом двор, потом люди. Те же белые одежды, красные полосы на стенах, запах смолы. Но на этот раз людей было больше, и они стояли по-другому: не кругом, а двумя рядами, как расступаются перед кем-то важным. Между ними шёл человек в тёмном кафтане, невысокий, пятидесяти с небольшим, с усталым лицом и тяжёлыми руками. За ним шагали воины, но без оружия: оружие они оставили у ворот, это было видно по пустым поясам.

Каган

Он остановился перед настоятелем. Старик, которого я видел вчера, склонил голову, но не низко.
— Мои всадники вернулись из похода, — сказал каган. — Знаешь, что они пели по дороге?
— Догадываюсь.
— Твой гимн. — Каган говорил ровно, без гнева, и от этого было хуже. — «Мы дети света, а они дети тьмы». Они пели это над деревней, которую сожгли. А потом спали спокойно. Я спросил: как вы спите? Они ответили: тьму жалеть нельзя.
— Учение этого не велит.
— Учение велит делить. Свет и тьму. Свой и чужой. Ты сам объяснял мне, что мир разорван надвое.
— Я говорил, что разорванное можно собрать.
— Они не слышат «собрать». Они слышат «разорван». Это громче. — Каган потёр глаза. — Ты построил мне этот дом за одно лето, и я благодарен. Но я не могу держать дом, из которого выходят с такими песнями.
— Запретишь — оно станет тайной, — тихо сказал настоятель. — А тайну любят сильнее правды. Будут шептаться по углам, будут хранить списки, будут считать себя избранными оттого, что им запретили. Запрещённое учение, каган, — лучшая побуждающая причина для тех, кто ищет повод ненавидеть.
Я лежал над колодцем и чувствовал, как у меня по спине бежит холодок. Это были почти мои слова. Мои, из первой главы, из моих книг: тайна, запретное, посвящённые. Человек восьмого века стоял в огне факелов и объяснял мне, как я продавал то, что когда-то сделали из учения. Я не выдумал «запретное знание». Я его тиражировал.
— Тогда пусть исчезнет совсем, — сказал каган.
Он повернулся и ушёл. Воины потянулись за ним, и двор опустел. Остался только старик.
Он долго смотрел в воду. Потом заговорил, и было ясно, что говорит он мне.
— Слышал, писец?
— Слышал, — прошептал я. — Вы позволите?..
— Позволю. — Он чуть улыбнулся. — Каган думает, что закрывает нас. Он не знает главного. Ему не пришлось отдавать приказ.
— Не пришлось?
— Огонь зажёг я.
Я почувствовал, как Елена схватила меня за рукав, но не обернулся.
— Мы не сожгли учение, — продолжал старик. — Мы сожгли карту. Пока учение лежит в доме, его можно унести целиком, как мешок с зерном, и бросить в любого. Но если дом горит, оно остаётся только в тех, кто запомнил. Пусть будет в людях, которые спросят, а не в руках тех, кто прикажет.
— Но вы же сами вызвали писца…
— Да. Мне страшно, писец. Я старый человек, и мне страшно, что я неправ. Поэтому я зову тебя каждый раз. Ты записал. Теперь выбирай: что делать с записанным. Огонь или свет дня.
— Я не знаю, — вырвалось у меня. — Я не умею выбирать. Я привык описывать.
— Все привыкли описывать, — сказал старик. — Выбирать труднее.
Он поднял факел и шагнул к стене, где висели тёмные свитки, и язык пламени лизнул дерево. Дым пошёл вверх, и двор поплыл у меня перед глазами, задрожал, будто я смотрел сквозь горячий воздух. Я закашлялся. Мне нечем было дышать, лёгкие наполнились дымом, которого не было. Я не слышал ничего, кроме треска.
— Михаил!
Рука потянула меня назад, за ремень. Я ударился спиной о камень, хватая воздух, и увидел над собой лицо Елены, белое и перепуганное.
— Ты чуть не свалился! Ты висел над краем, ты почти по пояс в колодце был!
— Огонь, — сказал я. — Он зажёг…
— Пятьдесят минут! — Она почти кричала. — Пятьдесят минут ты говорил на языке, которого не знаешь. Я всё записала. Каждое слово. Слышишь? Каждое.
Она поднесла телефон к моему лицу. Я услышал свой голос, спокойный, чужой, произносивший слова, которые я теперь узнавал, хоть и не мог повторить.
— Я не отдам это огню, — сказала Елена тихо. — Запомни. Что бы ты ни решил.
Я не успел ответить, что ещё ничего не решил. А старик, кажется, этого и не ждал.

Кто запретил

К утру озеро затянуло туманом, и остров исчез. Мы сидели у костра втроём: Елена, Аржаан и я. Я не спал. Чай остыл, а в руках у меня была тетрадь, которую я то прижимал к груди, то отодвигал, как горячий чайник.
— Я решил, — сказал я.
— Ну, — сказала Елена.
— Сжечь.
Она не пошевелилась. Аржаан тоже. Только треснуло полено.
— Понимаешь, — заговорил я быстро, как человек, который боится, что не договорит. — Я слышал. Они пели гимн над сожжённой деревней. Они взяли учение и сделали из него оружие. Если я опубликую этот текст, найдутся те, кто прочитает «свет» и «тьма» и скажет: вот, древние знали, кто свои, а кто чужие. Сколько раз это уже было. Я не хочу быть тем, кто дал им вывеску.
— Это решение каган принял, — сказала Елена.
— Каган был прав.
— Каган закрыл учение. И что дальше? Ты видел, что дальше? — Она говорила ровно, но пальцы у неё сжались на кружке. — Запрет сделал его тайной. Тайну сделали легендой. Легенду двенадцать веков пересказывают, и каждый придумывает своё. Ты сам это написал про себя: «жрецы знали то, что нельзя было доверить бумаге». Ты продавал запрет. Двадцать лет. А теперь сам хочешь стать каганом?
— Я не каган.
— Тогда чем ты отличаешься?
Я открыл рот и закрыл. Вопрос был неприятный по одной причине: честного ответа у меня не было.
— Двадцать лет я говорил людям: вот то, что от вас скрывали. А теперь скажу: вот то, что я от вас скрыл. Это лучше?
— Хуже, — сказала Елена. — Потому что в первом случае ты хотя бы просто писал, а во втором ещё и решил за всех.
Аржаан, до сих пор молчавший, шевельнул бровью и подбросил в огонь сухую ветку.
— Я двадцать лет говорю людям: ночью к колодцу не ходите, — сказал он неторопливо. — Знаешь, сколько пошло?
— Сколько?
— Почти все. Запретом я им дорогу показываю. Лучше любой вывески.
Я хотел засмеяться и не смог.
— А те, кто не пошёл? — спросил я.
— А те не пошли бы и без меня, — сказал Аржаан. — Им и так не хотелось.
Я встал. Тетрадь была тёплой, как живая. До костра оставалось три шага. Я сделал их.
— Михаил, — сказала Елена.
— Что?
— Я не буду тебя останавливать. Правда. Но фотографии у меня. И запись у меня. Это не только твоё. Ты сжигаешь не текст, ты сжигаешь копию.
— Тогда и их удалю.
— Удали. — Она смотрела прямо. — Только объясни мне, когда будешь стирать: что именно ты защищаешь? Людей от книги? Или себя от выбора?
Этот вопрос вошёл в меня, как игла в воздушный шарик. Воздух вышел весь. Я стоял над огнём, держал тетрадь на вытянутой руке, и не мог разжать пальцы.
Вот тут я наконец понял то, чего не мог понять двадцать лет. Запрещённое знание не существует само по себе. Оно возникает в тот момент, когда кто-то, имеющий силу, говорит: этого вам нельзя. Я придумывал таинственных жрецов, а сам был как раз тем, кто делает тайну. Каждый раз, когда писал «нельзя доверить бумаге», я запрещал кому-то думать самому.
Я медленно опустил руку.
— Ладно, — сказал я. — Не сожгу.
— И не опубликуешь?
— Не знаю.
— Это честный ответ, — сказала Елена.
— Он — единственный.
Она вынула телефон и села рядом.
— Тогда читай со мной. Я разобрала последнюю страницу. Ночью, пока ты лежал над колодцем.
— Она была странная.
— Она была написана не твоей рукой, вернее, твоей, но ты писал её в другом состоянии. Слушай.
Она прочла, тихо и отчётливо:
— «Писец, ты не первый. До тебя приходил один из пришедших. Он записал всё, что услышал, и сжёг записанное до последней строки. Он был умён и боялся. Колодец отвечает тем, кто приходит после него. Выбери иначе или так же, но выбери сам».
Елена подняла глаза.
— Был кто-то до тебя. Тот, кто сжёг.
— Человек, который приходил сюда раньше, — повторил я медленно.
И вдруг вспомнил щелчок зажигалки в трубке. И «серьёзного специалиста, без всякой мистики», который вернулся и сжёг все свои черновики.

Пустое место

Связь на острове и у лагеря не ловила. Чтобы позвонить, надо было подняться на перевал, где Сайлык остановил машину в первый день. Я прошёл туда пешком, минут за сорок, и всю дорогу репетировал вопрос, а когда телефон наконец поймал сеть, понял, что репетировать было нечего.
Андрей ответил после второго гудка. Будто ждал.
— Привет, — сказал он. — Нашёл?
— Нашёл. — Я помолчал. — Андрей, тот знакомый, который ездил в Пор-Бажын и сжёг черновики. Как его зовут?
В трубке стало тихо. Потом щёлкнула зажигалка. Как тогда. Только теперь я знал, что это значит.
— Это был я, — сказал он.
Ветер на перевале дул в лицо, сухой, с запахом полыни. Я сел на камень.
— Двенадцать лет назад, — продолжал он. — Я поехал туда с одной мыслью: доказать, что там нет ничего мистического. Вернулся с другой. Я увидел. Записал. Сжёг. И двенадцать лет не знаю, правильно ли сделал.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что ты бы пошёл с готовым ответом. — Он помолчал. — Ты позвонил среди ночи и сказал: «нужна настоящая тема». Я подумал: вот человек, который двадцать лет делает из тайн товар. Посмотрим, что он сделает, когда тайна окажется настоящей.
— Ты меня подставил.
— Я отправил тебя выбирать. Это разные вещи. — Голос его был спокойным, даже слишком. — Мне нужен был второй ответ. Первый я уже дал, и он меня не устроил. А ты единственный, кто задаёт «почему» слишком часто, а это опасное качество для человека, который умеет писать.
Я рассмеялся. Вышло хрипло.
— И что теперь?
— Скажи мне сам. Что ты выбрал?
Я смотрел вниз, на озеро. Остров лежал на воде тёмным прямоугольником, аккуратным и неподвижным, и туман над ним расходился, как занавес.
— Я не сожгу, — сказал я. — Но и золотой обложки не будет.
— А что будет?
— Книга с пустым местом.
— Это как?
— В книге будут факты: датировка, план, находки, история каганата. Будут все «карты», которые рисовали за века: еретики, феодальная крепость, тайная секта, Шамбала. Мои старые книги тоже. Без пощады. Будет текст гимна, целиком, с тремя переводами, которые спорят друг с другом, и с примечаниями Елены, которые спорят с самим текстом. А в конце будет раздел вопросов. Без ответов. Только ситуации и выбор.
— Это не продашь.
— Возможно. Но тогда я хотя бы не окажусь тем, кто решил за читателя, что ему можно знать, а что нельзя. — Я перевёл дыхание. — И не тем, кто решил, во что ему верить.
В трубке было тихо. Потом Андрей сказал:
— А если прочитают и сделают оружием?
— Сделают, — сказал я. — Из всего делают. Из таблицы умножения и из молитвенника. Но если оставить пустое место, хотя бы видно, где можно вставить своё. А если запретить, то место уже занято чужим страхом.
— Красиво сказал, — заметил Андрей без иронии.
— Это не я. Это твой настоятель, только в переводе.
Он коротко засмеялся, и в этом смехе мне послышалось что-то похожее на облегчение, которого он ждал двенадцать лет.
— Спасибо, — сказал он. — Или нет. Не знаю. Я привыкаю.
Мы попрощались. Я долго сидел на камне, пока не замёрзли пальцы.
Вернулся я к вечеру. Елена ждала у лодки, а Аржаан возился с мотором, который, по его словам, снова обиделся. Я попросил отвезти меня на остров в последний раз. Без ночёвки. Днём.
Колодец встретил меня холодом и тишиной. Я лёг у края. Вода внизу лежала чёрная и спокойная, и в ней, как обычно, отразилось небо с медленным облаком.
Я ждал. Не огня, не людей в белом. Я ждал, что старик скажет мне что-нибудь на прощание, объяснит, правильно ли я поступил.
Он молчал.
Вместо него вода дрогнула и показала лицо. Не моё. Чужое, смутное, словно отражение в тёмном стекле, за которым кто-то стоит с книгой в руках и читает. Мужчина или женщина, молодой или старый — разобрать было нельзя. Человек наклонился ко мне, и мне показалось, что он так же, как я, задаёт вопрос, на который нет готового ответа.
Я вспомнил слова Елены: правда не точка, а траектория. Вспомнил плитки с отпечатками рук: тысячи людей, которые оставили себя в сырой глине, не зная, прочтёт ли их кто-нибудь. Вспомнил щёлкающую зажигалку и сарай моего детства, где никакого домового не было, а был только запрет, который я так долго принимал за мнимый дом.
Мы всегда стоим у края колодца. Кто-то шепчет нам: не ходи. Кто-то кричит: пиши всё, не то забудется. А решать приходится тому, кто стоит, и никому больше. Вот, может быть, единственное, чему можно научить человека: карту можно дать, но дорисовывать придётся самому.
Я смотрел в лицо, которое смотрело на меня из воды, и вдруг понял, что давно уже не знаю, кто из нас заглядывает в колодец, а кто отражается.
— Ну? — спросил я шёпотом. — Что бы ты сделал?
Вода качнулась и не ответила.
Но мне показалось, что незнакомец улыбнулся.