Сквозь скрип полов и гул нот воспоминания о Локнян

 
   Эти строчки написала не я, а мой друг и земляк, Владимир Петров. Я сама никогда не училась в музыкальной школе, несмотря на то, что очень люблю музыку. Я сама никогда не смогу вот так просто рассказать людям о том, что дорого и чего не забыть.. Я сама не жила в этом мире переживаний и эмоций, многого не знаю. Но я могу словами других передать те оттенки чувств и глубины любви к тому месту на Локнянской земле, где ноты, записанные на бумаге, превращались в ритмы и мелодии, прошедшие через годы, терпение и километры.. Чувства, верные и горячие, порой трепетные и необъяснимые, чувства, которые не могут остаться в стороне, стереться в памяти, бесследно исчезнуть.. -  в небытие...

   Локнянская Земля. В глазах. В душе. В сердце..
«Сквозь скрип полов и гул нот: воспоминания о Локнянской музыкальной школе».

   Я иду по улице Любы Богомоловой и останавливаюсь на том самом месте — там, где сейчас стоит дом под номером 9. Смотрю на привычный фасад и вдруг словно проваливаюсь сквозь годы: перед глазами встаёт она — старая Локнянская детская музыкальная школа. Восьмидесятые годы прошлого столетия, одноэтажное деревянное здание, будто сошедшее со страниц доброй сказки, немного покосившееся, но такое родное.

   Помню, как мы, мальчишки и девчонки, бежали сюда после уроков, перескакивая через канаву по шаткому деревянному мостику. Он слегка пружинил под ногами, и каждый шаг отзывался весёлым скрипом. Мостик был нашим маленьким испытанием на храбрость: кто не побоится пройти, не держась за перила, — тот почти взрослый.

   Крыльцо с двухскатной крышей манило нас, как тайное убежище. Мы забирались наверх, садились рядышком, болтали ногами и смотрели на улицу, чувствуя себя чуть-чуть выше всего мира. А потом кто-нибудь резко распахивал входную дверь, и по всему зданию разносилось знакомое: «Бум, бум, бум!». Дверь хлопала так громко, что, казалось, даже ноты в кабинетах вздрагивали. Если не придерживать её, звук летел по коридору, смешивался с мелодиями и становился частью нашей школьной музыки.

   Внутри пахло деревом, старой краской и чем-то неуловимо тёплым — наверное, тем самым уютом, который рождается там, где люди занимаются любимым делом. Деревянные полы поскрипывали под каждым шагом, будто сами подсказывали ритм. А в воздухе витал беспорядочный, но такой живой хор звуков: где-то баян выводил протяжную мелодию, в соседнем кабинете фортепиано спорило с гитарой, а из класса домры доносился тонкий, звенящий перебор. Все эти звуки сливались в один неповторимый гул — шум детства, наполненного музыкой.

   Печное отопление добавляло этому месту особого уюта. Зимой в коридорах становилось чуть прохладнее, но стоило зайти в любой кабинет — и тебя сразу обволакивало мягким теплом. Дрова хранились в сарае за школой, и иногда нам, ребятам постарше, доверяли помочь принести несколько поленьев. Это казалось почти взрослой ответственностью: ведь от нас зависело, чтобы в школе было тепло, чтобы пальцы не мёрзли над клавишами и струнами.

   Я помню каждый уголок той школы. Кабинет Анатолия Павловича Блинова — крайний слева, будто собранный из тишины и сосредоточенности. Рядом — кабинет Валентины Ильиничны Магеровой, где всегда пахло чаем и терпением: она умела так спокойно объяснять, что даже самая сложная нота становилась понятной. Справа — класс Марины Степановой, учителя по гитаре: там воздух был пропитан гитарными аккордами, и казалось, что даже стены умеют играть. А Владимир Николаевич Алексеев в своём кабинете будто хранил секрет особой музыкальной строгости, которая на самом деле была просто требовательной заботой о мастерстве.

   В другом крыле слева, окнами во двор, располагался класс сольфеджио — наше общее поле испытаний и побед. Здесь стояли парты, висела доска, а на стенах — таблицы с нотами и интервалами. Здесь мы впервые учились слышать музыку не только ушами, но и умом. Отсюда же открывался вид на сарай с дровами и простой деревянный туалет — не самые поэтичные детали, но они были частью нашей реальности, такой настоящей и живой.

   А ещё был тот маленький общий закуток между классом сольфеджио и кабинетом домры. Мы называли его «нашей гостиной». Здесь ждали уроков, шептались, делились новостями, иногда тихонько напевали то, что только что разучивали. Это было наше пространство тишины между музыкальными рутинами.

   Преподаватели казались мне тогда почти волшебниками. Спокойные, выдержанные, они будто знали какой-то особенный секрет, который позволял им извлекать из инструментов целые миры звуков. Я смотрел на их руки — как уверенно они нажимают клавиши, как ловко скользят по струнам, — и завидовал этому умению. Тогда я ещё не понимал, что за каждым красивым звуком стоит тяжёлый, упорный труд, часы повторений и терпение, которое сильнее усталости.

   Особенно дороги мне воспоминания о наших поездках по Локнянскому району. Мы собирались небольшой группой, грузились в автобус вместе с преподавателями и ехали в соседние деревни, чтобы дать концерт. Сценами нам служили сельские клубы, школьные залы. Волнение перед выступлением было огромным, но оно растворялось в первых аккордах, в улыбках зрителей, в ощущении, что мы дарим людям что-то важное.

   Сегодня той старой деревянной школы уже нет. Её разобрали, уступив место новой — кирпичной, двухэтажной, со всеми удобствами. Она, конечно, хорошая, современная, но в ней нет того самого запаха дерева и печного тепла, того громкого «бум» от двери, того скрипа полов, который будто сам подсказывал ритм.

   Но прошлое не исчезает бесследно. Оно живёт в памяти, в тех фотографиях, что бережно хранятся в альбомах. Листаешь их — и снова слышишь этот музыкальный гул, снова чувствуешь тот особенный уют. И понимаешь: школа не просто учила нас играть на инструментах. Она учила слышать мир, замечать красоту в простых вещах и верить, что труд и терпение способны творить чудеса.

Теперь, проходя мимо этого места, я улыбаюсь. Здесь жила музыка. Здесь жили мы..

ВЛАДИМИР ПЕТРОВ..