Художник на банкете

               

                Художник на банкете


На день рожденья подарил ей голый одуванчик
без пышной головы, без парашютиков летящих…
С его булавочной головки вчера слетели зонтики-иголки
и лишь остался аппетитный запах прекрасных ароматных лепестков,
готовых к чаепитию без сахарных кусков


Но голова у одуванчика пуста, намек на голову её, кому он сделал сей подарок
Цветок украден с горного хребта, где овцы любят трех овчарок,
Благодарят собак бараньим шашлыком,
а пастухи в овечьих телогрейках хранят тепло овчиною души
и строят временные шалаши из шкур овечьих и корявых палок


А у нее лицо, как носик хищной птички,
такими носиками вырывают гвозди, как отмычкой…
из пластилиновых истерзанных сердец, дрожащих словно новогодний холодец,
чтоб обязательно был розовый рубец, как новая черта для будущего изваянья…

 
Для Терпсихоры без музейных документов, но с выгодой и денежным акцентом,
Чтобы познать чужие водяные знаки и становиться референтом
в делах, где мертвый одуванчик обозначает ровно - «Ничего»
в пространстве зверских меркантильных выгод…
Молекулярно-аппетитных, дорогостоящих напыщенных столов
накрытых извращенных ощущений…
 

В том Тайном зале собирались «чумаходы», держащие перины в облаках,
зарегистрированных номеров немого вознесенья,
чтобы на кладбищах не прятаться в искусственных венках…
«Профессора» всех аморальных философий, дырявых душ в пакетах и грехах,
желающих набить желудки, немыслимой заморскою едой
под музыку и ресторанный вой…

 
Рожденных в ахинейской пустомёбе, умеющих звонить в бумажные звонки
в полнейшей немоте и глухоте от пузырьков шампанских наваждений
без угрызений совести, сомнений, о том, что совесть загрызет слегка   
И ощущать щекотку на запястье…, то не укус,
то нежность кожаного ремешка часов в камнях за миллионы,
которые скопились за сезоны от воровства всех предпоследних денег
добытых из чужой беды…


Он был влюблен в красивую картинку и запах фантастических духов,
Что испаряются и исчезают, но могут возникать и вновь, и вновь,
Что заражали все столовое пространство вокруг нее, а шлейф душил людей
От носа до фарфоровой звезды под самым освещенным потолком,
где зависает люстра с хрусталем, как старый и бессонный астроном
смотрящий в небо, чтобы что-то видеть…


В его художественной голове переполох, где всполошилось всё,
что шевелилось, и он готов был падать ниц…
Он будет грызть и локти, и колени, и сухожилия поломанных ключиц
И он прочел ей надпись о себе в потемках Пирамидных лабиринтов,
где слышен запах всех духов из гиацинтов…
О том, что он дружил с Хеопсом и азбуку ему преподавал
Он в теневую даль её позвал…, туда, где рвут воображенье               
три неизвестных языка - суаму, хокко и таинственный хакка…


Шпинель на шее, малахит весь в бриллиантах, чтоб зависть удавила сразу всех
мир зависти велик до лунных горизонтов, где новый горизонт всегда открыт…   
А на столе икра морского крокодила, сайгаки из пампасов,
залиты выжимкой тройной из ананасов, мозги верблюда, три горба,
жирафья шея и даже целый метр от хобота слона,
из вымени коровы щупальце торчит головоногого моллюска осьминога,
кабаньи уши все в кленовом соке, и соты диких пчел залиты коньяком
«Бартоломью Конкеско Альбиом», которому уже сто сорок лет,
а может быть и даже больше…


Наяды в зале - вовсе не наяды, а так - портальный «вагинарий»
чужих миров бессмысленный портал,
Он воровал картины у голландцев и мастерски все подписи менял
А вычурность людей тревожных он слышал и прекрасно понимал
И падал свет его профессии на тень, на тень ее фигуры безупречной…


Он вслушивался в шорохи её припудренных морщин, а по глазам он слышал
звук сердечный, отсчитывая промигание ресниц, запоминая очертания глазниц
Она успела замарать салфетку и бросить на пол губ помадовый узор,
Как будто бы извечный светофор для тараканов, муравьев и пауков
всегда внизу куда-то пробегавших…


И эта мимолетность с призрачным концом, с вакансией для всяких вакханалий,
где гибкость принципов молчит вдвойне…,
нанизана на вертеле желаний пространства оптимальных вариантов
до первого вмешательства извне…
Художник был не злой, высокомерный, но вполне обычный
Он подарил ей увядающий цветок, а в том цветке она была лишь лепесток…