Дядя Слава. Ельцы и таймени

Молодой специалист на первом году работы после института носит слегка обидное прозвище «Студент», которое означает, что нужно ещё многому научиться, чтобы стать полноценным специалистом. Ленинградский Горный готовил хороших специалистов, и это прозвище мы носили недолго, до первой серьёзной самостоятельной работы. Но вначале я тоже был Студентом.
Наша экспедиция в этот сезон нашла проявление олова, и для его оценки требовалась сертифицированная методика определения содержания металла в руде рентген-радиометрическим методом. А я как раз подрабатывал на кафедре именно по этому профилю. И это всё свалили на меня.
По этому же поводу я полетел в Ленинград, в Рудгеофизику, получать аппаратуру.
Когда летел обратно, купил в самолёте десять катушек отличной японской лески, о которой раньше только слышал. Начинались весёлые 90-е, и торговля расцветала повсюду.
Придя в контору экспедиции, я раздал леску бывалым рыбакам — старым геологам и геофизикам. Чем заслужил некоторое уважение.
Дней через десять ко мне подошёл дядя Слава Гришунин и предложил поехать на подлёдную рыбалку на речку Чёрная. Я согласился. Узнал у бывалых, как там ловят, приготовил удочки, тесто для наживки и посылочный ящик вместо рыбацкого чемодана.
Выехали затемно. Рыбалка предполагалась ночная. Добирались до речки часа два. Красная «Нива» медленно ползла по разбитой дороге в ночь между чёрных деревьев, которые освещались жёлтым светом фар на пару секунд и снова исчезали в темноте.
Но вот и речка. На поляне возле берега — несколько машин и самодельных снегоходов-болотоходов — творчество местных кулибиных. На береговом склоне — землянка. В землянке рыбаки, то ли уже уставшие от рыбалки, то ли ещё собирающиеся рыбачить, пьют водку.
По натоптанной тропинке спустились на лёд. Почти на ощупь двинулись дальше. В темноте, словно светлячки, светились многочисленные огоньки — это рыбаки подсвечивают лунки, кто фонариком, кто свечкой в банке. Пришли на место. Дядя Слава забурился возле крутого берега, на глубине. Я присмотрелся к месту. Зимой ночи никогда не бывают абсолютно тёмными, и вскоре стали видны контуры берегов с нависшими над ними елями, изгиб реки и силуэты рыбаков с маячками огоньков. Прикинув, где течение отбивается от берега, закручивается и замедляется, я просверлил две лунки для удочек и одну в пол льда, в неё я поставил стеклянную банку с зажжённой свечой. Насадил тесто и начал рыбачить. Пока возился со второй удочкой, кивок на первой дрогнул и нагнулся. Я подсёк, и на льду запрыгал хороший елец. Не успел я снять его с крючка, как затрепетала вторая удочка. Секунда — и на льду уже два ельца. И поехало! Одну за другой я вытаскивал бойких серебристых рыбок. Клевало так, что пришлось убрать вторую удочку. К рассвету клёв стал стихать, и я опять наладил вторую удочку. На льду уже лежала большая куча рыбы. Я собрал её в два больших пакета и пошёл посмотреть, как там у дяди Славы. За бешеным клёвом я совсем про него забыл.
— Как дела? — спросил я, подойдя к нему вплотную. Он рыбачил метрах в двадцати от меня. — Шестнадцать, — не поворачиваясь ко мне, ответил дядя Слава. — А у тебя? Я прикинул, что должно быть где-то 10–12 килограммов. Так и сказал, высматривая рыбу у дяди Славы. Около него на льду лежала небольшая кучка ельцов. «Наверное, в машину унёс, чтобы не дразнить рыбацкое общество», — подумал я, удивившись добычливости дяди Славы. — Дядя Слава, а где твоя рыба? — спросил я. — В машину, что ли, унёс? — Да вот она! — гордо ответил он, поворачиваясь ко мне, и показал на кучку рыбы. — Учись, студент!
И только тут я обратил внимание, что удочки у дяди Славы предназначены уж точно не для ельца. Толстая леска, поплавок из бутылочной пробки. Никакой японской жилкой, подаренной мной ему, тут и не пахло.
— Дядя Слава, у меня не десять штук, а десять килограммов! — Врёшь, студент, показывай! — воскликнул дядя Слава, и мы подошли к моим удочкам. Возле лунок стояли два пакета, полные рыбы. Обе удочки дёргались. На них сидела рыба. — Как это ты сумел? — завистливо ворчал дядя Слава. — Я сейчас здесь пробурю. — Не надо бурить, лови на мои, я уже нарыбачился, — сказал я и стал рассказывать о том, как выбрал место, учитывая течение реки. Что самое главное — это снасть. Леска должна быть тонкой, мормышки — маленькими. Дядя Слава слушал вполуха, дёргая то одну, то другую удочку. Видимо, на кивок он рыбачил впервые. Тем не менее за несколько минут он всё же вытащил несколько ельцов. В итоге запутал обе удочки, и мы закончили рыбалку.
Рассвело. Чёрный сказочный лес посветлел. Дядя Слава прогревал свою «Ниву», пинал колесо и всё смотрел на мои пакеты. — Вот, бабка опять будет ныть: ездишь, бензин тратишь, рыбы не ловишь, — ворчал он. Я отдал ему один пакет. Дядя Слава заметно повеселел. Всю дорогу до дома рассказывал забавные истории про рыбалку. Я слушал невнимательно, от бессонной ночи смыкались глаза, и я снова видел, как перед глазами качается кивок и блестит огонёк свечи. Почти все басни дяди Славы я пропустил мимо ушей, запомнил только одну:
Дело было лет двадцать назад, в начале осени. Шли мы маршрутом вдоль речки, — рассказывал дядя Слава. — Я и рабочий-татарин. Остановились на речной косе пообедать. Рабочий распалил костёр и поставил на огонь котелок. Я сел дописывать заметку в пикетажку. Смотрю — летит утка и заворачивает прямо на нас. Крутнулась и села на воду под дальний берег, на глубину. А у меня ружьё пулей заряжено, на всякий случай, от медведя. Полез за дробовым патроном. Пока возился, смотрю, а утки нет — нырнула. Только круги по воде. Удивился я и продолжил писать. Смотрю — вторая утка летит и опять под тот берег. Я за ружьём. И опять не успел. Утонула утка. Я глядел-глядел, где вынырнет. Даже встал. А тут солнышко из-за тучи, и всё дно в реке до камушка видно. Гляжу, а под дальним берегом, под самым яром стоит здоровенный таймень, килограммов двадцать, не меньше. Стоит, плавниками красными шевелит. Это он уток моих и схарчил. Я в рюкзак, у меня там на рогульке леска с блесной. Достал, забросил. Первый раз не долетела блесна. А на второй раз — прямо к его морде. Он незаметно так заглотил блесну и стоит, не двигается. Я поддёрнул для верности и потащил. Леска толстая, выдержит. Еле тащу. И всё отхожу от воды в берег. Не могу, упирается таймень. Кричу татарину: «Помогай!» Повернулся я к воде спиной, рогулину на плечо и в берег. Вроде пошло. У меня глаза вылазят от натуги, галька из-под сапог летит. Не движемся. Оборачиваюсь, а татарин сидит на таймене верхом, обхватил рыбью голову — душит. Оказывается, я тайменя с татарином уже метров пять по гальке волоку… Вот это была рыбалка! Не то что эти твои ельчики…
На следующий день, заходя в курилку, слышу — дядя Слава травит байки. Остановился послушать. — Так вот, — продолжает дядя Слава, — я и говорю студенту: «Куда сверлишь?! Бери правее, там „отбой“ и омуток будет. А я рядом». И как давай таскать! Два ведра отборных ельцов! Утром смотрю, а у студента десять штучек всего-то на льду. Я дал ему свою удочку, тут он сразу поймал штук десять. Перепутал все мои удочки. Толик Юрин, мой сосед по общежитию, заметил, что Андрей (то есть я) вчера привёз целый пакет рыбы. — Так эту рыбу я ему и дал, — гордо сказал дядя Слава. Он не видел, что я стою у него за спиной. «Вот это сказочник!» — думал я, выходя из курилки. Наша история с ельцами и рядом не стояла с историей про тайменя.
Мы ещё пару раз ездили с ним на рыбалку, но как то скучно, не интересно. Да, после этого случая дядя Слава перестал называть меня студентом.