Шерстяное дело

Я тогда жил в Жулебино. Работал в журнале «Овцы, козы, шерстяное дело». Устроил меня туда приятель — я остался без работы по глупым обстоятельствам.

Услышав название, моя долго смеялась. Представила мою волосатую грудь.

А что? Я же настоящий мужик. Раньше другим нравилось.

Я хотел сострить насчёт её бидонов. Вовремя тормознул.

Для души писал рассказы. Короткие. Печатали редко. Платили ещё реже. Моя была недовольна.

Сегодня она ушла, не дождавшись, пока проснётся моя оболочка. Мозг-то проснулся. Но вставать не хотелось.

Я залез в кабинку и принял душ. Там же и поссал, хотя мне кое-кто говорит, что после долго воняет. С чего бы? Вода всё уносит в трубу.

Поел колбасы. Выпил кофе. Хотелось пива. Еле сдержался. Зря — вышел за сигаретами и встретил Серёгу.

Серёга уже с утра был пьян и счастлив.

— Представляешь, — ликовал он, — нашёл в пиджаке заначку. Хватит на пол-литру. Это ли не восторг?

— Малый.

— А большой бывает?

— Бывает. Только за него потом стыдно.

Пошли ко мне. Я ограничился двумя рюмками. Остальное приканчивал друг. Он в сотый раз рассказал, как его выгнали. Я в ответ поныл про толстые журналы.

Потом Серёга хмыкнул:

— Знаешь, что самое приятное? Когда никто не достаёт. Ни работа, ни жена, ни тёща.

— Знаю. Я про это и хочу написать.

— Дурак, — сказал Серёга. — Зачем описывать? Надо пользоваться.

Он допил. И нечаянно вспомнил, что его посылали не за бутылкой, а за картошкой. Вздохнул и поплёлся к своей. Опять через магазин.

Я сел за стол. Давно собирался написать о счастье. Тема скользкая. Большое счастье всегда с подвохом. Либо чужое, либо скоро кончится.

А малый восторг рядом. Скажем, утром лежишь, слушаешь, как сосед ругается — у него свихнулась дрель. Визг сверла раздражает сильнее матерных слов. И думаешь: у человека горе, а тебе хорошо. Нехорошо так думать. Хорошо.

Или дождь. Дождь — скажешь, несчастье? Это как посмотреть. Можно никуда не идти. А если идти, то под дождём ты уже не прохожий, а герой.

Строчки сегодня не рождались.

Отправился на кухню. Заварил чай. Травяной. Жидкий, как мои надежды. Пил и думал: вот умру — что останется? В литературном смысле. Несколько фраз. Может, кто-нибудь скажет: «Он умел радоваться мелочам».

Позвонила моя.

— Ты поел?

— Да.

— Что?

— Что было в холодильнике.

— Ясно. Опять пельмени жрал.

— Как ты догадалась?

Она помолчала.

— Что-то слог у тебя спотыкается. Пил?

— Что ты!

— Серёга не заходил?

— Уже неделю не видел.

— Ладно. До вечера.

Я представил, как она придёт, недовольно принюхается. Может, повезёт, и ночь пройдёт в нежности. Ночная нежность — тоже малый восторг.

А то, что мы любим друг друга, — терпение. Счастье — терпение плюс брызги малого восторга.

Надеюсь, Танька потерпит, пока я окончательно не брошу. А восторга я ей набрызгаю.